Не дозвонившись, я спустился вниз. На кухне Артем жрал борщ, щедро покрошив туда чеснок: после своих пробежек он всегда ест «первое». Если бы я был моей дочерью, то заставлял бы его потом целый день ходить в респираторе или, еще лучше, в противогазе, чтобы заодно и рожу не видеть. Замужество дочери – террористический акт против отца, так считал Фрейд, и я с ним полностью согласен. Но зять – это объективная реальность, данная нам в неприятных ощущениях, и с ней приходится считаться.

– Твое барахло в прихожей? – сурово спросил я.

– Мое.

– Убери!

– Без вопросов.

– А машину почему не помыл?

– Послезавтра ливни обещали.

– Понятно… – пробормотал я, обезоруженный такой предусмотрительностью.

Ницше высунулся из-под скатерти и посмотрел на меня карими просящими глазами, я в ответ показал кулак, и пес, все поняв, скрылся. Сидеть под столом он приохотился еще щенком, так как Зинка тайком подкармливала его котлетами и сосисками. Отвадить ризена от этой дурной привычки не смог даже специально нанятый собачий тренер. В конце концов мы смирились с тем, что во время питания у ног постоянно шевелится нечто теплое, шерстяное и вздыхающее, а из-под скатерти время от времени выныривает лохматая морда с пастью, как у некрупного динозавра. Зато на иных гостей это производило неизгладимое впечатление, пугало до полной утраты аппетита, и некоторые перестали откликаться на наши приглашения.

Я налил себе еще одну чашку кофе и разогрел в микроволновке остатки вчерашней овсянки, сдобрив кашу ложкой башкирского меда, его мне из Уфы привозит моя приятельница Дарина Алимовна. Познакомились мы с ней давным-давно, еще до Славы, на научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения Аксакова-старшего. Я приехал с докладом «Иван Аксаков и Александр Блок: странные сближенья». Она же делала сообщение «Аксаков во главе Константиновского межевого института». После пленарки мы разговорились, погуляли по городу, она, как заправский экскурсовод, показывала мне достопримечательности Уфы, потом пригласила в гости на чай с настоящим липовым медом. «Пчелиный дар благословенный» (не помню кто), вероятно, в силу натуральности ударил нам в голову, и мне пришлось впервые изменить Инь. Своей новой знакомой я дал прозвище Клио, имея в виду, во-первых, профессию историка, а во-вторых, некий излишек ее дамской анатомии, про который из скромности умолчу. Дарина была немного старше меня, полукровка: отец – башкир, мама – русская. Дочь от первого, неудачного брака жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Клио недавно защитила диссертацию и работала научным сотрудником в Доме-музее Ленина.

Наша связь с редкими встречами во время ее командировок в Москву длилась довольно долго, потом Дарина вторично вышла замуж и предложила наши отношения перевести из постельного в дружеский режим, я охотно согласился, так как в ту пору увлекся Славой. В последний раз мы виделись с Клио буквально на днях, посидели в кафе около Красных Ворот, повспоминали лихие девяностые и с удивлением обнаружили, что намедни исполнилось тридцать лет нашему знакомству. Я шлепнул себя, забывчивого, по лбу, сбегал в ближайший цветочный магазин, преподнес ей букет алых роз, а на прощанье поцеловал «сморщенную руку, что ручкой нежною была…» (Евгений Винокуров.)

Чтобы не угваздаться кашей, я повязал вокруг шеи полотенчико и сел рядом с Артемом, шумно высасывавшим мозговую кость, извлеченную из борща. Некоторые люди употребляют пищу настолько некрасиво, что их надо отправлять на принудительные курсы пристойного питания. Вдобавок к жадным всхлипам зятя вчерашняя каша, даже приправленная медом, огорчила мои вкусовые рецепторы.

– Вроде бы пахнет оладьями? – предположил я, превозмогая чесночный дух.

– Да, теща испекла.

– Надо попробовать.

– Она сказала – Павлику. Он любит.

– Все любят.

Я поднял крышку фаянсовой блинницы (настоящая гжель, подарок жене к 8 Марта), деликатно подцепил вилкой из промасленной стопки пару ноздреватых солярных символов. Зять последовал моему примеру, но был не так скромен в желаньях, а затем еще ухнул в тарелку полбанки липового меда, который Клио привезла мне с мемориальным намеком на нашу первую близость. Странный все-таки парень Артем, словно бы ему из башки удалили какой-то мозговой аппендикс, ведающий чувством меры.

…Однажды за ужином Вера как бы между прочим сообщила, что познакомилась в интернете с перцем под ником Гепард, сначала они переписывались, потом встретились, и он не вызвал у нее отвращения, как обычно случалось прежде с другими мужскими экземплярами, а это по шкале оценок нашей привереды почти похвала. Мы с Инь, давно понимая друг друга без слов, переглянулись, предчувствуя перемены.

– Кто кому написал? – спросила жена.

– Конечно, он мне. Ему понравился мой ник, тоже на «Г» начинается.

– А какой у тебя ник? – поинтересовался я.

– Гингема – пора бы запомнить.

– А нормальное имя у него есть?

– Артем.

– Сколько ему лет?

– Тридцать.

– Не мальчик. Чем занимается? – полюбопытствовала Инь. – Рукастый хоть мужик?

– Ясное дело, не пингвин, как некоторые. – Дочь с укором глянула на меня. – Собой он занимается. Тем и интересен.

– Профессия-то у него хотя бы есть? – уточнил я.

– Наверное.

– А работа?

– Надо полагать. Он на эту тему не распространялся.

– Можно задать наводящий вопрос: на какой машине ездит твой гепард – на «Ягуаре»? – тонко улыбнулась жена.

– Какие вы скучные и пошлые! Железка с мотором вам дороже человека! Он предпочитает ходить пешком.

– Похвально! А где вы встречаетесь?

– Какая разница…

– Надеюсь, ты не потащила его сразу в постель? – насторожилась Инь.

– Что я, дура, что ли! – отозвалась дочь с таким негодованием, что никаких сомнений у нас не осталось.

– Но вы для начала хотя бы куда-нибудь сходили – в музей, в театр, в кино?

– Конечно, были в «Макдоналдсе».

– Кто платил?

– Я.

– Почему?

– У него заблокировали карточку.

– Навсегда?

– Нет. Когда вернет кредит – разблокируют. Деньги не главное.

– Деньги на втором месте. На первом хорошее пищеварение, – неудачно пошутил я и получил в ответ уничтожающий взгляд дочери.

Мы сразу встревожились. Во-первых, какой нормальный мужик будет искать подругу через сайт знакомств? То же самое, что собирать грибы не в лесу, а на рыночном прилавке. Во-вторых, допустим, у тебя заблокировали не только карточку, а наложили арест на все имущество, но если ты идешь на первое свидание с девушкой, займи, урви, укради где получится. Кровь из носу – явись к даме хозяином жизни и дарителем радостей. Потом можешь всю остальную жизнь сидеть у нее на шее, свесив ножки. В-третьих, чувак, в тридцать лет не имеющий машины, потому что любит, видите ли, ходить пешком, напоминает мне паралитика, который вместо прогулок предпочитает нежиться в кровати на матрасе с антипролежневой вибрацией. В-четвертых, человек, берущий кредит, сродни безумцу, продающему на органы почку в надежде, что вырастет новая…

– Кто у него родители? – продолжала допрос Инь.

– Отец – целитель.

– Врач?

– Вам русским языком объяснили: целитель. Он лечит по методике Бронникова.

– Кто это?

– Неучи! Гений. Корректирует энергетическое тело.

– Ясно, – посерела жена. – А мама?

– Она живет со вторым мужем в Екатеринбурге. У них обувной магазин.

– Уже легче. Значит, вы к ней в гости собрались или ты уже переезжаешь к нему? – спросил я.

– С чего ты взял?

– А что за сумка стоит в прихожей?

– Мы едем с Артемом на Грушинский фестиваль.

– Гепард еще и бард… – невесело срифмовал я.

– Бард, а точнее, рокер – его друг Жора Уткин. Слышали?

– Нет.

– Реликты. Артем увлекается историческими реконструкциями, но еще не выбрал эпоху – викинги, Ливонская война или Ледяной поход…

– И где же вы будете там жить? – содрогнулась Инь.

– В палатке, как все.

– Ясно. – Я почему-то вспомнил четверостишье прозорливца Котомкина:

Я был как-то на Грушинском фестивале, мы готовили передачу о бардовской песне, и вернулся оттуда еле живой, печень упиралась в кадык, организм пришлось потом долго восстанавливать после дикой интоксикации. Больше, чем там, на Мастрюковских лугах, пили только революционные матросы в 1917-м, когда захватили винные подвалы Зимнего дворца, и то я не уверен. Естественно, под влиянием алкоголя утратив скромность, я проснулся утром в палатке с полураздетой «бардессой» средних лет, правда, между нами лежала ее гитара. Когда она все-таки очнулась, я с туманной деликатностью поинтересовался, насколько безопасным было то, что, судя по всему, случилось с нами ночью. В ответ исполнительница показала мне свой рюкзак со стратегическими запасами презервативов: ответственная все-таки генерация – не то что мы, советские простофили. Похмелившись чьим-то отменным самогоном, я решил: что сделано, то сделано, а повторный грех с одной и той же дамой нельзя считать новой супружеской изменой, и убрал гитару, разделявшую нас.

В отношении Веры интуиция меня не подвела, Провидец Кот оказался прав, хотя бы отчасти: я сильно сомневаюсь, что моя дочь к моменту встречи со своим Гепардом была невинна. Девушки ее поколения теряли целомудрие рано и без сожалений, точно срывали пластиковую пленку с экрана нового смартфона. У нас было все-таки иначе, хотя и мы внесли посильный вклад в расшатывание светлого сталинского домостроя.

Через месяц после возвращения с Грушинского фестиваля Инь заметила, что запасы огурчиков, выращенных в нашей теплице и засоленных по рецепту незабвенный Зинаиды Николаевны, стали стремительно убывать. Сначала подозрение пало на меня, так как и я, грешный, люблю посолониться. Но вскоре на месте преступления была застукана Гингема, она в один присест слопала пол-литровую банку, закатанную женой с соблюдением всех предосторожностей, исключающих ботулизм.

– Верка залетела, – доложила мне Инь.

– Вся в тебя!

– Чья бы корова мычала.

– А что Гепард?

– Сделал ей предложение.

– И какая же у тебя будет теперь фамилия? – спросил я дочь за ужином.

– Ригина.

– Почему? – удивилась Инь.

– Пальчиковой я не буду никогда!