– Ой, я не знала, что вы переодеваетесь… – Она попятилась, от волнения поправляя голубую маску на лице.

– Н-н-ничего… бывает… – успокоил ее я, прячась за ширму, в точности как у Алексея Константиновича:

– Простите, простите, – зарделась девушка.

– Ничего страшного. Это телевидение, а тут всякое случается… Вы кого-то ищете, синьорина?

– Вас.

– Меня? – удивился я, почему-то вспомнив внебрачную дочь, явившуюся к Котомкину. – Не ошибаетесь?

– Вас-вас, честно! Я сегодня вместо Маши.

– А что с ней?

– Легла на сохранение.

– Ах, ну да, разумеется! Пора бы уж… С такой интоксикацией вообще из дому выходить нельзя. А тут еще ковид…

Наша постоянная гримерша Маша Колпакова в последние дни, работая, напирала на меня своим большим животом, а я от неловкости задавал глупые вопросы: не тошнит ли от мужа, не шевелится ли плод во чреве…

– Почти нет, весь в папу… – отвечала она. – Этот как пятнадцать лет назад залег на тахту, так и не шелохнется.

Странные все-таки существа женщины: родить от мужчины, которого презираешь, это как заказать себе надгробный памятник из прессованных фекалий. Но ведь рожают, и детишки иной раз хорошие получаются. У Маши это будет второй ребенок.

– Вас как зовут, красавица? – просил я.

– Надя.

– Очень приятно, Наденька. А меня…

– Всеволод Иванович.

– Откуда знаете?

– Ну как же, вас вся страна знает!

– Не преувеличивайте! – самодовольно смутился я, ибо скромность – это всего лишь первая стадия мании величия. – А если серьезно?

– Моя мама училась с вами на одном курсе.

– Что вы говорите! Неужели? Не может быть…

– Честно! Мама всегда радуется, когда вас показывают. «Смотри! Это наш Севка Ригин!» Она с ума сойдет, когда расскажу, что сегодня вас рисовала.

– А как зовут вашу маму? – поинтересовался я, выходя из-за ширмы в элегантных серых брюках.

– Людмила Сергеевна. Помните?

– Как же! Конечно! – бодро соврал я, мысленным взором окидывая наш курс, девичий по преимуществу, как и любой филологический коллектив.

– Странно, что не помните, – вздохнула Надя. – Мама говорит, что вы с ней очень даже дружили, а потом вас из-за хвостов в армию забрали. Верно?

– Верно. У нас вообще был дружный курс. Мы до сих пор иногда встречаемся.

– Давайте лучше начнем, а то не успеем!

– Давайте, – согласился я и сел в кресло. – А чем ваша мама занимается?

– Сначала работала в школе, теперь на заслуженном отдыхе – репетитор. У бывших учителей пенсии сами знаете какие…

– Да, просто безобразие! – кивнул я с гневным равнодушием обеспеченного человека. (Мысль о том, что сам скоро могу остаться без дома и без денег, пока еще не укоренилась в моем мозгу.)

Надя, встав позади кресла, некоторое время меня разглядывала с тем строгим вниманием, какое бывает у парикмахеров и гримеров. Они смотрят на твою голову, как архитекторы на жуткую халупу, которую надо бы снести до основания, но нельзя, все-таки памятник культуры, а можно лишь обновить крышу и пристроить пару затейливых башенок. Наши взгляды в зеркале встретились и на мгновение словно срослись, точнее, проникли друг в друга. Я ощутил странное стеснение в висках, она же растерянно улыбнулась и откинула со лба светлую прядь. За полтора года масочного режима, когда пол-лица у людей скрыты, мы, кажется, научились внимательнее смотреть друг другу в глаза, угадывая, прочитывая то, что раньше узнавали из мимики. Но все равно: человек без улыбки – это кактус без цветка.

– Хорошие у вас волосы. Густые. Мой папа – он ваш ровесник, а уже совсем лысый, – сказала она, покачав головой. – Это, наверное, потому, что военные все время в фуражках ходят. Голова потеет. Он на пенсии. Теперь автостоянку охраняет.

– А как фамилия вашей мамы?

– Сейчас Писаренко, а до этого она была Кравцовой.

– Ах, ну да, ну конечно, конечно… – кивнул я, так и не вспомнив однокурсницу Людмилу с такой фамилией. – А вам кой годик?

– Скоро двадцать пять… – по-старушечьи вздохнула гримерша.

Надя повязала мне вокруг шеи капроновый «слюнявчик» и развернула на столешнице кожаную скатку, там, в кармашках, чего только не было: кисточки, щеточки, ножницы, пинцеты, пудреницы, расчески, щетки… Сначала девушка осторожно кусочком поролона нанесла на мою кожу тон, потом взяла самую большую кисть, макнула в пудру цвета какао и обмахнула мое лицо. Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и подумал о том, что было бы страшной глупостью на старости лет насмерть влюбиться в такую вот молодую женщину. «О девочка безрунная моя!» (Эфрос.) О чем я думаю, жалкий, озабоченный полупенс! Как не стыдно! Это потому, что Слава не отвечает, а проклятый «Елды-батыр» делает свое гнусное дело. «Таились семена греха в его крови…» (Херасков.)

Мы снова встретились с Надей взглядами в зеркале, и она покачала головой, словно догадываясь, о чем я думаю. Какой позор на старости лет!

– У вас сейчас лицо было счастливое, как у спящего ребенка. С вами работать – одно удовольствие. Я недавно Поленова рисовала. Это жуть в полосочку!

– Как вы сказали? – вскинулся я.

– Сидите смирно! Жуть в полосочку. Лицо у него – как лунная поверхность. Такое ощущение, что не гримируешь, а шпатлюешь…

– Это, наверное, от плохого грима. Он же с детства на телевидении.

– Скорее, от природы. А знаете, мой отец почему-то к вам маму ревнует, когда она перед ящиком охает и кудахчет. Он терпеть не может телевизионных болтунов и балерунов. Особенно балерунов.

– А вы?

– Я? Я телевизор почти не смотрю. Только фигурное катание. Занималась в детстве. Папа ругался, когда бросила, он мечтал, что я тоже буду плакать на пьедестале под звуки гимна, как Ирина Роднина. Бровки подровняем?

– На ваше усмотрение.

– И знаете, что интересно: к первому мужу он маму почему-то не ревнует и к моему брату, хотя он ему не родной сын, всегда относился очень хорошо. А к вам ревнует. Вот такая загадка! Колитесь – целовались с мамой?

– Погодите, Наденька, погодите, не так быстро! Значит, она Кравцова по первому мужу, Писаренко по второму. А как ее девичья фамилия?

– Парфенова.

– Мила?! – Я аж подскочил в кресле.

– Ну да – Людмила Парфенова.

– Снимите маску!

– Нам нельзя – могут уволить.

– На минуту! Никто не узнает.

– Ладно… Пожалуйста… Вот…

Да, это была дочь Прфеновой: те же губы, тот же подбородок, но вот глаза, видимо, отцовы…

– А что стало с ее первым мужем? Он был, кажется, тренером?

– Заслуженный мастер спорта. Откуда вы знаете?

– О том, что у нее роман с тренером, знал весь курс. Она от него потом ушла?

– Почему ушла? Нет… Валерий Петрович умер от инфаркта, он же был старше мамы почти на двадцать лет и очень переживал, что взрослые дети после развода от него отвернулись. Бровки подчерним?

– Угу… У них был сын?

– Почему был? Он и есть. Мой, как это… все время путаю… единоутробный брат.

– И сколько же они прожили?

– Андрею было одиннадцать, когда Валерий Петрович умер. Волосы на ушах режем?

– Опять отросли?

– Не переживайте, такое у всех мужчин к старости бывает… Ой, извините!

– За что? Это горькая реальность.

– Мама правду говорит: кудри у вас роскошные даже в таком возрасте! – вздохнула Надя. – Всё назад?

– Да, и если можно, щеткой, а не расческой.

– Конечно! Кудри расческой нельзя. Лакернём для надежности?

– Можно. А сколько сейчас Андрею?

– Тридцать семь.

– Сколько? – Я задохнулся в сладком и липком аэрозольном облаке.