Дело было так. Прибыв в Москву из Грузии, а точнее из Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики, после окончания 1-й тифлисской мужской гимназии Бесик подал документы на филологический факультет и стал студентом, так как в ту пору представителей народов, угнетенных самодержавием, принимали в вузы, считай, без экзаменов. Если поступал инородец, чей папаша до революции был негоциантом, раввином, кавказским князем или баем, брали без вопросов, несмотря на эксплуататорское происхождение, зато русскому дворянчику или поповичу, даже самому захудалому, сразу давали от ворот поворот. Так разоблачили и погнали из университета Варлама Шаламова, хотя его отец принадлежал к раскольникам-обновленцам, верным союзникам большевиков. Впрочем, Арамишвили нацменом являлся только по отцу, горскому князю, работавшему, как большинство тамошних аристократов, сапожником, а вот его мать была дочерью русского урядника. Родители познакомились, когда она принесла в мастерскую для починки свои туфельки. Сраженный ее красотой, князь-сапожник нарочно не до конца вбил гвоздик в самом интересном месте, чтобы девушка явилась с претензиями. Так у них и сладилось…

Запылившись в пути, молодой тифлисец, прибыв в столицу, отправился в баню помыться: ванные в квартирах были тогда только у наркомов, командармов, академиков и нэпманов. Пока он охаживал себя в парной веничком, шайку у него, конечно, попятили, и бедняга в поисках свободного тазика выскользнул из своего дешевого разряда, заплутал в роскошных золоченых коридорах, а проходя мимо люкса, услыхал смех, доносившийся оттуда, и разобрал забавные стихи:

Простодушный и напористый, как большинство молодых провинциалов, Бесик осторожно раздвинул тяжелые бархатные портьеры, заглянул в «нумера», обнаружив там стол, ломившийся от пивных кружек, бутылок водки, тарелок с простой, но питательной закуской, как то: сельдь, посыпанная зеленым лучком, ливерная и кровяная колбаса, нарезанная с мужским размахом, белые грузди, купающиеся в драгоценной слизи, нарубленное кубиками сало с прожилками, а также чугунок с дымящейся картошкой в мундире. О пупырчатых соленых огурчиках, калиброванных, как винтовочные патроны, даже не говорю. Вкруг всего этого изобилия сгрудились полдюжины молодых мужичин в накрахмаленных простынях, повязанных на античный манер. Возглавлял трапезу тучный носатый брюнет. В отличие от других, на его мокрых волосах красовался венок, свитый из сухой лаврушки, нанизанной на золотой шнурок. Председатель банного пира (это и был блистательный Давид Эсмархов) как раз поднял кружку с пенным пивом, призывая соратников сделать то же самое. Вдруг он заметил голову, проникшую между портьер.

– Подслушиваешь, незнакомец? – дружелюбно спросил Давид.

– Просто слушаю… – не растерялся провинциал.

– По службе или из любознательности?

– Из любознательности. Я, знаете ли, тоже не чужд…

– Ну тогда – заходи!

– Неловко как-то.

– А в чем дело?

– Я ведь наг.

– Ну, в бане это в порядке вещей.

– Даже не знаю…

Но тут к нему с криком «Гражданин, вернитесь в свой разряд!» бросился бдительный пространщик. Делать нечего, Бесик решительно шагнул в люкс, как из-за кулис – на сцену.

– Ну-с, нечуждый незнакомец, – усмехнулся председатель, внимательно осматривая низенькую, начавшую оплывать фигуру кавказца. – Как зовут?

– Бесик.

– Как? – засмеялись члены артели.

– Бесарион.

– Другое дело. Пива хочешь?

– Хочу, – облизнулся приезжий: денег с собой он не взял, предупрежденный, что в московских банях немилосердно воруют.

– Тогда удиви нас, если сможешь! Но предупреждаю: это непросто.

Стихари с недоверием посмотрели на голого коротышку. Тот напыжился, привстал на мыски, словно вырос, и громовым зычным голосом, рубя воздух кулаком, начал:

Теперь вся компания смотрела на него как завороженная. Коротышка не только словно стал выше, он декламировал «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» громовым голосом горлана-главаря, даже лицом напоминая большеротого, крупноносого поэта-футуриста, с которым все собравшиеся были коротко знакомы. Бесик однажды видел его наяву, когда тот приезжал в Тифлис и выступал со стихами в переполненном театре имени Руставели. А передразнивать и подражать тифлисец умел сызмальства. Дар! Неведомый провинциал артистично добасил знаменитые стихи до конца:

Словно в подтверждение высокой миссии поэта, он отлепил дубовый листок, приставший к голой ляжке, и подбросил его в воздух. Все захохотали и смеялись до слез.

– Наш! Наш! Талант! – радостно заорала компания.

– Человек! – зычно крикнул Давид. – Пива новому стихарю!

Так Бесик влился в дружную артель. Более того, его устроили сотрудником в журнал «Щегол», возглавляемый Эсмарховым. Студент стал всеобщим любимцем, правда, пока еще с правами младшего соратника на побегушках. Однажды Давид дал ему десять червонцев и отправил в Столешников, там Бесику, взяв деньги, вручили засургученную коробочку, прибывшую накануне с Дальнего Востока. Изнывая от любопытства, он доставил ценную бандероль в редакцию, и главный стихарь дрожащими руками распечатал при нем посылку, осторожно вынул оттуда золотой наперсток для шитья, осмотрел со всех сторон и горько вздохнул:

– Не то!

– Обманули? Подделка? Латунь? – встревожился Арамов.

– Почему латунь? Золото! Но не в этом дело…

– А в чем же?

И тогда студент впервые услышал историю пропавшей пушкинской реликвии, а главное – он узнал, что обладатель легендарного «наноготника» получает вдохновенный литературный дар, чего ему-то как раз и не хватало. Стихари, поняв, что Бесик, будучи прекрасным рассказчиком, – писатель никудышный, стали относиться к нему с обидным небрежением: принеси из набора гранки, сбегай за семгой в Торгсин, передай любовную записочку смазливой машинистке… Оскорбившись, он задумал взять реванш и загорелся страстным желанием отыскать наперсток – для себя. Бесик окончил университет, стал печататься под псевдонимом Арамов, его опусы на фоне того, что лепили ударники производства, призванные ради классовой свежести в литературу, выглядели вполне сносно, их даже похваливали в прессе, и Арамишвили подал документы в Союз советских писателей, только что созданный по настоянию Горького…

Однако сначала в «Литературной газете», а потом и в «Правде» появились разгромные статьи «Над кем глумятся стихари?» и «Враги советского детства». Это теперь критическая брань на вороту не виснет, хотя, конечно, обидно, но в те годы за разносом в печати следовало суровое осуждение на собрании товарищей по ремеслу, а если этого было недостаточно, начинались аресты. Стихари, включая Арамова, вскоре очутились на Лубянке, где их обвинили в создании под видом литературной артели контрреволюционной организации, планировавшей убийство вождей. Чушь, конечно: все они были комсомольцами или даже членами ВКП(б). Последним взяли Давида, ему покровительствовал могучий Платон Керженцев, но и он ничего не смог сделать, когда его самого с высоких постов низвергли в Большую советскую энциклопедию. Всех артельщиков сослали, посадили или поставили к стенке, лишь следствие по делу Арамова прекратили за недоказанностью. Шептались, его спас земляк Лаврентий Берия. Эсмархова расстреляли последним, в 1941-м, когда умер от сердечного приступа Керженцев.

По литературным углам потом долго гадали, кто же погубил «красных стихарей». Ходили мутные слухи, будто в НКВД поступил пространный и убедительный донос, его приписывали критику Люсичевскому, он не раз громил в печати смешливых артельщиков «за глумление над советской действительностью» и консультировал органы по литературным вопросам, например в деле обэриута Николая Заболоцкого. В семидесятые годы Люсичевский возглавлял издательство «Советский писатель», и щепетильные авторы, хлопотавшие там за свои рукописи, во время аудиенции исхитрялись по-всякому, лишь бы не пожать директору руку, якобы обагренную кровью.

Но это, как говорится, «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». И вдруг некоторое время назад, видимо, к 125-летию со дня рождения Давида Эсмархова и к 80-летию со дня его гибели, на сайте ФСБ рассекретили многостраничный, дотошный донос на «Артель стихарей» за подписью… Кого бы вы думали? Бесариона Арамишвили. Вот так новость! Те, кто разбирается в вопросе, ахнули, хотя сенсация так и не вышла за узкий круг специалистов, занимающихся советской литературой 20–30-х годов. Народ Бесика успел подзабыть. Слава – продукт скоропортящийся. Вот если бы выяснилось, что Хазанов при коммунистах стучал на Жванецкого, совсем другое дело: сенсация! Манана Бесарионовна, как и подобает возмущенной дочери, уверенная в том, что это гнусная подделка, помчалась на Лубянку – жаловаться. Ее принял заместитель председателя и дал ознакомиться со всем делом: там в папке кроме доноса имелись еще пространные, с цитатами свидетельские показания Арамишвили, заверенные его подписью.

– Значит, папу пытали, – шептала и плакала она, вернувшись на работу.

– Всех пытали, – зачем-то брякнул я и поймал на себе ее ненавидящий взгляд.

«АРТ-канал», конечно, не мог пройти мимо юбилея великого Эсмархова, и на программу «Круглая дата» позвали в студию самого главного специалиста по стихарям профессора Сэма Робски, вызванного аж из самого Оксфорда. Я поздравил его с тем, что королева возвела маститого литературоведа в рыцарское достоинство, хотя родом он был из Одессы, и мы подробно поговорили о вкладе артельщиков в борьбу с тоталитаризмом и соцреализмом. Точнее, корифей вещал, а я внимал, вставляя вдумчиво-глуповатые вопросы, как положено опытному ведущему, и все ждал, когда же, наконец, он упомянет сенсационный донос на сайте ФСБ, потрясший научные круги. Однако сэр Робски виртуозно, как наперсточник с Привоза, петлял вокруг да около, напирая на нетипичную сексуальную ориентацию Эсмархова, много лет преданно любившего поэта Леву Ласкина, переводившего для «Щегла» лимерики:

– Но кто же, кто же все-таки погубил «красных стихарей»?! – воскликнул я. – Надеюсь, науке это теперь известно?

Роз-Мари, стоявшая за оператором Сансарычем, показала мне большой палец.

– Это было известно всегда, – горестно вздохнул профессор. – Его погубила жестокая и подлая эпоха, «век-волкодав»…

– Но у каждой подлости есть имя!

– Да, и это имя – Сталин. Давно не стало мастера, но с нами остались его стихи, такие, например:

– Спасибо, Семен Яковлевич, за интересную беседу! – подытожил я. – А если вы, дорогие телезрители, захотите выяснить, кто же именно помог Сталину погубить Давида Эсмархова и всю артель, советую заглянуть на сайт ФСБ, где публикуются рассекреченные архивы. Вас ждет удивительное открытие, как если бы вы узнали, что главным браконьером Африки оказался не Бармалей, а … доктор Айболит.

За такую концовку Роз-Мари показала мне два больших пальца и отправила воздушный поцелуй, который я поймал и прижал к сердцу. Если бы мы были в прямом эфире, то зрители бросились бы в интернет и обнаружили там донос Арамова, но мы, как обычно, записывались, и, конечно, мою последнюю фразу при монтаже убрали по приказу Мананы, согласованному с Доном. Так, ничего не добившись, я нажил себе лютого врага, а донос все равно вскоре убрали из Сети, чтобы не бросать тень на добропорядочных пушкинистов.