Я остался, как говорится, наедине со своими мыслями, и мне вдруг стало до слез жалко овдовевшую Славу, но в особенности – несчастного Гену. Я представил себе, как он в своем костюме от Китона еще вчера заседал в президиуме и перерезал алые ленточки, а теперь лежит на оцинкованном столе безмятежно голый, ибо мертвые сраму не имут, вскрытый и зашитый от паха до подбородка, с биркой на ноге… Пусть земля тебе будет пухом, смежник! А вот если бы у меня внезапно остановилось сердце, ты бы про это даже не узнал, хотя, возможно, Слава между делом спросила бы:

– Ген, помнишь Всеволода Ригина? Он писал отзыв на мою диссертацию, а потом на телевидение перешел.

– Помню. Такой шевелюристый. А в чем дело? – Представляешь, умер. Скоропостижно… – Да ты что! Сердце?

– Угу…

– Нервная у них там на телевидении работа.

Разволновавшись, я подошел к окну, оно выходило во внутренний садик с сиренями, шпалерными розами, гортензиями, посредине высилась чаша фонтана, который на моей памяти никогда не работал. Мы зовем это место «Курилами», там сотрудники, не внявшие предупреждениям Минздрава и не убоявшиеся страшных картинок на упаковках, предаются своему дымному пороку. На лавочке сидели Надя и длинноволосый парень, одетый в старые джинсы и шоферскую кожаную куртку, из-под которой выглядывала льняная рубаха с домотканым узором по краю и вороту. На ногах старые кроссовки, а на голове очелье – ленточка с руническим орнаментом.

«Неоязычник, что ли? – озадачился я. – Или тоже реконструктор прошлого, как мой непутевый зять? И чем же им, гадам, наша замечательная реальность не нравится? С жиру бесятся! Их бы на недельку в блокадный Ленинград или в окопы Сталинграда… Тоже мне – искатели острых ощущений!»

Дочь Милы и «язычник» молча курили, каждый при этом глядел на свою сигарету так, словно в ее тлеющем убывании заключена главная тайна бытия.

«А у нашей девочки-то жизнь непростая… – подумал я. – Вся в маму…»

Митя, судя по теме, говорил уже с дочерью, крайне недовольной хамством местного греческого населения. Наш юнкор обещал вскорости прилететь на побывку, привезти настоящего бородинского хлеба и привести в чувство садовника с горничной.

Я сосредоточился мыслями на раскладах, вероятных при назначении нового главного редактора. Кувандыкин назвал фамилии двух ведущих самых раскрученных передач на Главном канале. Одна – «Кремлевские башни», вторая – «Говори!». В народе их прозвали соответственно – « Кремлевские шашни» и «Заткнись!». Первый – субтильный Варакушин – каждое воскресенье курлыкал в эфире о важнейших политических новостях, таинственно гундосил, переходя на шепот и оглядываясь, словно боялся утечки секретных сведений, которые можно доверить только телезрителям. Голос у него был ванильный, со сладким придыханием, в эти минуты телеэкран казался мне вентиляционной вытяжкой из кондитерского подвала. Поговаривали, после того, как Сенсей снисходил до интервью с Варакушиным, парня срочно везли под капельницу в кремлевскую больницу, чтобы вывести беднягу из состояния тяжкого экстатического благоговенья. Второй – Дубоносов – был полной его противоположностью. Коренастый, коротко стриженный, с лицом рассерженного фельдфебеля, он появлялся в эфире во френче и полусапожках, какие носят укротители хищников в цирке. В студию для осмысления текущей политической ситуации звались лучшие умы России – депутаты, политологи, писатели, журналисты, режиссеры, историки, международники… Они стояли кружком у пюпитров, а он расхаживал меж ними, объясняя заэкранным тупицам смысл того, что творится в стране и мире, позволяя себе при этом нелицеприятные оценки мировых лидеров, причем выражения «кусок дерьма» или «взбесившийся дебил» были самыми мягкими. Наконец, спустив гневный пар, он указывал пальцем на кого-то из гостей: «А вы что думаете об этом старом маразматике Байдене?»

Званый умник открывал рот, начиная: «Мое мнение по поводу последних заявлений президента США сводится к трем пунктам. Первый…» Но Дубоносов обладал одной странной для ведущего особенностью: если на камеру говорил кто-то еще, кроме него самого, он испытывал невыносимые душевные муки, живо отражавшиеся на его кирзовом лице, и уже через минуту укротитель вежливо перебивал едва заикнувшегося эксперта: «Что за чушь вы несете? Хватит! Послушайте, я вам сейчас растолкую…» В течение всей передачи, а шла она без малого три часа, Дубоносов проделывал это со всеми гостями, за исключением вип-персон, их он выслушивал с терпеливым почтением.

В конце эфира укротитель, потирая руки, подводил черту: «Славно поговорили, поспорили, а в спорах и рождается истина. До новых встреч!» Гости в ответ улыбались и кивали головами, будто китайские болванчики: показаться на Главном канале даже в почти бессловесной роли – это шанс хоть как-то напомнить обществу и начальству о своем существовании. Впрочем, изредка попадались и бунтари, настаивавшие на праве до конца высказать хотя бы одну мысль, но ведущий их безжалостно обрывал, а если не помогало, пинками выгонял из студии, где они больше никогда не появлялись.

Оценив диспозицию, я пришел к выводу, что если вместо БЛД придет Варакушин, наш «АРТ-канал» превратится в бисквитный городок, обильно припорошенный сахарной пудрой. Если в фельдфебели нам дадут Дубоносова, начнется лютая дедовщина, которой я изрядно хлебнул в армии. Кстати, в нашумевшей повести «Сто дней до приказа» «неуставняк» описан слишком бледно и опасливо.

Итак, Варакушин и Дубоносов – «оба плохо», как выразился бы Сталин. Митя, доворковав с внуками и дочкой, вернулся ко мне:

– Осознал ситуёвину?

– Пытаюсь. Но вот чего не пойму: у нас скромный канал, аудитория маленькая. Зачем к нам присылать тяжеловесов? – с просил я с пытливым простодушием, а это собеседникам нравится – проверено.

– Скромных каналов, Сева, не бывает. Призвать к мятежу или гражданскому неповиновению может и «Театр-ТВ» с аудиторией в сто тысяч. Дальше пойдет цепная реакция. «Ящик» теперь – это орган правящей партии, как при «совке» «Правда». А какая – московская, рязанская, омская, томская или кимрская правда, – значения не имеет. Если там появился призыв к переменам, значит, началась революция сверху. Другой у нас не бывает. Поэтому к кадровым перестановкам даже на «АРТ-канале» относятся очень серьезно. Они там, – он поднял палец вверх, – не забыли, как мы слили коммуняк на раз. Вспомни дятла Познера и ворону Миткову! Кравченко, никогда не забуду, метался, матюгался, но ничего не мог сделать. И все рухнуло. Они повторения не хотят, им есть что терять, партократы по сравнению с ними были бедными, как папа Карло.

– Но Боря – как раз тот человек, какой им нужен: никогда не подводил. Почему его-то убирают?

– А тут есть одна тонкость. Когда кто-то верен много лет, поневоле начинаешь подозревать, что он за ширмой преданности готовит чудовищную измену. Примеров в истории пруд пруди. К тому же Хромов сдулся. В Крыму что-то напортачил. Сейчас в силе Бимов и Бомов, и они эти опасения подогревают, чтобы на освобождающиеся места своих людей ставить. Дубоносов – человек Бимова, а Варакушин – Бомова. Но последнее слово всегда за Сенсеем, а у него есть приемчик: прочитает фамилии кандидатов и хмурится, вероятно, вспоминая их грешки, а они у всех есть: Дубоносов берет борзыми щенками за скрытую политическую рекламу, Варакушин мечется, никак не определится с сексуальной ориентацией. Все нервничают, а начальник ворчит, мол, что ж это у нас такая короткая скамейка запасных? Неужели в стране мало достойных кандидатов? Для таких поворотов всегда наготове пара свежих фамилий, часто случайных, а потом все разевают рты, когда узнают о новом назначении: никто и звать никак. А это сигнал Бимову с Бомовым: не финтите, бандерлоги, не заигрывайтесь!

– А твой прогноз?

– Мой? У нас в этом году сплошь наводнения и пожары. Самолеты бьются слишком часто. Ковид никак не додавят. Меркель ушла. Байден – злобный маразматик. Думу только-только сгондобили, половина депутатов – новобранцы. Чтобы притерлись, нужно время. Жириновский умер. Правду сказать вслух теперь некому. Все идет к возврату Донбасса в родную гавань, а это настоящая война с украми. Навальный сидит, но дело его живет. А тут еще, как на грех, этому прохиндею Муратову Нобелевку мира дали. Тоже мне, Рабиндранат Тагор выискался! Чистый плевок нам в лицо.

А Дон, как нарочно, информацию в новости поставил… – Зачем?

– Морис убедил – старый интриган.

– Вот пидарас! – не удержался я.

– Не ругайся, Сева!

– Я об ориентации.

– Тогда другое дело. Морис нашему Боре напел, мол, совсем замолчать Нобелевку мира нельзя, в эпоху интернета это бессмысленно, а дать на центральных ресурсах – как самим себя высечь. Зато на «АРТ-канале» дешево и сердито, в самый раз: кто нас смотрит? Но и не проигнорировали. Тонко – наверху оценят.

– Оценили. Может, за это и сняли? – предположил я. – Неужели Дон сначала с Хромым не перетер?

– Перетер. Тот согласился.

– Подставил?

– Не исключено. Но скорее, просто ошибся в расчетах. Думаешь, легко столько лет нашей медийной шайкой рулить? Иногда самые опытные водилы под «кирпич» въезжают на глазах у ДПС. Ты с Муратовым знаком?

– Знаком.

– Помалкивай! Ситуация в стране сложная. Думаю, при таких раскладах и Варакушина, и Дубоносова оставят на своих местах, уши народу конопатить они умеют.

– А протуберанцы на солнце ты не учитываешь? – горько усмехнулся я.

– Учитываю, – совершенно серьезно ответил он. – Солнечная активность тоже влияет на неожиданные кадровые решения. Сегодня как раз лютая вспышка была, у меня аж в глазах потемнело…

– Значит, все-таки Манана… А если до Сенсея дошел скандал с Бесиком?

– Вряд ли, не его уровень. Хотя… есть кому в ухо шепнуть. Думаю, для такого случая у них на примете есть неведомая зверушка.

– Какая?

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Ну, давай, Сева, по третьей! Иначе будет не по-русски. Борис Николаевич этого не любил.

– Не вижу причин не выпить.

– Ты бы Ельцину понравился! – С неукоснительностью робота-манипулятора он распасовал остаток водки.

– Хороша! – не удержался я, выпив и закусив плавленым сырком.

– Да, родной напиток! Большого Бена давно нет, а дело его живет.

Митя клюнул носом, зевнул, поморщился, и я понял: надо дать человеку отдохнуть. Для этого в углу стояло глубокое кресло – подарок Кувандыкину от коллектива к 50-летию: одним нажатием кнопки оно автоматически раскладывалось в удобную кровать. На пороге я обернулся:

– Хорошо у тебя пахнет!

– Ага, почуял! Вчера из Астрахани привезли.

– Поделишься? Вечером с другом к «Эрику» идем.

– Без проблем! – Юнкор вынул из письменного стола две чехони, узкие, длинные, чуть выгнуты, точно турецкие сабли.

– О, как ты щедр! – Я сглотнул слюнки.

– Погоди! – Кувандыкин развернул газетную полосу с портретом Сенсея и тщательно упаковал подарок. – Кушай на здоровье!

– При Сталине посадили бы. – Я кивнул на лик «главного начальника», искаженный смятой бумагой.

– Мы живем в свободной стране! – тонко усмехнулся старший редактор.

Когда я вышел из кабинета, за спиной раздался сначала скрежет ключа в скважине замка, а потом щелчок и журчание – механизм превращал кресло в кровать. За час Митя полностью восстанавливается и готов к дальнейшему плодотворному безделию.