Перед уходом я заглянул в гримерку: мне хотелось еще раз увидеть Надю, она своим появлением разбудила во мне «сладчайшую тоску воспоминаний» (Надсон), но девушка, похоже, еще не вернулась с «Курил». Зато там бушевал Котя Поленов, страхолюдный ведущий передачи «Спи, моя радость, усни!», это «Спокойной ночи, малыши!» для современных детей. Но как, скажите, может закрыть глазки ребенок, увидав на экране такую образину с сальными волосами? Котя страшно ругался:

– У меня через полчаса запись, а эта зараза где-то шляется! Бардак! Я буду жаловаться Морису!

Посмотрев на его круглую бугристую физиономию с маленькими злыми глазками, я подумал, что бесится он не зря: чтобы с такой рожей показаться в эфире, нужно не меньше часа героических усилий гримера, чья работа в этом случае напоминает, в самом деле, шпатлевку битого автомобиля.

Сначала все гадали: откуда Поленов взялся на телевидении? С такой внешностью лучше вообще на людях пореже показываться. Говорили, парень приехал из глухой провинции, сначала устроился к нам чуть ли не курьером, потом дорос до помрежа, затем с массовкой просочился в кадр, наконец, спел детскую песенку в передаче «Спи, моя радость, усни!». Дон на летучке вскипел, приказал, чтобы этого безголосого урода в эфире он больше никогда не видел. Манана кивнула и, тонко улыбнувшись, заметила:

– А Грандову он понравился.

– Что-о? – взревел мой покровитель. – Манана Бесарионовна, вы меня плохо расслышали?

– Лучше, чем вы думаете, Борис Леонидович.

Тут надо бы объяснить: Морис Клодович Грандов – легенда отечественного мужеложства, сын французского коммуниста Клода Гранде, видного деятеля Коминтерна, перед войной эмигрировавшего в СССР с женой и малолетним сыном. После московской десятилетки Морик поступил в Школу-студию МХАТ, успешно окончил и стал там преподавать, а в шестидесятые годы угодил «на химию» за правозащитную деятельность, как утверждает его официальная биография, на самом же деле срок ему впаяли за совращение юношей-студентов, он вел курс сценического движения, которое понимал гораздо шире, чем предполагала вузовская программа.

Через четыре года Грандов вернулся домой, однако на хорошую работу его, учитывая судимость и подмоченную репутацию, не брали, бедняга подвизался литературным секретарем у знаменитых пожилых актрис, задумавших по примеру Книппер-Чеховой или Андреевой написать мемуары о своей бурной жизни в искусстве. Жалованье невеликое, зато обильное питание, теплота и роскошь человеческого общения. Старушки, чуя в Морисе родственную душу, были с ним откровенны, как с подружкой, и рассказывали такое, что заведомо не годилось для воспоминаний, призванных отразить тернистый творческий путь и высокие помыслы верных жриц Мельпомены. Ну какая Книппер, тем более Чехова, напишет вам, что, будучи замужем за великим писателем, забеременела от Немировича-Данченко? Никакая…

Со временем одна из влиятельных мхатовских бабусь устроила его завлитом в талдомский театр, где он, деликатно сожительствуя с актером, игравшим принципиальных пионеров, досидел до перестройки, а потом началась совсем другая жизнь: то, за что Грандов чалился на «химии», перестали считать грехом и преступлением, более того, однополая любовь постепенно превратилось в важный стимул творческого процесса, журналы наперебой печатали статьи вроде: «Гомосексуальные мотивы в драматургии Оскара Уайльда» или «Бисексуальность как доминанта лирики Марины Цветаевой».

Морис Клодович возглавил литчасть столичного академического театра, его начали звать на телевидение, где он со вкусом разбалтывал секреты знаменитых покойниц, и надо отдать ему должное, делал это деликатно, изящно, никогда не используя банальные обороты, как то: «закулисный разврат», «свальный грех», «беспорядочные половые связи» или «лесбийский блуд»… Тысячу раз нет! Морик, старательно грассируя, чтобы подчеркнуть свои французские корни, говорил примерно так: «В ее постели с алыми простынями перебывал весь цвет артистической Москвы, а также крупные партийные руководители и главные чекисты молодой советской страны». Или: «Это была на редкость близкая женская дружба, от обычной плотской связи она отличалась лишь тем, что от нее не бывает детей». Каково?

Дон, чувствовавший конъюнктуру, как кот сметану, предложил Грандову авторскую программу на «АРТ-канале», название цикла придумалось само собой – « Голубой шар», а музыкальной заставкой стала популярная песенка начала XX века «Крутится-вертится шарф голубой, крутится-вертится над головой…», но «шарф» народ давным-давно переделал в «шар», так как звук «ф» при пении проглатывается. Первая же передача «Тайные аборты великих актрис» взволновала зрителей, и новый проект побил все рейтинги. Седовласый мэтр сидел в глубоком кожаном кресле у пылающего камина, на ломберном столике стоял большой глобус, он вращался, но мелькали не «параллели и меридианы», а знакомые лица мастеров и мастериц искусства. Морис Клодович, таинственно улыбаясь, любовался игрой пламени, потом загадочно смотрел в объектив и наконец, изящно грассируя, объявлял: «Сегодня, драгоценные мои дамы и господа, я открою вам тайну, которую бережно хранил в памяти почти полвека…»

Вскоре Грандов по указанию свыше стал председателем наблюдательного совета «АРТ-канала». Кувандыкин на это тонко улыбнулся и оставил без комментариев, если не считать фразы, тихо оброненной на ходу: «А вот Борис Николаевич заднеприводных не любил…» БЛД воспринял назначение «папаши Гранде» как диверсию, подкоп под единоначалие и помчался в верха объясняться, вернулся он грустный, подавленный и по секрету сообщил мне, что в это дело лучше не лезть: подставят и сожрут.

Морис Клодович занимал большой кабинет с приемной, но появлялся там от силы раз-два в неделю, однако цепко следил за тем, что творится на канале, и, если надо, вмешивался, приглашая к себе в кабинет Дона на чашку чая, тот чертыхался, но шел и выслушивал вкрадчивые наставления с примерами из истории отечественного искусства.

– Боренька, а вы знаете, что сделал Сталин, когда узнал о скандале, который жена Михаила Ивановича Калинина устроила мужу, когда застала его с двумя балеринами Большого театра?

– Понятия не имею.

– Посадил жену Всесоюзного старосты, чтобы не лезла в государственные дела. Вы понимаете, к чему я это вспомнил? – Догадываюсь.

После прихода Грандова я стал замечать в наших коридорах неспешных молодых людей с вихляющей походкой и порочными глазами, они получили у нас прозвище «голубые шарики». Поленов был одним из них.

– Я буду жаловаться Морису! – орал Котя. – Я этого так не оставлю! Он сегодня на месте?

На крик сначала прибежала Роз-Мари, а потом явилась и Манана, она за тот час, что прошел после получения известия об уходе Донишевского, словно выросла на две головы и покрылась тонким слоем бронзы.

– Мориса Клодовича сейчас нет, он будет в понедельник на планерке, – сообщила она. – Не волнуйтесь, Константин Данилович, разберемся и всех накажем! А вы, Всеволод Иванович, – она едва глянула на меня, – озаботьтесь, чтобы на этот раз массовка в «Садах лицея» хоть что-то соображала по теме!

– Но это не входит в мои обязанности! Для этого есть помреж.

– Она не справилась и уволена. Морис Клодович просил, чтобы проблемой занялись именно вы – кандидат филологических наук, если не ошибаюсь… – Старая ведьма глянула на меня с ледяной иронией.

– Хорошо. Тема?

– «Портрет Дориана Грея».

– Кто бы сомневался.

– Что?

– Ничего. Когда запись?

– Через неделю, кажется… Не помню… Уточните в программной дирекции.

– Я не успею.

– Советую вам с учетом новых обстоятельств отнестись к заданию как можно серьезнее. Предстоят большие сокращения. Легкие времена закончились. Вы поняли? – с просила она тоном общественного обвинителя.

– Понял.

– И смените эфирный пиджак, в нем вы похожи на несвежего ловеласа! Роза Михайловна, проследите!

– Конечно, конечно… – отозвалась пани режиссерка, потупившись.

– Увы, Манана Бесиковна, – я нарочно использовал уничижительный вариант ее отчества, – свежесть – качество преходящее, и чем расплачиваются за вечную молодость, мы знаем.

– Что-о-о?! – позеленела она, соображая, на что именно я намекаю: на ее неудачную подтяжку или на смрадную сущность Дориана Грея.

– Сева! – пролепетала Роз-Мари, глянув на меня, как на человека, заливающего пожар керосином.

Другой бы на моем месте посоветовал грымзе отдать лицо в перетяжку, как старый диван, но я смолчал и, подхватив портфель, покинул гримерную шагом несломленного коммунара.

Чтобы даже тот, кто не смыслит ни уха, ни рыла в телевизионной иерархии, понял, насколько меня опустили, поясню сравнением: поручить ведущему, который работает в кадре, функции помрежки, вроде нашей неуловимой Ирки Пучковой, это как в армии заставить гвардии полковника рыть траншею от забора до обеда. Позор и унижение, хоть стреляйся… Еще не остыло кресло Дона, а старая ведьма уже начала сводить со мной счеты, решив сначала хорошенько поиздеваться, а потом и выгнать с треском. Ладно, разберемся… Если бы не эти проклятые сто тысяч евро, я и сам бы ушел, хлопнув дверью, да так, что Овен с фасада рухнул бы на асфальт.