Чтобы понять, о чем мы говорили с Доном целых шесть минут и сорок семь секунд, да еще вне кабинета, нужно дать обширный комментарий, как к стихам в полном собрании сочинений Блока. Текст 16 строк, а примечаний три страницы нонпарелью, так принято в академической науке, откуда я сбежал на телевидение.

А теперь о том, что так разозлило Донишевского.

«Замшей» у него много лет работает Манана Бесарионовна Арамишвили, дочь великого Бесика Арамова от третьего брака, заключенного с молоденькой сиделкой, она так заботливо ухаживала за второй, тяжело больной женой корифея, что через полгода после ее смерти родила девочку. Манана – дама интеллигентная, злопамятная, но с приступами великодушия, исчезнувшими после неудачной подтяжки лица, операция навсегда перекосила ее и без того кривоватую улыбку. Советскую власть Манана презирает, а услышав про Сталина, буквально звереет, словно он лично сварил и съел с хреном ее детей.

Если подзабыли, напомню: Бесик Арамов (Бесарион Георгиевич Арамишвили) был видным пушкинистом и написал знаменитую книгу «По следам золотого наперстка», ее считают классикой поискового литературоведения. А дело в том, что «наше все» Александр Сергеевич, по свидетельству современников, любил подурачиться и среди прочего не стриг ноготь на левом мизинце, а для сохранности вершкового отростка заказал себе специальный золотой наперсток, каковой Авдотья Панаева, подруга Некрасова, будучи девочкой, видела на пальце гения, сидевшего в соседней театральной ложе. Одни специалисты пишут, что это – знак принадлежности к масонам, другие видят в нем оберег от сглаза (поэт был суеверен), большинство же считают заветный отросток данью модному чудачеству – « обычай деспот меж людей». Но есть и мистическая версия: заговоренный наперсток обладал якобы мощным зарядом энергии, питавшей талант титана, позволяя ему сочинять гениальные строки. Куда подевался раритет после смерти Александра Сергеевича, никто понятия не имел.

По одной из версий Пушкин ноготь все-таки состриг, а сам наперсток проиграл в карты барону Фогелю, известному коллекционеру диковинных вещиц. У него, кстати, было самое большое в России собрание дамских вееров с непристойными рисунками, они подсказывали кавалеру, добившемуся благосклонности дамы, какие именно варианты плотской любви ей по нраву, ведь высказать сокровенные предпочтения вслух даже по-французски в те годы считалось верхом неприличия. Впрочем, с тех пор мало что изменилось.

Петр Бартенев якобы видел пушкинский «наноготник» в тайной комнате особняка Фогелей на Пятницкой улице, где теперь штаб-квартира партии «Яблоко». Он хранился вместе с веером «вавилонской блудницы» Анны Павловны Керн, разрисованным такими картинками, что краснели даже гусары, бравшие Париж вместе с его притонами и веселыми домами. Затем следы реликвии затерялись. Где искать, мнения разошлись. Своих детей барон пережил, поэтому коллекция могла достаться в наследство кому-то из двух внуков или внучке.

Ротмистр Павел Фогель примкнул к Белому движению, прошел всю Гражданскую войну от Ледяного похода до Перекопа, успел покинуть Крым с последним пароходом, ютился некоторое время в Константинополе, где бедствовал и мог оставить золотую диковинку в меняльной лавке, тогда артефакт, вероятно, расплавили, ведь Пушкин для турок то же самое, как для нас великий классик танзимата Намык Кемаль. Знаете такого? То-то и оно…

Впрочем, наперсток гения считался талисманом семьи Фогелей, и, скорее всего, Павел его, несмотря на лишения, сохранил, увез с собой в Белград, а потом в Париж, куда перебрался позже. Он работал таксистом, что считалось удачей для русского эмигранта, и нашел последнее пристанище в колумбарии кладбища Пер-Лашез, в ячейке № 6686. В соседней нише упокоился прах буйного батьки Махно, с которым ротмистр Фогель сходился в кавалерийской рубке под Ишунью. Значит, реликвию следовало искать в Европе…

Но кто сказал, что наперсток достался именно Павлу? Ему, скорее, отошли пикантные веера, а легендарный «наноготник» могла получить в наследство очаровательная баронесса Елизавета Фогель, вышедшая перед революцией замуж за подполковника Генерального штаба Всеволода Жилковского, а тот в 1918-м, откликнувшись на призыв генерала Брусилова, примкнул к красным. После Гражданской войны Жилковский служил под началом Блюхера в буферной Дальневосточной республике и был расстрелян как сообщник опального маршала, заподозренного в подготовке отделения Приморья от СССР и перехода под протекторат Японии. Сигналом к мятежу должно было послужить нападение Гитлера, что аккурат вписывалось в план Тухачевского, подробно изложенный им на пятидесяти страницах в подвале Лубянки. Елизавета Николаевна трудилась хранительницей краевого музея и получила всего восемь лет лагерей, как ЧСВН – член семьи врага народа. После смерти Сталина она вернулась из Казахстана и доживала век во Владивостоке, работая в том же музее экскурсоводом. Выходит, золотой наперсток где-то в Приморье?

Однако был еще Виктор Фогель, художник. Он учился в мастерской академика Крыжицкого и, к слову, проиллюстрировал первое, подпольное, издание «Гавриилиады» в России. Следуя логике, дед, скорее всего, именно ему отдал реликвию гениального озорника, «вбежавшего в русскую поэзию на тонких эротических ножках» (Синявский-Терц). После революции Виктор оказался в Берлине, где его среднерусские пейзажи с обязательной церковкой у горизонта пользовались успехом среди тоскующих эмигрантов. Женился он на немке Бригитте фон Зальцберг, их сын Вальтер увлекся идеями национал-социализма, вступил в СС, воевал в Африке, на Украине, а погиб на Зееловских высотах в 1945-м. Его вдова, не дожидаясь прихода страшных советских мстителей, варивших в котлах с борщом и кашей германских младенцев, успела бежать в Португалию, а оттуда в Уругвай. Значит, золотой наперсток остался в Берлине или же перебрался с ней в Южную Америку?

В общем, двадцать лет длились поиски. Арамов за счет Министерства культуры СССР объехал полмира, посетив десятки музеев, библиотек, частных коллекций и хранилищ, он говорил с сотнями свидетелей, но таинственный «наноготник» так и не был найден, навсегда оставшись легендой пушкинистики. Правда, Бесику Георгиевичу удалось добыть два веера с непристойными рисунками из коллекции Фогеля, и они теперь под секретом хранятся в запасниках. Лет десять назад директор музея на Пречистенке Женя Богатырев (в ту пору он часто бывал в моей передаче «Экспонат»), угостив меня отменным самогоном, повел в закрома и под большим секретом показал тайные опахала. Ну что вам сказать? Инь в ту ночь была приятно удивлена и даже утомлена моей юношеской неуемностью.

Вспомнив этот давний эпизод, я почувствовал в теле томительный гул и вновь набрал номер исчезнувшей Славы: «Абонент недоступен». Что за черт!

Но вернемся к Арамову. Коллеги не уставали удивляться, с какой легкостью всякий раз его выпускали за границу, ведь обычному советскому человеку было легче пролезть в игольное ушко, нежели выпроситься хоть на недельку за рубежи любимой Родины. Именно тогда пошли слухи, что он не чужд общению со всесильным ГПУ-НКВД-КГБ.

В середине 50-х Бесик выпустил первую книжку из цикла «По следам золотого наперстка», она получила несколько прохладно-положительных рецензий и особого впечатления на ученый мир не произвела. «Филологическая беллетристика», – обронил вроде бы Дмитрий Благой. Положа руку на сердце, неутомимый искатель писал скучновато и длинновато. Зато неизменным успехом пользовались устные рассказы Бесика в узком кругу.

Однажды его услышал известный остроумец Исидор Шток, автор «Чертовой мельницы», и привел на «капустник» в писательский клуб, где Арамов произвел фурор: он не только складно излагал интригу, но и уморительно копировал манеры, голоса, повадки известных людей – актеров, писателей, музыкантов, ученых, а среди своих под рюмочку – страшно подумать – отцов Державы…

Стоит ли удивляться, что молодое советские телевидение, вещавшее в ту пору еще с Шаболовки исключительно в прямом эфире, заинтересовалось блестящим рассказчиком, пригласило его в качестве автора и ведущего передачи «Непридуманные истории», и вся страна после работы мчалась к своим крошечным «КВНам» с выдвижными водяными линзами, чтобы не пропустить продолжения захватывающего детектива о поисках пушкинской реликвии. Именно от Арамова советские люди впервые узнали, что в далеком Уругвае обитают недобитые нацисты, скрываясь в недоступных джунглях. Именно там, в Южной Америке, Бесик и нашел Бригитту Фогель, умиравшую от неизлечимой болезни, она давно разочаровалась в Гитлере и узнала, что страшные русские азиаты, взяв Берлин, не варили германских младенцев в котлах, а, наоборот, кормили из полевых кухонь кашей голодных немецких детей. Однако и у нее пушкинского «наноготника» не оказалось. Но, как говорил собака Бернштейн, цель ничто, движение – всё!

К Арамову пришла настоящая слава, подоспели премии, Ленинская и Государственная, ордена, звания, дача в Переделкине, квартира на Кутузовском проспекте, черный «ЗИМ» у подъезда и многое другое. Но до самой своей смерти Бесик Георгиевич, говоривший без умолку, ни разу не обмолвился, что впервые узнал о золотом наперстке на знаменитых «литературных помывках». По воскресеньям их устраивала в Сандуновских банях «Артель стихарей», созданная незабвенным Давидом Эсмарховым, другом Маяковского, Хлебникова, Татлина и Митурича.