Я шел к станции метро «Смоленская», но задержался у семейного памятника – Александру Сергеевичу и Наталье Николаевне. Какой-то озорник натянул на бронзовое лицо великого поэта зеленую антиковидную маску. Я улыбнулся, оценив замысел, ведь это мелкое хулиганство в семиотике постмодерна можно расценить как смелый перформанс с нарративом: «Пушкин – наш современник!» М-да, пиво с водкой настраивают на благодушие, тихие воспоминания и вялую мечтательность… Помню, как устанавливали эти бронзовые фигуры, как, опутав тросами, снимали с грузовика с помощью подъемного крана и опускали на пьедестал. В те дни напротив, в доме Хитрово, в филиале Музея Пушкина, мы записывали юбилейные диалоги с крупнейшими специалистами по «нашему всему». И лукавый академик Петров, знаменитый экономист, занявшийся на склоне лет Пушкиным, отвечал на мои вопросы с таким видом, будто знал об авторе «Евгения Онегина» нечто такое, от чего мировая филология содрогнется, как фригидная нимфоманка, достигшая-таки оргазма. Но тайну свою он не выдал, видимо, из соображений приличия, хотя времена на дворе стояли фривольные и рыться в грязном белье гениев считалось делом почтенным.

– Скажите, Николай Яковлевич, диплом Ордена рогоносцев, полученный Пушкиным, имел под собой реальные основания? – уточнил я.

– Помилуйте, Всеволод Иванович, когда Наталье Николаевне было изменять мужу, даже если бы очень захотелось? Все эти годы она была беспробудно брюхата, как выражались в том веке.

– Но Анна Андреевна считала, что во время свидания, подстроенного Идалией Полетикой, Дантес таки…

– Глупости! Во-первых, они просто ничего не успели бы: только расшнуровать корсет дамы, одетой для визитов, – дело долгое и многотрудное. А кринолины из китового уса? Во-вторых, Ахматова ревновала Пушкина к Гончаровой как к женщине и выдумывала разные небылицы, стараясь очернить избранницу гения. Есть свидетельство Фаины Раневской, правда, незадокументированное, что Ахматова вызывала в своем воображении образ поэта в минуты близости с мужчинами, чтобы, как говорится, ускорить «миг последних содроганий»…

– Но, Николай Яковлевич, согласитесь, это слишком сокровенное признание, чтобы…

– Не соглашусь, любезный Всеволод Иванович, в Ташкенте Фая и Аня нередко скрашивали скуку эвакуации такими дозами алкоголя, что переступали «заветную черту». Вы меня понимаете?

– Сева, ты спятил? – заорал, отсмотрев материал, Дон. – А вы куда глядели? – рыкнул он на Роз-Мари. – Хотели оживить хрестоматийный глянец…

– Я же предупредил: без фривольностей! Никаких «Царей Никит», никаких «Гавриилиад», никаких «донжуанских списков». Набаловались. Хватит! Теперь он умнейший муж России, опора трона, истый христианин и верный муж. Баста! Шутки кончились!

А ведь еще недавно предлагали к 200-летию «нашего всего» поставить на Арбате памятник, вроде средневековых семейных надгробий, с той лишь разницей, что усопшая чета лежит не рядком-ладком, мирно протянув ноги, а предается роскоши телесного пира. У меня в эфире участники круглого стола – искусствоведы, скульпторы, архитекторы – страстно спорили о том, кто должен главенствовать в этом откровенном брачном дуэте. Большинство считали: разумеется, африканец Пушкин и предпочтительно в первобытной позиции «крупадо», получившей в нашей языковой практике имя членистоногого обитателя пресных водоемов. Но скульптор Гипсман справедливо указал, что поза наездницы более выигрышная, она обеспечивает композиционную вертикаль и позволяет максимально скрыть детородные органы фигур, что важно, так как по Арбату ходят несовершеннолетние дети.

– А то они не знают, откуда сами берутся! – возразил член-корреспондент Академии художеств Глинский и предложил изваять гения с огромным фаллосом, как у античного бога похоти Приапа.

Эротические мотивы будущего памятника имели под собой основания: именно в доме Хитрово Пушкин за две тысячи ассигнациями (большие деньги по тем временам!) нанял второй этаж с роскошной спальной, куда и привез после венчания юную жену, чтобы ей «наедине давать уроки в тишине». Интересно, обрели они сексуальную гармонию, редко обитавшую в тогдашних альковах? Ведь брак в ту пору чаще являлся результатом меркантильного сговора родни, нежели нежных влечений молодоженов. Но, похоже, Александр Сергеевич был счастлив в объятьях своей мадонны. А она? После гибели поэта в его бумагах отыскали (по некоторым данным, нашел генерал Ланской) неопубликованные стихи под названием «Жене»:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне, нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему

И оживляешься потом все боле, боле –

И делишь наконец мой пламень поневоле!

Каково? Бедный генерал! Ревность к прошлому – безысходна, ведь ничего изменить нельзя. «Все это было, было, было… Какая сила нас сводила?» (Межиров.) М-да, голова набита стихами, как подушка перьями…

Однако идея изваять Пушкина с женой в одной из поз Камасутры не прошла. Скромники не соглашались, мол, сам момент половой близости слишком сокровенен, да и выглядит со стороны достаточно нелепо, о чем упоминал и сам гений, ссылаясь на Стерна: «Несносный наблюдатель!» И потому логичнее изобразить поэта с Натали после счастливой дефлорации: муж бережно склонился над юной супругой, несколько мгновений назад ставшей женщиной. Какой полет для фантазии: тут тебе и брутальная нежность африканца, и стыдливая нега новобрачной. «И вырывается у Леды и девства крик, и счастья стон…» (Боратынский.)

С этим вариантом вроде бы все нехотя согласились, а сама идея понравилась наверху. Но тут Сенсей, беседуя с многодетными отцами на научно-практической конференции «Семья как источник здорового потомства», обронил фразу о «плодовитости в рамках целомудрия» – и внутренняя политика в сфере брачных отношений резко изменилась. Последовал суровый окрик сверху, заказ на памятник отдали другому скульптору, и тот предложил изваять Пушкина как бы ведущим юную жену из-под венца в опочивальню: внешнее целомудрие и внутреннее кипение в предвкушении скорого восторга. «О, как мучительно тобою счастлив я!»

Скульптор не стал льстить гению, показав, как выглядели молодые на самом деле: жена выше мужа на голову. По свидетельству современников, поэту Господь отмерил чуть больше 160 см, Гончаровой же – почти 175! По тем временам Наталья Николаевна была настоящей дылдой. А Дантес – так и просто верста коломенская: метр девяносто! Государь же Николай Павлович – тот и вообще вымахал за два метра, и оба искателя благосклонности первой красавицы Петербурга смотрели на ревнивого камер-юнкера сверху вниз. Да-да, великому поэту, чтобы встретиться глазами с соперниками, приходилось задирать голову. Жаль, очень жаль, наш национальный гений не завалил этого гиганта-кавалергарда, как доходяга Давид исполина Голиафа. Своячок-то оказался парень не промах…

Впрочем, с дуэлью вышла темная история. Как-то к годовщине трагедии на Черной речке я пригласил в студию моего давнего знакомца Леху Бархатова, зная, что у него есть оригинальная версия злосчастного поединка. Суть ее такова: Пушкин не хотел убивать Дантеса. Во-первых, поэт сам же утверждал, что «гений и злодейство – две вещи несовместные». Во-вторых, Жорж был мужем Екатерины Гончаровой, недавно разрешившейся девочкой, и оставлять свояченицу вдовой, а племянницу сироткой Александр Сергеевич отнюдь не собирался.

Так что же произошло в тот зимний день? По версии Бархатова, соперники договорились закончить семейную ссору миром, но так, чтобы никого не заподозрили в трусости: вызов брошен и принят, а значит, по законам чести поединок отменять нельзя, но и убивать друг дружку совсем не обязательно. К слову, в ту пору дуэлей со смертельным исходом было совсем не много, изредка дело заканчивалось легкими ранами, а еще чаще сознательными промахами или пальбой в воздух. «Когда стреляют в воздух на дуэли, ни в чем, конечно, небо не винят…» (Владимир Соколов.) Главное – выйти к барьеру, явив свою готовность к смерти. Так и договорились, что оба мужественно промажут.

Но Пушкин обиды кавалергарду не простил и жаждал наказать волокиту, а способ мести позаимствовал у своего же героя. Помните, в «Повести Белкина» взбешенный тем, как беззаботно молодой граф под его прицелом ест черешню, насыпанную в фуражку, Сильвио не стал спускать курок, сохранив за собой выстрел. Зачем? А чтобы дождаться часа, когда баловню судьбы будет жаль расстаться с жизнью. И такое время пришло: граф женился, наслаждался медовым месяцем, вот тут-то и явился мститель, поставил по закону дуэльного кодекса соперника к барьеру, даже предложил снова бросить жребий, и право первого выстрела снова досталось везунчику-мажору, но тот в смятении промахнулся и был бы непременно убит, но тут в ноги к Сильвио с мольбой бросилась юная супруга, почти уже вдова, и бретер пощадил врага, показательно всадив свою пулю в то самое место, куда попал, промазав, граф. «Уж он бы вбил ему в межглазье крутую каплю царского свинца…» (Опять же Соколов.)

Так вот, Пушкин, выполняя свой замысел, повел себя так, чтобы у Дантеса возникло ощущение, будто вероломной поэт передумал и хочет его убить: по команде «Сходитесь!» любимец муз быстро приблизился к барьеру и демонстративно прицелился в кавалергарда, рассчитывая, что тот запаникует и потеряет лицо. Жорж в самом деле испугался, не понимая, в чем дело, как себя теперь вести – целить «в ляжку иль в висок», то есть: ранить нарушителя конвенции или же убить. Колеблясь, француз брал то выше, то ниже и попал посередке – в живот. Рана по тем временам смертельная. Вот как это произошло, заключил свой рассказ Лешка Бархатов.

Оппонировал ему литературовед Суздальцев, считавший, что дуэль была тщательно спланированным убийством, замаскированным под поединок. Заказчиком, судя по всему, являлся министр иностранных дел граф Нессельроде, еврей, разумеется, в прошлом австрийский подданный, глава иноземной партии, «жадною толпой стоявшей у трона» и манипулировавшей Николаем Первым, который, кстати, говорил по-русски как иностранец. А Пушкин, несмотря на свои «арапские» корни, был активным членом русской партии, состоявшей из коренных дворян, отпрысков «игрою счастия обиженных родов». Кстати, именно они стали костяком декабристского заговора, и не случайно диктатором восстания был выбран Рюрикович – князь Трубецкой. Считая влияние Пушкина на царя опасным, иноземная партия, тогдашние «чубайсы», замыслила устранить великого поэта.

Нессельроде поручил акцию голландскому посланнику Геккерну, тайному единомышленнику и явному гомосексуалисту, тот взял в дело своего юного любовника Дантеса, а для достоверности заранее его усыновил. Жорж, судя по всему – бисексуал, получив задание, начал показательно волочиться за Гончаровой, напрашиваясь на дуэль. Расчет был таков: гуманист Пушкин не станет стрелять на поражение, а уж французик-то не промахнется. На всякий случай злодею изготовили тонкую кольчугу, гарантировавшую безопасность: в голову целились редко, да еще разрешалось вставать боком, прикрыв висок массивным пистолетом. План, как известно, сработал, «умнейшего мужа России» убили, а русскую партию отодвинули от трона, и коварный Нессельроде довел Россию до полной международной изоляции во время Крымской войны. Вот такая сволочь!

– Ты охренел! – заорал Дон, отсмотрев материал. – Какая русская партия?

– Да, это безобразие! – поддакнула Манана. – Паранойя!

– И вообще, цари были людьми умными, – продолжил БЛД. – Как они могли допустить на должность министра иностранных дел явного врага России, австрийского шпиона?! – А Козырева как допустили? – возразил я.

– Козырев – это другое! – отрезал Борька. – Размагнитить к чертовой матери!!