Пришла Лара и поставила передо мной вторую кружку бородинского пива. Первую я опорожнил, закусив кольцами кальмара.

– Спасибо, голубушка! Как там наша рулька?

– Уже скоро… – О на повернулась, чтобы уйти, но остановилась. – А почему вы на меня так странно смотрите? – Я? Разве? Любуюсь… – Чем же?

– Конкретно?

– Да.

– Очень интересная у вас татуировка, сударыня!

– Обычная, сударь.

– Нет, не обычная.

– Чем же она особенная?

– Это ведь, если не ошибаюсь, орнамент Бердслея?

– Да… – у дивилась официантка.

– Могу даже сказать откуда.

– Откуда же?

– Из иллюстраций к «Смерти короля Артура».

– Точно! – Девушка с интересом посмотрела на меня, словно прозрела, как Иоланта после операции. – Надо же… Не скучайте, рулька почти готова. – И ушла, словно бы нехотя.

Шурин, как всегда, «задерживался», это за ним водилось смолоду. Он преподает в лицее рядом с домом, но поседевшая Ленка до сих пор буквально отводит этого полупенса, как маленького, за руку в школу, чтобы он не сорвал первый урок. Повезло Петьке с женой. И хотя мы с ним переписывались все два года моей службы, о том, что он сыграл свадьбу с Ершовой, в которую влюбился еще на картошке, я узнал, только воротясь домой. Тихушник!

Удивительная хрень – время! Сначала оно ползет медленно, как улитка, а потом вдруг прыгает, точно кузнечик с прозрачными крылышками. После приказа министра обороны об увольнении в запас моего призыва я стал наконец «дедом», то есть гражданским, в сущности, человеком, по недоразумению одетым в военную форму. Надо сказать, что гимнастерка, галифе и шинель, выданные мне почти два года назад «в карантине» на Беговой, поизносились, но выглядели прилично, если не считать нескольких заштопанных прорех. А вот пилотка имела вид рабочего органа портовой шлюхи, да и сапоги пришли в кошмарное состояние, и это неудивительно после ежедневных утренних пробежек по периметру плаца, марш-бросков, строевых смотров, отработки чеканного шага, когда под грозные окрики сержанта лупишь по брусчатке подметками так, будто хочешь пробить земную кору.

Но все это не имело значения, так как домой дембеля возвращались в парадных кителях, фуражках и ботинках, надеванных за 24 месяца службы раз двадцать, не более, ведь здесь, в ГСВГ, увольнений практически не бывает. Продав «Селгу» земляку-«лимону» за 70 марок, я разбогател и среди прочего прикупил гвардейский значок, но привинтить его к кителю можно было, только выйдя за ворота части, так как наш полк не гвардейский, а самый обычный.

Последние дни «деды» слонялись по части, изнывая от безделья в ожидании каждый своей «партии»: в Союз нас отправляли группами по три-четыре человека из каждого подразделения, но списки и время убытия держались в секрете: армия все-таки. Заодно командование сводило счеты с норовистыми бойцами, больше всех портившими кровь начальству: по закону, воин, уволенный в запас, должен покинуть расположение ВЧ не позднее 31 декабря текущего года, времени, чтобы поизмываться над злостными нарушителями дисциплины, навалом.

У меня все было готово к возвращению домой: парадка с надраенными классными значками, дембельский чемодан с подарками – три леопардовых пледа за 15 марок каждый: маме Кате, тете Гале и тете Зое. Инне я вез чудо-ножницы, она же не забывала меня, регулярно писала, даже иногда вкладывала в конверты снимки своих наиболее удачных конкурсных «стриг». Парни на фотках были разные, некоторые просто «аленделоны», не пьющие одеколона. Впрочем, «Наутилус» возник позже. Кто из них несостоявшийся жених, я так и не понял, во всяком случае, никого, напоминающего актера Нилова в фильме «Три плюс два», я не обнаружил.

О заведующем секции «Новоарбатского» гастронома Стригунья в письмах больше не упоминала, а когда я спрашивал, была ли свадьба или хотя бы «пробная брачная ночь», отшучивалась. К этим «манекенам» я испытывал легкую неприязнь, подозревая, что кто-то из них мог проникнуть в курчавую тайну, которую я случайно подсмотрел, кружа Инну, одарившую меня воблой. Однажды, накануне дембеля, я видел сон, как от придорожной скамейки уношу девушку, очень похожую на Абросимову, в лесные чащи, где «зацеловываю до смерти, изминаю, как цвет» по той простой причине, что «пьяному от радости пересуда нет». Бром к тому времени, видимо, перестал действовать на мой молодой организм. Иногда я задумывался: почему, собственно, не смог «перевлюбиться» ни в Марину Резникову, ни в симпатичную парикмахершу, ко мне явно неравнодушную. Ведь не случайно же она спросила меня тогда про трусики… Почему, почему? Да потому что на пике чувства все мы однолюбы, но потом это проходит.

Для отца и друзей у меня были припасены сувенирные пивные кружки и стопки с гербом Берлина. Себе я припас две книги, купленные в гарнизонном киоске, «Кюхлю» Юрия Тынянова и «Кола Брюньона» Ромена Роллана. Первая была прочитана еще в восьмом классе, словесница Марина Анатольевна очень советовала. Я взял тогда ее в школьной библиотеке, пришел в восторг, следя за проказами лицеистов, хотя, конечно, их амурные похождения описаны лишь намеками. Другое дело – у Вересаева! А вот роллановскую вещицу я проглотил уже в армии, она меня сильно возбудила, хотя многого тогда в ней я не понял по молодости. Перечитывал потом не раз – гениальная вещь!

Накануне отправки нам устроили шмон. Интересное зрелище: деды стоят в две шеренги лицом друг к другу, перед каждым на брусчатке лежит открытый дембельский чемодан, а по узкому проходу медленно идут капитан Лекарев и прапорщик Гринь, внимательно осматривая содержимое нашего багажа: вдруг кто-то патроны-трассеры или боевую гранату задумал на память из ГСВГ домой увезти? Задержавшись возле меня, комбат с интересом оглядел мои трофеи, одобрительно кивнул, заметив книги, затем взял в руки дембельский альбом, открыл и прочитал написанные крупными печатными буквами стихи, их прислал накануне нескромный Котомкин:

– Нет, – повторяли в Древней Греции

Гетеры, мрамора белей, –

Ни у кого такой эрекции,

Как у советских дембелей!

Под строчками по моей просьбе Марик Сутин нарисовал гуашью «деда» в брюках-галифе, распираемых восставшей плотью с такой силой, что пуговицы, сорвавшись с ширинки, летят, как пули, в грудасто-губастую фифу, изображенную рядышком. Холостой комбат покраснел, нахмурился, и хотя альбом мне вернул, стало ясно: художнику, отслужившему только год, влетит. Сутин, числившийся писарем, пристроился оформителем в клубе. На срочную службу он загремел, когда его отчислили из Суриковки за пьянство, домогательства натурщиц и злобные карикатуры на преподавателей, включая ректора Бондаренко, академика живописи. В армии Марик тоже не просыхал, пиво и шнапс у него не переводились: за композицию гуашью или пером в альбоме он брал 15 марок, а за разрисованную по грунтовке крышку чемодана – 25. У него даже прапора до получки деньги занимали.

Застукать Сутина за халтурой или распитием спиртного никто не мог, так как вход в мастерскую был строго запрещен. Он писал маслом по холсту портреты отцов-командиров с боевыми подругами и наплел им: если кто-то сглазит неоконченную работу, полного сходства достичь не удастся. Так считали все художники, включая Репина. Даже замполит Чалов принял эту лабуду всерьез: военные – л юди суеверные, такая у них профессия – Родину защищать.

Во время досмотра ни у кого ничего лишнего не нашли, и нас отпустили с миром – томиться ожиданием. Мы развлекались тем, что швыряли камни в крыс, которые, обуянные майской похотью, вылезли из нор и, попискивая, бегали друг за другом. Если кто-то попадал в цель, грызун, взвизгнув от неожиданности, подпрыгивал на полметра, а потом внимательно смотрел на обидчика, словно запоминая для будущей мести, и только потом возвращался в брачный хоровод. Замполит Чалов, проходя мимо, остановился и заметил:

– Вы бы так на полигоне стреляли! Ригин, пошли, есть дембельская работка для тебя! – Майор относился ко мне с пониманием и нередко звал, чтобы ликвидировать грамматические ошибки в отчетах и рапортах, не давая только править словосочетание «согласно приказа».

Он повел меня в гарнизонную библиотеку, где Вера Михайловна, уже беременная, разбирала новые поступления – несколько больших коробок, набитых книгами. Как-то я рылся, выискивая на полках что-то интересное – с красить тягомотину последних недель службы, а она, грустная, подурневшая, сидела за своим столом, склонившись над книгой, потом отлучилась. Я заинтересовался, что же такое читает библиотекарша. Оказалось, «Все люди – враги» Олдингтона, но самое удивительное: страницы были заложены фоткой комбата Попова, убитого под Кандагаром.

В клубе, похожем на замок, пахло старым реквизитом. Работа там кипела. Вера Михайловна вносила имя автора и название в опись фонда, штамповала контрольные страницы, ставила инвентарные номера, заполняла формуляры, клеила бумажные кармашки на тыльную сторону переплета, а дочка Чалова, длинноногая десятиклассница с шалыми глазами, рассовывала поступления по полкам, ориентируясь на картонки с буквами от «А» до «Я».

– Вот привел вам помощника! – объявил замполит. – Боец знающий, хоть и недоученный. Лизка, смотри – не обижай дембеля, ему скоро домой!

– Очень нужно, – ответила акселератка свысока: стеллажи уходили под самый потолок, и она стояла на стремянке.

Сняв парадный китель, отстегнув галстук и засучив рукава, я занялся делом – отбирал уже зарегистрированные книги авторов на какую-то одну букву, например на «А»: Абрамов, Абай, Аксаков, Амаду, Амлинский, Ананьев, Андреев, Апдайк, Ардаматский, Асадов, Астафьев, – и подавал Лизе. Ее стройные, покрытые светлыми волосками голени были как раз на уровне моего лица. Пару раз прицельный майский сквозняк вздымал коротенькое платьице, открывая белые трусики, отчего у меня перехватывало дыхание. Она это видела, наслаждаясь своей неотразимостью, потом свысока погладила меня по голове:

– У тебя хорошие волосы. Девушка дома есть?

– Нет, – сознался я.

– Тогда оставайся! – засмеялась школьница. – Многого не обещаю, но скучно не будет! – И спрыгнула со стремянки прямо мне на руки под неодобрительные взгляды Веры Михайловны, хорошо знавшей, чем заканчиваются такие вот вольности.

Потом они ушли пить чай, а меня оставили на хозяйстве – разбирать и складывать поступления в стопки по алфавиту для дальнейшей обработки. Доставая книги со дна коробки, я вдруг застыл, не веря своему счастью, как старатель, нашедший самородок величиной с кулак. То был серенький томик из Малой серии «Библиотека поэта», на корешке в зеленом квадрате золотом оттиснуто: Анна Ахматова. Молниеносным движением я сунул сокровище под рубашку, но потом сообразил, что совершаю кражу и ее точно обнаружат, когда будут сверяться со списком бибколлектора. Я заколебался, но в этот момент в помещение влетел прапорщик Гринь и заорал:

– Ригин, совсем рехнулся! Без тебя партию не отправляют! Бего-ом в строй на перекличку, распротак твою так!

До Франкфурта-на-Одере ехали в крытых «КРАЗах» по ухоженным немецким банам, проложенным еще при Гитлере, и орали во все горло песни:

Уезжают в родные края

Дембеля, дембеля, дембеля,

И куда ни взгляни, В эти майские дни

Всюду пьяные бродят они.

Несмотря на шмоны, ребята из батальона химзащиты пронесли в кузов две «глобусовки» и двадцатилитровую канистру с пивом. Потом на Ту-154 за полтора часа мы долетели до столицы Белоруссии, а оттуда по дорожному аттестату плацкартом до Москвы всего одна ночь. С Минского вокзала я позвонил домой по междугороднему автомату, съедавшему каждые полминуты пятнадцать копеек, но деньги на кармане имелись: в последние месяцы мама Катя вкладывала в конверты по рублю, завернув купюру в черную копирку, чтобы нельзя было обнаружить на просвет. Она страшно обрадовалась, узнав мой голос, так как я обещал вернуться во второй половине мая, а нас отпустили сразу после Дня Победы. Услышав, что завтра утром я буду уже дома, она разохалась, мол, не успеет приготовить праздничный обед.

Потом я дозвонился до Шурина и попросил оповестить всех наших, особенно Котомкина. Он все два года в письмах сообщал о своих приключениях в мире Большого Секса и клятвенно обещал мне, как честно исполнившему долг перед Родиной, уступить одну из своих постельных сообщниц, она якобы утомила его ненасытностью, мне же с голодухи будет в самый раз, а также сулил познакомить с двумя лихими вокалистками, про которых сочинил такой стишок:

– Как в субботу погуляли?

– Пили, пели песенки,

Отымели на рояле

Двух чувих из Гнесинки.

Затарившись в столице советской Белоруссии «Зубровкой» и лидским пивом, мы почти до утра гудели с ребятами, служившими в Потсдаме в комендантской роте. Под градусом они весело рассказывали о своих рейдах по тамошним гаштетам и бесчисленных победах над уступчивыми немками и скучливыми прапорщицами. Врали, наверное, хотя кто знает… Дембеля время от времени по очереди отлучались в служебное купе – докупить стремительно закончившийся алкоголь – и там задерживались.

Выйдя в Москве на платформу, я сначала потерялся в толпе пассажиров и встречающих, но народ постепенно схлынул, рассосался, уехали недовольные носильщики с пустыми тележками, а последними ушли, поддерживая друг друга, мои попутчики из Потсдама. На прощанье они долго обнимали и целовали неюную, но бодрую проводницу со статями неолитической Венеры.