С Брониславой Трубиной-Штейн мы познакомились давным-давно. Я, защитившись, преподавал на родном литфаке, вел семинар по Серебряному веку и делал первые шаги на телевизионном поприще. Она была иногородней аспиранткой и писала диссертацию об Амфитеатрове. Как-то я читал в большой аудитории лекцию «Блок и эсеры», народу набилось много, наверное, из-за того, что кто-то пустил слух, будто я обнародую новые материалы о болезни великого поэта, сведшей его в могилу. Хворь, что и говорить, пикантная, хотя в те времена она встречалась не реже подагры или геморроя, чуть проигрывая, возможно, популярной чахотке. Недуг этот не зря называли французским, весь цвет парижской литературы переболел льюисом, Шарль Бодлер считал, что только мозг, пораженный бледной трепонемой, способен выдавать шедевры, и молодые виршеплеты, равняясь на гениев, радостно сообщали собратьям, что наконец-то им удалось в заведении мадам Ля Бурдон подхватить перспективную инфекцию. Несчастные идиоты! Скажу по собственному опыту: один только страх перед этой заразой способен довести до изнеможения.

Но вернемся к той лекции. Вещая с кафедры студентам, ощущаешь себя чем-то вроде друида, беседующего с деревьями: шелестят в ответ – и на том спасибо. Вдруг я почувствовал горящий взор, устремленный на меня из зала, присмотрелся и обнаружил в третьем ряду интересную блондинку, судя по виду, аспирантку или соискательницу не старше тридцати – благословенный возраст, когда тело еще молодо и соблазнительно, но уже достаточно искушено, а следовательно, в его расположение можно проникнуть без пароля «любовь», ко многому обязывающего. «Как заманчивы и страстны поцелуи без любви!» (И снова – Брюсов.) После лекции она подошла ко мне, чтобы задать вопрос об Иванове-Разумнике, но прежде представилась:

– Бронислава Генриховна. Можно – просто Слава.

– Всеволод Иванович.

Она смущенно призналась, что давно следит за моими публикациями о послереволюционном Блоке, а на прощанье пожала мне руку так, будто с помощью неведомой тактильной азбуки хотела сообщить время и место нашего скорого нежного свидания. И я не ошибся. Мы стали видеться. Кафе. Вернисажи. Парки. Прогулки по Москве. Речные трамвайчики. Однако Слава умело уклонялась от объятий, виновато шепча: «Нет-нет, я еще не готова!» Или: «Ах, это очень важный шаг! Ты просто не понимаешь, что это значит для женщины!» Конечно, не понимаю, я же мужчина. Прав тысячу раз искрометный Котомкин:

Мне уже начали надоедать бесперспективные встречи, Слава чувствовала это и наконец сдалась, пригласив меня в квартирку, которую ей, избавив жену от общежития, снимал в Москве щедрый муж Геннадий, директор гимназии в Тихославле, откуда они оба были родом. И вот она, окончательно раздетая, прервав предварительные лобзания и закрыв ладонью тщательно подбритую тропинку к счастью, отстранилась и, смиряя дыхание, пристально посмотрела мне в глаза:

– Погоди!

– Что?

Слава сбивчиво зашептала, мол, прежде, чем это случится, я должен узнать ее страшную тайну, а там уж мне самому решать, стоит ли продолжать наши едва начавшиеся близкие отношения или сразу прекратить, разойтись навек. Когда такое тебе говорит красивая разгоряченная женщина, оставшись в одних капроновых подследниках, можно вообразить черт знает что, и я невольно отшатнулся, заподозрив самое страшное: «Неужели СПИД? А ведь мы уже целовались, причем страстно!» Моя кожа покрылась пупырышками, такими твердыми, что на них можно было бы натереть морковь. Вернувшись из армии, где одурел от двухлетнего воздержания, я пустился с Котом во все тяжкие, попал в очень неприятную переделку, поэтому ужас перед заболеваниями, передающимися половым путем (ЗППП), засел в моем мозгу навсегда, как ядовитая заноза.

– В чем дело? – превозмогая горловой спазм, спросил я.

– Главное, не вызывай скорую помощь, – потупившись, прошептала она.

– Зачем? – изумился я и догадался: у нее открытая форма. «Кошмар!»

А Слава, как-то по-американски ломая наведенные брови и тонкие пальцы, созналась, что во время оргазма теряет сознание. Нет, это не заболевание, а гиперчувствительность, такая редкая особенность организма, однако несведущему партнеру может показаться, будто она умерла, не выдержав экстаза, но речь идет лишь о глубоком обмороке, он длится не больше пяти минут и совершенно не опасен, хотя на всякий случай у нее в сумочке наготове нашатырь и визитная карточка доктора, посвященного в интимную тайну, врач подскажет, как поступить, если беспамятство затянется.

– Вот и все… Теперь ты можешь уйти… Я не обижусь…

– А как же муж? – зачем-то спросил я.

– С ним у меня до кульминации почти никогда не доходит. И за это я его особенно ценю! – грустно улыбнулась она.

В ответ я, как писали в романах двести лет назад, закрыл ей рот поцелуем. И мы «сплели тела, как пара жадных змей». (Снова Брюсов…) Я ожидал от аспирантки бурного финала, чего-то среднего между извержением вулкана и приступом эпилепсии, но ничего такого не случилась, она прерывисто застонала, содрогнулась, словно ей пощекотали пятку, и отключилась. Совсем. Я приник ухом к груди – сердце едва билось. Нашел в сумочке пудреницу, раскрыл и приложил зеркальце к губам: оно запотело. Дышит! На лице Славы застыло выражение сосредоточенной отрешенности, я осторожно сдвинул ее веко, но увидел лишь голубоватый белок. Вскоре она глубоко вздохнула, ее ресницы затрепетали, глаза открылись, и бедняжка прошептала:

– Испугался?

– Вовсе нет.

– Мне так хорошо! Спасибо тебе! Почему ты улыбаешься?

– Рад, что это наконец случилось.

– Правда?

– Конечно! – Но смех меня разобрал по другой причине: я придумал моей трепетной подруге прозвище – Слава Отрубинштейн.

С тех пор мы стали встречаться, но не часто. Во-первых, для нее это была довольно сильная встряска, требовавшая длительной передышки в бережных объятьях мужа. Во-вторых, защитившись, она вернулась к себе в Тихославль, где преподавала в педвузе, а ее супруг и однокурсник Гена Трубин сначала работал директором коммерческой гимназии, потом руководил народным образованием в районе, в городе, в области и дорос до вице-мэра. Он имел, если не считать пары замятых коррупционных недоразумений, безупречную чиновническую репутацию, постоянно мотался в столицу на совещания, стараясь обернуться за день, но приходилось иной раз ночевать в столице, и тогда Трубин купил жилье в Москве на Русаковской улице. Там, недалеко от станции метро «Красносельская» есть занятные дома в итальянском стиле. Я и не знал, что в середине 20-х советская власть выстроила образцовый квартал для рабочего люда, но въехали туда в основном сотрудники НКВД. В нулевые коммуналки расселили, перепланировали помещения и выставили на продажу. Там мы и свили свое изредка посещаемое гнездышко.

Осторожная Слава завела в квартире небольшую оранжерею, чтобы иметь повод изредка наезжать в столицу для ухода за растениями. Орошение производилось автоматически с заданными промежутками по команде компьютера, но, как говорится, свой глазок – свой смотрок. Накануне свидания она обычно звонила мне, назначая время. Позавчера моя подруга вышла на связь, и мы условились: сегодня в половине четвертого – от «АРТ-канала» мне до Русаковской две остановки на метро, а эфир к трем часам должен закончиться.

Не знаю, как это устроено у женщин, но у нас, мужиков, намеченная интимная встреча – это что-то вроде похода в цирк, обещанного родителями. Сидишь на алгебре, изнывая от мертвых формул, или убираешься в комнате, так как подошла твоя очередь, а в сердце теплым солнечным зайчиком прыгает веселое знание: впереди у меня рыкающие львы, летающие акробаты, гибкие циркачки, закладывающие пятку за ухо, факиры в чалмах, достающие из жилетных карманов живых голубей… Да, ты все это уже не раз видел, но цирк никогда не надоест, в нем есть какая-то первобытная новизна, и, вступая в его таинственные пределы, сразу ощущаешь трепетными ноздрями животный запах загадочного зверинца…

Вторая попытка дозвониться до Славы тоже ничего не дала. Абонент все так же недоступен. Странно, обидно и непонятно. Допустим, Гену срочно вызвали в Москву… Однажды такое уже было, и мы чуть не попались. Трубин заскочил на Русаковскую, чтобы сменить перед внезапным совещанием галстук: пижон вроде меня. Услышав скрежет ключа в замке, я сграбастал в охапку свою одежду, нырнул в оранжерею и залег за кадками, предчувствуя инфаркт. К счастью, Слава уже очнулась, пришла в себя и встретила мужа с приветливым хладнокровием. Он схватил галстук, выпил на ходу стакан кефира, поцеловал жену в щеку, привычно хлопнул по ягодицам – и я узнал, что в семье мою тайную подругу зовут Броней. Испуг из-за внезапного появления супруга был настолько силен, что, едва захлопнулась дверь, бедняжка рухнула в истерике, а я накапал валокордину себе и ей. Мы не встречались почти полгода.

Тогда-то и возникла в моей жизни Птица-Говорун, ибо я скорее однолюб, нежели бабник, но жизнь – это лютый враг моногамии. Потом все пошло по-старому с одной поправкой: едва я появлялся в гнезде, она звонила мужу и с помощью хитроумных вопросов выясняла, где тот находится и какова вероятность его внезапного приезда. И вот, пожалуйста, – Слава не отвечает! Что же случилось? Ладно, допустим, встреча отменяется по техническим или бытовым причинам (однажды у ее «мерседесика» на Калужском шоссе пробило сразу два колеса), но позвонить-то можно – почти рассердился я. Даже если вдруг расхотелось (так тоже бывает, все мы живые люди), для таких случаев есть веками отточенные интимные эвфемизмы: «Ах, я страшно соскучилась, но у меня жутко болит голова. Вероятно, магнитные бури. Давай, пупс, в другой раз!» Или: «Сгораю от отчаянья, но мне пришлось подменить заболевшую преподавательницу. Буду читать лекцию об эросе Серебряного века, а думать о тебе! Ах…» Странно, очень даже странно… А я уже принял чудодейственный «Елды-батыр».