Чтобы утешить сердце, я открыл калитку в лес: тропинка, петляя между деревьями, вела к речке Ирге, неширокой и неглубокой, но остудиться в жаркий день вполне достаточно. Неоднократно обитатели поселка пытались скинуться, чтобы построить плотину, превратив овраг за околицей в пруд, и всякий раз какие-нибудь жмоты отказывались вносить пай, надеясь проскочить дуриком, но следом охладевали и остальные. А ведь с появлением водоема ценность дачевладения резко возрастет. Нет у нашего народа здорового чувства наживы и рыночного мышления, хоть убей. Если бы не евреи, считает Шуринов, мы бы до сих пор жили в вялотекущем патриархальном благолепии.

Пошарив в траве, я нашел полдюжины молоденьких польских грибов, как раз на суп, они всегда появляются под раздвоенной березой в начале октября. Рыжая белочка юркнула по стволу, замерла, косясь на меня бусинками глаз, и молниеносно скрылась в ветвях, балансируя хвостиком, похожим на ершик для мытья бутылок. От сердца отлегло. Какое это счастье жить на природе, в «висячем золоте дубравы и серебре березняков»! (Заболоцкий.)

К тому времени, когда тесть умер, так и не добившись социальной справедливости, мой отец уже лежал на Домодедовском кладбище, что у черта на куличках, не доезжая до аэропорта. Знаменитый «ящик», где он проработал полжизни, дослужившись до заместителя начальника цеха, скукожился, ведь надобность в самонаводящихся ракетах отпала, казалось, навсегда: мир, дружба, жвачка… Производство ужали, людей валом увольняли или досрочно отправляли на заслуженный отдых. Батя особо не переживал, пенсия хорошая, сиди на природе или уди в Москве-реке рыбку.

Маму Катю, работавшую в ОТК на том же заводе, сократили, и она на время устроилась в химчистку рядом с домом на прием и выдачу заказов. Но как раз появились чудесные китайские пятновыводители, и клиентов почти не стало. Потом Егор Гайдар прохрюкал что-то про реформы, началась дикая инфляция, окрестное старичьё собирало пустые бутылки в скверах и рылось по помойкам – пенсии хватало на один поход в гастроном. Мы с Инь, конечно, помогали, но и нам приходилось туго. Родители, чтобы ни от кого не зависеть, брали у оптовиков корейскую «ангорку» – шапочки, береты, шарфы, перчатки – и продавали на огромной барахолке, в которую превратился Стадион имени Ленина, где когда-то мы болели за «Спартак». На зимних сквозняках отец простудился и вскоре умер от воспаления легких в больнице, куда я носил ему помимо бульона и соков препараты, прописанные врачом, включая аспирин: никаких лекарств, кроме марганцовки и зеленки, у докторов тогда не было, полная разруха в здравоохранении, как, впрочем, и везде.

Продав трешку на «Динамо», мы всей семьей перебрались к маме Кате на Ореховый бульвар: в тесноте – не в обиде. Тогда-то и возник план переезда за город, в Лысогорье, но для этого надо было перестроить садовую хибарку, рассчитанную на летнее проживание. На какие шиши? Мы едва сводили концы с концами, а свою долю, полученную за квартиру, давно проели. Для начала выставили на продажу родительские шесть соток со щитовой хижиной и хозблоком. На вырученные деньги, пользуясь материалами, запасенными тестем, начали стройку, вкладывая все, что удавалась заработать.

Мне в институте платили сущие копейки, но взяток за экзамены и зачеты я, конечно, не брал, пробавляясь тем, что за мзду писал курсовые и дипломные работы бестолковым, зато обеспеченным студенткам. Инь тоже выбивалась из сил. «Чародейка» к тому времени закрылась, и жена арендовала кресло в частном салоне на Воздвиженке, однако клиент, даже приезжавший на крутой иномарке, пошел прижимистый, не то что советские щедрые цеховики и расхитители социалистической собственности, живущие одним днем.

На объекте работали хлопцы из Ивано-Франковска, угрюмые, неспешные, трудолюбивые греко-католики, говорившие на украинском и пившие только по большим церковным праздникам. Я однажды неловко пошутил при них про Бандеру и словил такой взгляд, что потом несколько дней боялся получить ночную гранату в окно. Обошлось…

Расширили первый этаж, надстроили второй, но на внутреннюю отделку, сантехнику и газификацию денег не хватило. Тогда продвинутый Тима, приехав на побывку из Вены, предложил нам смелый бизнес-план: продать квартиру на Ореховом бульваре, снять жилье поближе к даче, сконцентрировать средства и оперативно закончить стройку. «Нутрянку» делали уже молдаване, веселые, шумные, плутоватые, норовившие при расчете приписать и завысить квадраты уложенной плитки, настеленного ламината, поклеенных обоев, покрашенных стен, побеленных потолков… Но с Инь, державшей всё под контролем, такой фокус не прокатывал: она вооружалась складным метром, калькулятором, пересчитывала объемы, сверяясь со сметой, и дивным образом уменьшала сумму едва ли не на треть. Молдаване смеялись, цокали языками, хвалили хозяйку за бдительность и советовали ей перейти на работу в налоговую инспекцию. Вскоре мы переехали в новый дом.

И теперь это счастье под угрозой! А началось все с того, что «Росгосучет» затребовал у правления нашего поселка правоустанавливающие документы, и выяснилось, что таких бумаг у нас нет. Тут надобно объяснить: после войны академик Трофим Денисович Лысенко обратился к Сталину с просьбой выделить участки под дачи лучшим специалистам ВАСХНИЛ, и мудрый вождь, впечатленный тем, что сделали лысенковцы для обеспечения хлебом фронта и тыла, землицу дал, причем возле опытных полей и делянок, где аграрники ставили опыты, выводя морозостойкие сорта: южные пахоты оказались под немцем.

«Поближе к работе. Зачем на дорогу драгоценное время терять?» – заботясь о простом человеке, молвил мудрый отец народов, пыхнув трубкой.

Воспользовавшись удобной ситуацией, дачные угодья там же в Лысогорье попросили себе еще Союз писателей под водительством Фадеева, оборонное ведомство и Наркомфин. Всех генералиссимус наделил. Как же иначе: военные кровь проливали, литераторы воспевали их подвиги, а финансисты следили за тем, чтобы на все денег хватало. Но по праву первенства весь поселок, а потом и железнодорожную платформу 37-й километр назвали Лысенковец. Хрущев, ополчившись на Трофима Денисовича за то, что тот резко выступил против тотальных посевов кукурузы, истощавшей почву, погнал академика отовсюду и повелел всё срочно переименовать, но пока тянулась административная процедура с бумажной волокитой, Никитку самого сняли со всех постов за волюнтаризм и разные глупости, вроде разделения райкомов партии на промышленные и сельские, а также за хулиганское поведение во время зарубежных визитов на высшем уровне. Разве это дело – башмаком по трибуне ООН стучать и орать про «кузькину мать»? Ядерная держава должна говорить шепотом.

В 1991-м развалился Советский Союз, а в 92-м бесследно исчез ВАСХНИЛ, и дачники, пользуясь оказией, землицу спешно приватизировали, так как, прожив на ней сорок лет, считали ее своей собственностью. Когда же после создания Большой Москвы, похожей на колобок с огромной грыжей, стали наводить порядок в документации, выяснилось, что распоряжения о выделении наделов военным и финансистам в архивах имеются, а вот у писателей и лысенковцев нет, затерялись, и теперь выходит: литераторы и аграрии вроде как пришлые самозахватчики. Чтобы узаконить права, надо участки, сопутствующие строениям, выкупить, а в наших местах сотка идет минимум за 600 000 рублей. 15 соток обойдутся нам примерно в девять миллионов, да еще Зинкин долг. Итого: с нас по нынешнему курсу без малого 100 тысяч евро!

Где взять такие деньги?

Расчет у тех, кто заварил эту кашу, был простой: большинство наследников – люди небогатые и не смогут собрать такие суммы, тогда им компенсируют стоимость халуп (копейки, с учетом износа), освободится земля, которая станет золотой после того, как на Лысой горе оборудуют подъемник и лыжные спуски, а наш овраг превратят в пруд. Настоящий подмосковный Куршевель! Сноси старье, строй современные коттеджи и продавай. Клондайк!

Писатели по привычке побежали жаловаться в Кремль, накатали Сенсею слезную цидульку, напомнив о своем недооцененном вкладе в сокрушения тоталитаризма, их услышали и пока приказали не трогать. Мы последовали примеру жалобной творческой интеллигенции, составили петицию, но тут в «Новых ведомостях» появилась разгромная статья «Ни пяди!»: автор гневно вопрошал, как смели подать голос презренные и бессовестные наследники монстра-академика, сгубившего великого Николая Вавилова и возглавляемую им науку о наследственности?!

А Сенсей как раз накануне открыл генетикам-страстотерпцам памятник в виде пятиметровой мушки-дрозофилы прямо возле нового здания Академии наук, прозванного в народе «Золотыми мозгами». «Да отсохнет, – истерил журналист, – соответствующая конечность у того, кто подаст руку помощи этим мракобесам!» В заключение подлец, скрывшийся за псевдонимом «Правдоруб», рекомендовал выделить нам землю на краю Бутовского полигона, поближе к костям жертв сталинизма, чтобы тени невинно убиенных кошмарили нас по ночам.

Надо ли объяснять, что наше письмо положили под сукно, и тогда мы, лысенковцы, решили судиться. Для начала, собрав деньги, нашли хорошего, по слухам, адвоката – Лию Павловну, дамочку ростом с цирковую лилипутку, но очень деловую, в свое время она защищала Мавроди и добилась для прохиндея минимального срока. Созвав лишенцев, Дюймовочка (так мы ее прозвали меж собой) велела нам перерыть домашние архивы в поисках любых, самых на первый взгляд незначительных документов, касающихся получения или покупки участков, принадлежавших ранее ВАСХНИЛ.

Я перебрал все квитанции и жировки еще советских времен, но не обнаружил ничего путного, кроме пожелтевшей, в клеточку, бумажки, где фиолетовыми чернилами было выведено: «Участок № 3». Покойная теща хранила счастливый билетик в старом конверте с изображением академика, Героя Социалистического Труда Т. Д. Лысенко, лицом похожего на писателя Андрея Платонова. Попутно я нашел много чего интересного, забавного и забытого, например оранжевую клеенчатую бирку с фамилией роженицы и весом младенца, впоследствии названного Верой, обрел считавшуюся утерянной вкладку с оценками из моего диплома, а также наткнулся на справку из предосудительного лечучреждения. Теперь она ждет своего часа между страницами томика Случевского.

В общем, собрав кое-какие документы, мы пошли в суд первой инстанции, процесс длился долго, мы проигрывали, подавали апелляции, получали отказы, начинали все сызнова, переиначив исковое заявление. Я ходил на заседания, будто на работу: как «медийную, узнаваемую персону» товарищи лишенцы просили меня выступать в прениях сторон: «Ваша честь, необходимо принять во внимание…» Бесполезно. Людям в черных мантиях было абсолютно все равно, кто стоит перед ними, такие же равнодушные лица я встречал только у патологоанатомов. Наша Дюймовочка билась, подобная карликовой львице, и наконец мы дошли до Верховного суда.

Хорошо помню последнее, роковое заседание. Постный законник по фамилии Мамонтов, пряча глаза, протараторил, что оставляет в силе решения нижестоящих инстанций, и убежал в боковую дверь, точно боялся, что мы закидаем его тухлыми яйцами, как тенора, давшего петуха. В ответ раздался коллективный стон истцов: для большинства это был смертный приговор, высшая мера. Любимого ученика Трофима Денисовича, девяностолетнего академика, перебежавшего после хрущевской опалы к вейсманистам-морганистам, увезли с инфарктом. Наша деловая пигалица громко заявила, что такого беззакония она еще не видала, пожала плечами и улетела в Омск защищать ветерана труда, который выбил из рогатки глаз главе местной администрации за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей.

К слову сказать, новое здание Верховного суда на Поварской улице имеет многоярусный внутренний атриум, и, выходя из зала заседаний, ты внезапно оказываешься на высоте семиэтажного дома у невысоких перил, а внизу открывается пропасть, куда тянет шагнуть, решив разом все свои проблемы. Поговаривают, именно так поступил уже не один потрясенный гражданин, потеряв всякую надежду. В учреждении даже есть специальная служба, в срочном порядке устраняющая последствия падения живого тела с верхотуры. Давно поставлен вопрос о радикальном наращивании перил в Верховном суде, но Минфин, как обычно, медлит с выделением средств.

Выйдя после оглашения на улицу, я оглянулся и, к своему изумлению, обнаружил: огромная бронзовая Фемида на фронтоне храма юстиции отличается от античного канона тем, что у нее на глазах нет традиционной повязки, гарантирующей непредвзятость. Какой же справедливости можно ждать от такой богини правосудия? Не зря наша проницательная Дюймовочка предлагала всем истцам скинуться и занести судье Мамонтову крупную сумму, но мы пожадничали, уверенные в своей правоте. Видно, ловкачи, задумавшие превратить Лысогорье в Куршевель, были предусмотрительнее.

Но хватит о грустном, пора, пора одеваться к выходу, иначе можно опоздать на тракт, а Роз-Мари этого не любит, да и Манана после нашего последнего конфликта отслеживает каждый мой поступок, как ФСБ вражьего резидента.

…Возвращаясь в дом, я снова встретил внука с шампуром, он шел, внимательно, как сапер, вглядываясь в траву по бокам дорожки.

– Павлик, потерял что-нибудь?

– Нет, папа сказал: нужно двадцать штук для ровного счета…