В прихожей я больно споткнулся о большую клетчатую сумку из синтетической дерюги – в таких родители, обнищав после начала реформ, возили из Польши товар, чтобы перепродавать с копеечным прибытком на Стадионе имени Ленина. В бауле что-то звякнуло. Вот, значит, зачем он брал машину. Не дай бог новый бизнес затеял!

Чертыхаясь, я поднялся в нашу гардеробную – комнатку со скошенным потолком и мансардным окном, здесь до самой смерти обитала мама Катя, последние годы жизни посвятив внукам, огородничеству и лесному собирательству. Посмотреть на ее тыквы, немного недотягивающие до размеров дирижабля, приходили соседи, а ее картофельная запеканка с белыми грибами и подливкой из лисичек была фирменным блюдом, когда мы собирали гостей. Заразилась коронавирусом она, скорее всего, в поликлинике. Слегла, думали, грипп, но как-то я зашел к ней и сразу почуял неприятный запах, потом оказалось, кабачок под кроватью подгнил, но мама Катя ничего не чувствовала и даже обиделась, когда я заставил ее проветрить комнату. Про потерю обоняния мы уже знали и вызвали участкового. Он все сразу понял, прицепил к ее пальцу приборчик, напоминающий прищепку, увидел выскочившие на экранчике цифры и вызвал скорую помощь. Мама Катя умерла в больнице от пневмонии, поражение легких почти 90 процентов. Тело рекомендовали кремировать, а на похороны никого не звать. Помянули по-семейному, и я потом, после карантина, отвез урну с пеплом (кстати, тяжелая, килограммов семь) к отцу на Домодедовское кладбище.

На второй этаж, где живет молодежь, я карабкаюсь в двух случаях – о деться для выхода или взять с полки нужные книги: они у нас по всему дому, ставить уже некуда, а все равно покупаю. Говорят, блокадники не могли наесться досыта до конца жизни. А я со времен советского дефицита не могу избавиться от книжного голода. Проходя мимо стеллажа, я горестным взглядом скользнул по зеленым корешкам собрания сочинений Куприна, где не хватало пятого тома с «Ямой», зачитанной кем-то лет двадцать назад. Если успею, надо перед «Эриком» заглянуть в лавку на Старом Арбате, там иной раз можно поймать все что угодно, самые неожиданные и редкие издания.

Но сейчас важно другое – «выглянд», как говорят поляки, удивительная нация, которой гонор заменил национальную идею.

Самоизнурение внешним видом появилось у меня недавно, лет десять назад. Раньше я одевался на бегу, кое-как и мог, торопясь, выскочить на улицу в чем попало. Однажды в студии мы сели с литературоведом Лёней Истриным в кресла у электрокамина (новшество программного дизайнера) и заговорили о невыносимых муках Довлатова под пятой тоталитаризма. Я внимательно кивал, делая вид, что соглашаюсь, хотя если этот способный алкоголик из обеспеченной советской семьи и страдал при коммунистах, то исключительно от тяжелого похмелья и своей неряшливости, отталкивавшей женщин. Во всем остальном его судьба ничем не отличалась от жизни других начинающих авторов тех лет, веселых бездельников золотой эпохи застоя.

Вдруг мне бросилось в глаза, что у речистого доцента, вольно положившего ногу на ногу, гольфы такого же цвета, что и брюки. Переведя взгляд на свои щиколотки, я обомлел: один носок полосатый, как у папы Карло, второй однотонный – черный. Кошмар! После эфира я метнулся к РозМари, даже не зная, как оправдаться.

– Не волнуйся, Сева, – ответила она, поняв меня без слов. – Тебя брали выше колен. Пасхальный план. А чего ты всполошился? Влюбился, что ли?

– Нет, просто неудобно как-то.

– Не бери в голову! Лучше влюбись!

– Зачем?

– Чтобы глаз горел. В кадре это главное!

Внезапное, как приступ стенокардии, желание выглядеть «комильфо» было только отчасти связано с тем, что я телеведущий и меня изредка узнают на улице или в метро. Ну, как узнают… Иной прохожий посмотрит, мучительно соображая, где он мог видеть этого не юного джентльмена со знакомой рожей. Большинство так и остаются в недоумении, но кое-кто смекает: «Да это же Всеволод Ригин с “АРТ-канала” собственной персоной!» Приходится кивать, улыбаться, соответствовать, выслушивая критику, переходящую в поношение. Нет, уж лучше оставаться инкогнито, хотя есть такие знаменитости, что буквально заболевают, если их никто вокруг не узнает.

Как-то у меня в эфире пролетом из Оклахомы на станцию Зима был Евгений Евтушенко. Мы пили чай в комнатке для гостей, ожидая, пока выставят свет и набьют титры. Поэт рассуждал об искусственности метафор Бродского и удивлялся, что Иосиф, перебравшись в Америку, стал намного хуже писать, как подменили.

– Это, вероятно, потому, что он перешел на английский, – предположил я.

– Возможно. Вот Бунин – он гениально чувствовал русское слово, полжизни прожил во Франции, но так и не выучил язык Бодлера. Понимал, насколько двуязычие опасно для писателя. А Йося ни черта не понимал, да и вообще он переоцененная фигура…

О давней взаимной неприязни двух поэтов знали все. Нобелиат за океаном распространял слухи, будто автор «Братской ГЭС» – платный агент КГБ, что, разумеется, чушь: Евгений Александрович за свои патриотические услуги денег, разумеется, с государства не брал, ему хватало заоблачных гонораров с гигантских тиражей и комфортных путешествий по всему миру за казенный счет. Евтушенко разглагольствовал о Бродском так раскатисто, будто слушали его не я, грешный, с Роз-Мари, а как минимум полный стадион в Лужниках. Одно слово – громкий поэт!

И тут в комнату заглянула помрежка Леночка Чепрак, глуповатая худышка с большой головой и короткими кривыми ножками. У нее на макушке, как всегда, торчал пучок волос, перетянутый цветной резинкой, отчего она удивительно смахивала на мультяшного Чиполлино – героя моего детства, утиравшего нос в классовых боях самому синьору Помидору и даже герцогу Лимону. Леночку у нас так и прозвали – Чипа.

– Ой, извините, – робко спросила она. – А как вас титровать?

– Поэт! – рявкнул Евтушенко и застыл, точно позируя для памятника ваятелю Церетели. – Можно еще добавить: режиссер и фотохудожник.

– Это я знаю, – пропищала наша студийная дурочка. – Фамилия-то у вас какая?

– Что! Фамилия? – Лицо классика исказилось так, словно ему наступили на мошонку.

– Евтушенко, – тихо подсказал я.

– Пошла вон, дурища! – заорала Роз-Мари.

Пискнув «ой!», Чипа скрылась. Потрясенный классик скорбно окаменел минут на десять, потом разразился получасовым монологом. Если коротко: Россия духовно мертва, покрыта коростой невежества и паршой убожества, это его последний приезд на Родину, больше никогда он не ступит на твердь неблагодарного Отечества. Закончив речь, изгой на- отрез отказался идти в студию и засобирался в аэропорт. Перед ним извинялись, каялись, умоляли остаться, повели в кабинет к Дону, где отпаивали 30-летним французским коньяком, но смягчился Евтушенко лишь в тот миг, когда к нему, умирая от благоговения, приблизилась старенькая наша бухгалтерша Ирина Савельевна, пользовавшаяся до сих пор деревянными счетами вместо компьютера, и, млея, протянула книжку для автографа. Увидев зачитанный до дыр древний сборник «Катер связи», пиит смилостивился, буркнул, что у России есть еще шанс на возрождение, и дал-таки интервью, стеная и жалуясь, что поэзия умирает, а он ее последний реаниматолог. М-да, видно, большому таланту удобнее вить гнездо в пустой голове – там просторнее.

Перед уходом Евтушенко, не до конца еще нас простив, хмуро спросил:

– Откуда у вас эта жертва инбридинга?

– Чипа? Девочка из хорошей семьи. Очень попросили… – отводя глаза, объяснил Дон.

– Очень-очень просили, – подтвердила Манана.

– Оно и видно.

По совести сказать, на телевидении таких, за кого очень-очень просили, добрая половина, а то и больше. Они бесят зрителей, огорчают начальство, губят интересные задумки, но избавиться от них невозможно, хотя все давно уже позабыли, кто именно когда-то за них хлопотал.

Тем же вечером созвали совещание. Повестка: «Что делать с Чипой?» Это был не первый ее прокол, и градус некомпетентности, ка к говорится, нарастал. «Уволить!» – потребовала Роз-Мари, в чью творческую группу входила эта недотепа. «Ну нельзя же так сразу…» – вздохнул Борис Леонидович, и было ясно, что он чем-то обязан семейству Чепраков. По непроверенным слухам, с Линдой Вениаминовной, мамашей Чипы, у него в молодости был бурный роман в загранкомандировке, кажется, на Венецианском биеннале. «Дать испытательный срок – месяц. Потом, если снова перепутает Стржельчика со Стриженовым, выгнать к чертям собачьим!» – предложила Манана, замша Донишевского. Повисла пауза, и тут очнулся от алкогольной полудремы мудрый Митя Кувандыкин, наш серый кардинал: «Давайте лучше отправим ее на учебу!» И он объяснил, что при «Вышке» созданы топ-курсы телевидения, пришла бумага из Администрации президента, они предлагают направить туда для повышения квалификации молодого, хорошо зарекомендовавшего себя сотрудника. Все переглянулись. «А что? Это мысль! – просветлел Дон. – Так и сделаем!»

Ну, вот, опять на меня накатил мемуаразм. Я посмотрел сначала на часы (еще не опаздываю, но пора ускоряться), потом – на себя в зеркало. Собираясь к подруге, пусть и давней, мужчина, ясное дело, старается выглядеть получше. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с истошной и дотошной подготовкой женщины к свиданию, но все-таки… Однако позавчера никакого рандеву у меня не было, а я так же мучился, меняя галстуки и сорочки. Прежде я напяливал, торопясь, первое попавшееся, ведь на студии в высоком стенном шкафу висят мои эфирные комплекты: два однотонных костюма, светло-серый и темно-синий, два пиджака – маренго в крупную клетку и бежевый твидовый. Там же – полдюжины рубашек, белых и тонированных, а также галстуки на все случаи жизни, включая черный, если помрет кто-то из светочей культуры: «Сегодня пришла скорбная весть: не стало…»

На каждого крупняка у нас заранее заготовлен некролог, его изредка обновляют, вносят новые звания, титулы, регалии… За известным человеком, как за кометой, тянется длиннющий яркий информационный хвост, и он чаще всего не соответствует крошечному и пустяковому «ядру». Смерть все ставит на свои места, не сразу, но неумолимо. Если я вдруг уйду «в дальнюю область, в заоблачный плёс» (Светлов), брык – и нету, обо мне, показав на экране мой жизнерадостный портрет, скажут так: «Умер честный чернорабочий эфира, труженик вранья, верный товарищ, любящий муж, отец, дед…» И если расщедрятся, покажут какую-нибудь мою семейную фотографию… А что еще? Достаточно. «А там наследник в добрый час придавит монументом вас…» (Лермонтов.)

Я снова посмотрел на себя в зеркало. Откуда же взялась у меня эта придирчивость к одежде? То галстук не тот, то брюки неправильно внизу заминаются, то воротничок налезает на лацкан пиджака, то ботинки выглядят по-клоунски… Подозреваю, виновата близкая старость, подло уродующая плоть. Вот уже на правом виске снова наметились пятна, похожие на гречку, да и, встав с постели утром, я некоторое время хожу как старик Хоттабыч из одноименного фильма. Странно, что джинну не пришло в голову вырвать волосок из бороды, пробормотать заклинание и снова стать молодым, как наследный принц из «Тысячи и одной ночи»: «Он протянул руку, и низ живота ее был как сливочное масло…» Нет, вы мне скажите: если человек создан по Божьему образу и подобию, почему Творец забыл поделиться с нами бессмертьем? Мог бы, Предвечный, расщедриться: подобие, так уж подобие, а не симулякр. Но нет, получите тлен и гноище на выходе. «Вот эти скрепы рук червь жадно сгложет. Пять строк историка – с мысл бытия» (Брюсов). И, возможно, мое трепетное отношение к одежде есть подсознательный протест против грядущего распада. Неплохая версия. Эх, почему я не психоаналитик вроде Амалии – о золотился бы! «Что вы почувствовали, когда впервые мужчина положил вам руку на ягодицу? Вспомните – на левую или правую? Очень важно! От этого зависит стратегия лечебного курса!»

Я наконец оделся и перед тем, как спуститься на первый этаж, приоткрыл дверь верхнего санузла: в нос шибанул запах нечищеного вольера, а в раковине, будто в старой городской луже, стояла темная вода, подернутая жирной серой пленкой. Заглянуть в унитаз у меня недостало мужества, я лишь схватил с полки «мойдодыра» «Кензо» и прыснул себе на подбородок. Слава подарила мне этот одеколон лет пять назад на день рождения (жене я сказал: коллеги расщедрились), и флакон все никак не кончается, ибо наши свидания нечасты, как грибные дожди над Каракумами. Бывают, знаете, такие редкопостельные дамы. Она в моем телефоне значится под своим именем, даже не надо шифроваться на случай, если на Инь накатит приступ ревности, чего, кстати, давненько не случалось. А раньше чуть что:

– Слава О. Кто это?

– Так, один мужик. Составитель сборника «Мистификаторы Серебряного века», – отвечать следует быстро, не задумываясь, придавая лицу выражение легкой скуки.

– Ладно, поверим…

Перед свадьбой надо проводить с парами, подавшими заявление в загс, краткий курс «бесконфликтного брака» и отдельное практическое занятие посвящать теме «Этика измены». С этой проблемой сталкивается рано или поздно любая чета за редкими исключениями. Между прочим, там на полочке «мойдодыра» стоят еще «Богарт» – его обожает альтистка Данилова – и пузырек One man show – л юбимый аромат Птицы-Говорун. Инь же предпочитает старый-добрый «Арамис», который я при необходимости ношу в портфеле, чтобы слегка опрыскаться перед возвращением в семью. Сегодня запах дня – « Кензо»!

Я нашел в мобильнике «Славу О» и кликнул, но в ответ услышал искусственный голос: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Попробуйте позвонить позднее!» Странно, раньше она всегда откликалась сразу, особенно в день свидания. Видно, готовит свой сложный дамский организм к предстоящему счастливому потрясению…