Но сейчас главное – предупредить Надю, и я поспешил туда, где народ у нас травится никотином, во внутренний дворик, на «Курилы», там стоят лавочки и большая пепельница в виде мраморного вазона. Когда я устроился на канал, народ смолил еще в кабинетах, иной раз войдешь в комнату и сквозь сизый туман не сразу различишь силуэты сотрудников. Потом началась борьба с табаком, как-то странно совпавшая с легализацией сексуальных отклонений, разгулом наркомании, сдачей наших геополитических интересов и повальным казнокрадством.

Любовно выпестованный соцреализмом образ кристально честного коммуниста, который выпивает, но не до потери классового самосознания, курит пачками «Беломор», а в минуты идейных метаний может изменить жене, но всегда возвращается в семью, – так вот, этот замечательный архетип растаял в общественном сознании, «как сон, как утренний туман».

Посовещавшись, начальство выделило на канале одно-единственное место под вредную привычку – оранжерею, где, понятно, все желающие отравиться не умещались, загораживая проход по коридору. Вскоре растения стали чахнуть, а вместо питательного грунта в кадках скопился пепел от сигарет в таком количестве, что позавидовали бы окрестности Помпей.

Тогда внизу, в холле, соорудили большой стеклянный куб с вытяжкой, там, как в прозрачном лифте, теснились люди. Они, жадно затягиваясь, восполняли в организме острый дефицит никотина, необходимого для творческой активности мозга, и это понимал даже некурящий Дон. Но однажды на передачу «Винил нашего детства» приехал министр здравоохранения, вегетарианец, йог и морж, увидел задымленный «аквариум», возмутился, обозвал его «душегубкой», а курящих сотрудников самоубийцами, после чего Боря приказал в течение одного дня демонтировать «этот позор».

В результате никотинозависимых, как евреев из Испании, изгнали во внутренний дворик, из него, кстати, можно через калитку, отодвинув щеколду, выйти в переулок, а там рядом магазинчик с табачными и алкогольными товарами. Мы с Птицей-Говорун изредка пользовались этой дверцей, чтобы незаметно переместиться в «Бермуды». Но зайти в садик снаружи невозможно – с улицы дверной ручки и кнопки нет.

Поспешив на «Курилы», я, как и предполагал, застал там Надю со странным приятелем. Они уже не сидели на лавочке, отчужденно куря, а громко бранились.

– Ты мне обещал! – сорвав с себя маску, кричала дочь моей первой любви. – Какой еще к черту батальон «Стрибог»?! А я здесь что буду делать?

– Ждать. Не дави на меня! Я еще не решил… – Я не давлю – прошу!

– Нет, ты давишь!

– Простите, молодые люди, – в мешался я. – У нас тут шуметь не принято. Вы в храме Телемопы.

– Какой еще «мопы»? – поморщился парень.

– Музы Телевидения.

– Иди отсюда, дедушка!

– Как ты с людьми разговариваешь! – возмутилась гримерша.

– Как хочу, так и разговариваю!

– Извините, Всеволод Иванович, мой друг плохо воспитан.

– Нормально я воспитан. Многоуважаемый, нижайше прошу вас отвалить и не вмешиваться в чужие дела, а то…

– Что «а то»? Ты соображаешь, с кем говоришь? – закричала Надя.

– Пофиг.

– Я, конечно, отвалю, но сначала хочу вас предупредить, Надежда, приехал Поленов и жутко скандалит.

– Как приехал? Когда? Мне сказали, он будет к пяти! – Девушка всплеснула руками: – Меня уволят! – и метнулась к двери, бросив на ходу: – Ант, заткнись, дома доругаемся!

Мы остались стоять друг против друга. Язычник прикурил новую сигарету от старой, посмотрел на меня исподлобья и проговорил нехотя:

– Извините… Я думал, вы не в свое дело лезете. Поленов – это урод, который детей на ночь пугает?

– Он самый.

– Ну и рожа! Как только таких в телевизор пускают?

– По разным причинам… Помните у Пушкина: «В Академии наук заседает князь Дундук…»?

– Не помню. А вы тоже здесь работаете?

– Да.

– Кем же?

– Веду передачи.

– То-то, я смотрю, фейс знакомый.

– Ант, зря вы так с ней… Она хорошая девочка.

– Вам-то какое дело?

– Мы с ее мамой на одном курсе учились.

– А-а-а… Тогда понятно.

– Извините мое любопытство… А что это за батальон «Стрибог», если не секрет?

– Не секрет… Там служат нормальные мужики, не предавшие веру предков…

– Ант, не делайте этого!

– Сам разберусь. Ладно, мне пора. Бывайте!

– Бывайте, – машинально повторил я, удивляясь, откуда он взял эту прощалку, устаревшую уже во времена моей молодости.

А кстати, почему «бывайте»? Скорее всего, сокращенная форма от «бывайте здоровы!». Да, пожалуй, так. Язык похож на огромный гардероб, где висит одежда, когда-то очень модная, расхожая, а теперь устаревшая и засунутая в мягкие нафталиновые теснины. Но вот кто-то второпях извлекает на свет давно забытый фасон, примеривает, выходит в люди, и все ахают: «Как стильно! Как оригинально!» – и дедушкин лапсердак снова входит в тренд, хоть сейчас на подиум…

Ант по-хозяйски открыл калитку, подошел к ржавой замызганной «Ладе», припаркованной на тротуаре, и, заметив, что я иду следом, гостеприимно распахнул дверцу:

– Вас подвезти?

– Нет, спасибо, на метро быстрее. – Я заметил, что к зеркалу заднего вида привязан кожаный оберег, похожий на Хорса. «Точно – неоязычник!» У нас недавно на канале шел фильм «Внуки Ярилы».

Отравив воздух выхлопами древнего движка, грубиян уехал на своей развалине, а я пошел к метро, испытывая странное чувство, подозрительно похожее на ревность. «Дома доругаемся…» Значит, живут вместе, но вряд ли женаты: нет обручальных колец. Во-вторых, похоже, наша девочка содержит этого хмыря. В-третьих, ссоры для них – дело обычное. Бросаются грубыми словами, как детишки снежками, а ведь речь дана нам, чтобы облагораживать мир. Мне стало до слез обидно, что дочь моей Парфеновой каждый вечер ложится в постель с этим немытым Антом. К тому же вряд ли он хороший любовник, как и все эти брутальные эгоисты, мечтающие завалить на сафари носорога.

Интересно, почему нас, мужчин, так болезненно волнуют плотские тайны хорошеньких женщин, хотя постельные секреты дурнушек могут быть куда затейливей? Фертильное любопытство? Нет, тут сложнее… Внешняя красота – это «не сосуд, в котором пустота» (Заболоцкий), это своего рода маркер внутривидового совершенства, а значит, реальный шанс при соитии улучшить свою собственную породу, получив высококачественное потомство. Вот откуда это первобытное чувство мучительной собственности на всякую привлекательную самочку, даже если стать отцом ее детей у тебя нет никакого шанса.

Надев свежую маску, я вышел за калитку, свернул в Большой Харитоньевский и встретил «Мерседес» Дона, тащившийся в пробке. Вася мне посигналил и притормозил. Опустилось темное стекло, Марина Резникова, бледная, растерянная, но тщательно причесанная, с деликатным макияжем на лице, кивнула мне, улыбнувшись через силу.

– Как Боря? – с просила она.

– Переживает. Я пытался успокоить, но попробуй ты…

– Ничего. Может, это и к лучшему… Спасибо, Сева! Ты всегда был настоящим другом! – Резникова протянула мне узкую ладонь: пальцы были холодные, как сосульки.

Сзади нервно засигналили, стекло медленно поднялось, скрыв Марину, и машина двинулась вслед за пробкой.

«А если бы тогда, в стройотряде, я все-таки выдавил из себя слово “люблю”, как сложилась бы моя жизнь? И что значит “выдавил”? Иногда важно вовремя и правильно назвать свое ощущение, чтобы оно превратилось в чувство и захватило сердце…» Рассуждая таким образом, я решил, пользуясь хорошей погодой, дойти до метро «Кировская», пардон, до «Чистых прудов».

Золотые липы, а вовсе не ивы, как в песне Талькова, склонились к холодной, морщинистой воде, покрытой желтыми архипелагами палой листвы, плывущей по синему отражению неба. Библейским пламенем горели красные клены. Солнце, садясь за ближние дома, ослепительно бликовало в стеклах верхних этажей. Несмотря на будний день и рабочее время, аллеи были заполнены праздной публикой, на скамейках тесно сидели парочки. И ни одного пенсионера вокруг…

А вот когда я был пионером и школьником, именно они, старики, да еще мамаши с колясками обитали на этих городских берегах. Жизнь людей, ушедших на заслуженный отдых, казалась мне в ту пору скучным вязанием шерстяных носков на лавочке во дворе – в старушечьем варианте, или, в дедовской версии, бесконечной игрой в домино-шашки-шахматы здесь, у Чистых прудов под сенью пыльных московских дерев. Как сейчас вижу: два пенсионера в пижамных брюках, майках и капроновых шляпах сидят, склонившись над доской. Нервно дымя изжеванными папиросами или гремя жестяными коробочками ландрина (тогда с курением боролись с помощью леденцов), они страдальчески думают. Вокруг толпятся, ожидая своей очереди (играли на вылет), ветераны труда и внимательно следят за матчем. Но ошибки или удачные ходы вслух не обсуждают (запрещено!), а лишь значительно переглядываются, восторженно кивают, цокают языками или же, наоборот, хмурятся, вздыхают и качают головами, в самом крайнем случае кто-то молча крутит пальцем у виска.

Мы с отцом, если оставалось время до начала дневного сеанса в кинотеатре «Колизей», наблюдали за игрой. Точнее, следил он, я же зорко оглядывал пруд и огорчался, если лебединая пара не рассекала зеленую воду, а уединялась в домике посредине пруда.

– Пап, от кого они прячутся?

– Ни от кого.

– А зачем в домик забрались?

– Лебедят строгают.

– Как – с трогают?

– Вырастешь – узнаешь.

Наконец раздавался торжествующий возглас: «Мат!» Или же кто-то заранее сдавался, чтобы не слышать этого неприличного слова. Проигравший вставал, уступая место сменщику, понуро пересаживался на край скамейки и закрывался от позора развернутой «Правдой». С полос улыбались сталевары, ткачихи, солдаты, летчики, хлеборобы, учителя, студенты… От тех времен у меня осталось ощущение, что люди на газетных полосах смеялись чаще, чем в жизни. А может быть, это мне вдолбили позже, во времена гласности? Не знаю, надо подумать.

Новый игрок занимал место, потирая руки:

– Давненько я не брал в руки шашки!

– Знаем, как вы не умеете играть! – отвечал победитель, расставляя фигуры по ранжиру.

Зажав в кулаках две пешки, черную и белую, он протягивал их противнику. Тот хмурился, как эстрадный экстрасенс, пытающийся отгадать карты с рубашки, и после мучительных колебаний делал выбор. «Вот черт – о пять черные!» – жаловался он.

– Они же в шахматы играют! – удивлялся я. – Какие шашки?

– Тихо! – обрывал отец. – Это просто выражение такое.

– Почему?

– По кочану.

В восьмом классе я понял, что пенсионеры так шутили, пользуясь словами Чичикова и Ноздрева из «Мертвых душ». Отец этого, вероятно, не знал, так как после семилетки пошел работать на завод, чтобы помогать матери и сестре, заболевшей после того, как на нее напали хулиганы, когда она возвращалась с вечерней смены. После войны в Москве была страшная преступность, пацаны ходил и с финками и кастетами, прохожих раздевали до трусов, милиции даже разрешалось стрелять в случае чего на поражение. Тетя Зоя так и осталась одинокой, она панически боялась всех мужчин независимо от возраста. Когда бабушка мыла меня в корыте, тетка, подавая полотенце, отворачивалась.

– Да там и глядеть-то еще не на что! – смеялась старушка.

– Мама, ну не надо, не надо! – истерично вскрикивала она, тяжело дыша и краснея. – Вот всегда вы так…

Я еще раз внимательно осмотрел пруд: лебедей нигде не видно, а на домиках, торчащих из воды, сидели почему-то чайки размером с хорошую утку. Во времена моего детства такого не было.

…Проходя сквозь турникет, я приложил свою «Тройку» и обнаружил, что на карточке осталось четыреста с чем-то. А вот если бы на табло всякий раз высвечивалось, сколько дней нам еще маяться на белом свете, возможно, мы жили бы совсем иначе. Боже, как быстро летит время! Кажется, только вчера, впервые попав в метро, я боялся ступить на «лесенку-чудесенку», уперся и отказывался сдвинуться с места, несмотря на уговоры родителей, обещавших завалить меня пломбирами с эклерами. Вдруг появилась девочка, моя ровесница, в розовом платьице. Она презрительно глянула на меня и показательно бесстрашно поставила лаковой красный башмачок на уплывающую вниз ребристую ступень. Я вытер слезы, вырвался из отцовских рук, смело пошел за незнакомкой, даже обогнал ее, чтобы увидела и оценила мою безумную отвагу.

Интересно, как выглядит сегодня Парфенонова?