В которой главный герой впервые знакомится с правилами загробного мира — концепцией «нирваны как кубика сахара в чае» — и помогает покойному соседу Аркаше допить припрятанную бутылку, чтобы дать его душе уйти, как уходят все.

Утром Дядя Жора долго не мог решиться выйти из подъезда.

Он стоял на лестничной площадке между третьим и вторым этажом, у окошка с грязным стеклом, и смотрел вниз, во двор. Двор был обычный, борщаговский — пыльные тополя, песочница с давно не сменянным песком, бабки на скамейке, мальчишка с собакой, чья-то «копейка» с приоткрытым капотом. Всё знакомое. Всё людское.

Но Дядя Жора, набивший вчера на этом самом дворе шишку о новое своё проклятие, уже знал — то, что глазами видишь, ещё не всё, что есть. За спинами бабок, под тополями, у песочницы — везде могло что-нибудь висеть. Полупрозрачное. Желчное. С претензиями к мобильному телефону и состоянию проводки.

Город большой, рассуждал он, прислонившись лбом к холодному стеклу. Население — миллионы. Из этих миллионов за всю историю Киева сколько уже померло — поди посчитай. Тысяч сто, наверное. Или больше. И если хотя бы каждый сотый из них застрял здесь, как тот старик в углу, — то это, выходит, тысяча душ на район. На один борщаговский район — тысяча. И все они теперь его, Дяди Жоры, ждут не дождутся: вот, мол, идёт наконец живой человек, который видит и слышит, давай-ка мы к нему гурьбой, со всеми накопленными за сто лет печалями и просьбами.

«Затопчут, — мрачно подумал Дядя Жора. — Раздавят. И не отплюёшься».

Он подозревал, что вчерашнее благополучное возвращение из Дома с химерами — счастливая случайность. Проклятие, видимо, ещё толком не вступило в силу. Раскачивалось. Как старый трактор зимой — пыхнул, заглох, ещё разок, ещё, и только потом заработал ровно. Вот сегодня и пойдёт работать ровно. Сегодня их попрёт.

Он постоял ещё немного, собираясь с духом. Потом сказал себе: «А куда деваться-то. Не сидеть же в подъезде до старости». И, втянув голову в плечи, спустился по ступенькам.

Дверь подъезда скрипнула. Дядя Жора шагнул на улицу.

И — ничего не случилось.

То есть совсем ничего. Бабки на скамейке его даже не заметили. Мальчишка с собакой пробежал мимо, отчаянно крича на своего пса. «Копейка» возле подъезда стояла как ни в чём не бывало, и хозяин её, мужик в майке, неспешно копался под капотом. Двор был — как двор. Никаких полупрозрачных. Никаких желчных стариков. Никаких голодных теней.

Дядя Жора недоверчиво огляделся. Сделал несколько осторожных шагов. Прищурился, всматриваясь в тени под тополями. Тени были как тени, без жильцов.

«Может, и пронесло, — робко подумал он. — Может, оно того... разовое явление было. Один дух — на квартиру с щитком. А по городу — ничего».

Эта мысль грела минут десять. Ровно до тех пор, пока он не дошёл до своих гаражей.

* * *

Гаражи стояли в дальнем углу двора, за хоккейной коробкой, — десяток ржавых жестяных коробок, у которых местные мужики держали свои «Запорожцы», «Жигули» и прочее боевое наследие позднего совка. У торца ближайшего гаража была лавочка — деревянная, с облезшей краской, и при ней колченогий столик, сколоченный из ящика. Это и было то самое место. Их штаб. Тут они с Николаем сиживали вечерами за пивом, тут решали мировые вопросы, тут — год за годом — обсуждали курс доллара, цены на колбасу и кто из соседей опять женится.

Дядя Жора и не собирался туда заходить. Он шёл мимо, к остановке. Но в последний момент скосил глаза — и встал.

На лавке сидел Аркаша.

Дядя Жора моргнул. Не помогло. Аркаша всё так же сидел — на своём обычном краешке, чуть наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени и уронив голову. Серый, мятый, в стоптанных ботинках. Он смотрел куда-то перед собой, на песок, на пустую пыльную землю под лавкой, и в глазах его не было ничего. Совсем. Это были глаза человека, который сидит так уже очень долго — и собирается сидеть ещё столько же.

Беда была одна. Аркаша помер полгода назад. От запоя. Хоронили его на ровненьком, рядом со старой почтой, и Дядя Жора с Николаем тогда пришли на похороны, выпили помянуть, и Николай, помнится, плакал.

Дядя Жора медленно подошёл. Сел на дальний конец лавки. Аркаша его как будто не замечал. Сквозь Аркашины руки, упёртые в колени, неотчётливо просвечивала пыльная доска лавки.

— Ну здравствуй, — сказал Дядя Жора негромко. — Аркаша. А ты-то здесь как оказался?

Аркаша вздрогнул. Поднял голову. И в первый момент его серое, отрешённое лицо не выразило вообще ничего, а потом — медленно-медленно — на нём проступило недоверие. Потом удивление. Потом дикая, неожиданная радость.

— Жора?! — выдохнул он, и голос у него был такой же, как при жизни, чуть сипловатый. — Ты что, меня видишь?!

— Вижу, — вздохнул Дядя Жора. — И слышу. Со вчерашнего дня вот так.

— Ох ты ж, — Аркаша подскочил на лавке — точнее, как-то развернулся к нему всем своим полупрозрачным корпусом, — ох ты ж ё-моё, Жора! Ты не представляешь! Я тут сижу — полгода! Полгода, понимаешь?! И хоть бы одна живая душа! Мимо ходят, не видят, через меня иной раз пройдут — и не охнут. А ты сел и сразу так буднично — «здравствуй, Аркаша». Я думал, у меня крыша съехала окончательно. Хотя какая у меня крыша, когда я и сам уже не пойми что...

Он торопился, захлёбывался, не закончив одной фразы, бросался в другую — словно боялся, что Дядя Жора сейчас встанет и уйдёт, и опять придётся сидеть полгода в одиночестве на лавочке.

— Тише, тише, — Дядя Жора слегка успокоил его жестом. — Никуда я не денусь. Сижу. Объясни ты мне толком. Ты ж это... того... полгода как.

— Того, — кивнул Аркаша. — В точности того. И вот, понимаешь, не ухожу. Все уходят, а я не ухожу.

— А куда уходят-то? — осторожно спросил Дядя Жора.

Аркаша поскрёб полупрозрачный подбородок.

— А кто ж его знает, — сказал он. — Туда. Дальше. Я тебе так объясню, Жора, как сам понимаю, а понимаю я мало. Вот человек помер. И — пуф. — Аркаша щёлкнул прозрачными пальцами; щелчка не получилось, просто беззвучное движение. — Растворился. Как кубик сахара в чае. Расплылся, ушёл, нет его. Куда — никто тебе не скажет, я там не был. Но ушёл. Подавляющее большинство, Жора, так и уходят. Раз — и нету. Вот тебе и весь загробный мир. Никакого ада с котлами, никакого рая с яблоками. Просто... — он повёл рукой, — растворение. Спокойствие. Нирвана какая-то, не знаю.

— А ты? — Дядя Жора смотрел на него во все глаза, и впервые за два дня ему стало не страшно, а интересно.

— А я — нет, — горько сказал Аркаша. — И не я один. Есть нас такие. Зацепившиеся. Призраки. Духи. Привидения. Кто как нас обзывает. Нас немного — на сто человек один, может, и меньше. Большинство-то уходят чисто. А мы — кому что-то такое не дало уйти. Зацепка. Долг. Слово. Обещание. Что-то такое, что в момент смерти не успел доделать или доказать. И вот это «недоделанное» тебя и держит. Колом. Как тот гвоздь у Чехова.

— А когда доделаешь?

— А когда доделаешь — отпустит, и уйдёшь, как все. Тихо, спокойно. Кубиком сахара. — Аркаша мечтательно прищурился. — Я, Жора, об этом полгода мечтаю. Не поверишь как. Ты не думай, тут сидеть на лавке — тоже не сахар. Ни выпить тебе по-человечески, ни поговорить, ни пожрать. Сидишь и сидишь.

Дядя Жора подумал. С его проклятой работы по чужим квартирам он немного, но соображал — и про обещания, и про слово, и про мужиков, которые умирали с чем-то на сердце.

— Так у тебя, — сказал он, — выходит, дело какое-то незаконченное.

— Выходит, — согласился Аркаша. — Ровно одно. — Он горько хмыкнул и помотал прозрачной головой. — Сам себя, дурака, и заколдовал. Помнишь, как меня скрутило в последний раз? В мае?

— Помню, — кивнул Дядя Жора. — Тебя ещё «скорая» забирала, прямо отсюда.

— Ага. Лежу я в больнице, понимаю, что кранты. И вот лежу и думаю: эх, есть у меня заначка. Знатная заначка. Не доставал я её для самого-самого, на чёрный день. И, чувствую, не доберусь я уже до неё. Жалко-то как! И, не помню уже, вслух я сказал или про себя, но точно сформулировал: «Никуда, мол, не пойду, пока ту самую заначку не выпью». Сказал — и помер. И вот не иду никуда. Сижу. Из-за поллитры, Жора. Из-за поллитры пшеничной, которая стоит в гараже, в моём, под канистрой с антифризом, в углу, в полиэтиленовом пакете, всё лето там провела, перезимовала, ждёт.

— И что? — Дядя Жора посмотрел на него с возрастающим интересом.

— А то, — сказал Аркаша, — что выпить я её не могу. Понимаешь? — Он жалобно протянул прозрачную руку и потыкал ею в столик; рука прошла сквозь, не задев ни щепки. — Я ничего больше не могу взять. Ни папироску, ни кружку, ни баб даже за зад ущипнуть, хотя надо признаться, что и при жизни не часто... В общем, всё. Я полгода, Жора, у этого гаража сижу и думаю: вот же она, родная, в десяти шагах. Поднажми — и достанешь. А не достать. И уйти не могу — слово себе дал. Замкнутый круг.

Дядя Жора потрепал лоб ладонью. Потом задумчиво посмотрел на гараж — третий с краю, аркашин, помнил его. Замок там был дешёвенький, ушастый, его и поддеть можно было пальцем, не то что отмычкой.

— Ну, — сказал он. — Это, в общем-то, дело поправимое.

* * *

С замком он разделался за минуту — у Дяди Жоры в сумке всегда был обломок проволоки на такие случаи, а к чужому замку рука у него тянулась только по этой причине. Откинул петлю, потянул дверь, заскрипели петли. Внутри, как и положено, пахло резиной, бензином, старым тряпьём и слабенько, едва-едва, — пшеничной.

Аркаша полупрозрачным силуэтом мялся в дверях. Войти не решался — то ли стеснялся, то ли побаивался.

— Где, говоришь? — деловито спросил Дядя Жора.

— Под канистрой, в углу. В пакете. Не разбей, Жора, осторожно.

В углу действительно стояла канистра — пузатая, тёмно-зелёная, тяжёлая. Дядя Жора крякнул, отодвинул её. Под канистрой обнаружился полиэтиленовый пакет с надписью «Сильпо», явно пристывший к бетону, и из-под пакета торчал угол этикетки. Дядя Жора аккуратно отлепил пакет, вытащил.

Бутылка была — что надо. «Пшеничная». Тёплая от лета, в пыли, но целая, ни царапины, и пробка нетронутая. Под бутылкой — Дядя Жора не сразу заметил — был ещё свёрток. Газета, замотанная скотчем, тоже припылившаяся.

— А это что? — спросил он, доставая свёрток.

Аркаша в дверях помрачнел.

— А это, Жора, — сказал он, — отдельная история. Это от Варвары.

— Прятал?

— Прятал, — вздохнул Аркаша. — Самое горькое, что не так уж и много, а прятал. Так, по мелочам. С шабашек, с переездов, кому что починил... Жил-то я при Варваре подкаблучником, всё в общую кассу шло. А мужику ж надо, ну, на своё. Тут полбанки купить, тут ребятам поставить. Вот и набралось. Прятал, прятал — и помер, не успел потратить. Ну, и она ж не знает. Думает, всё спустил.

Дядя Жора повертел свёрток в руках. Был он тяжеленький — там, как чувствовалось через газету, лежала пачка купюр.

— Сколько там? — спросил он.

— Да я и сам не помню точно, — Аркаша почесал прозрачную макушку. — Около полутора тысяч было. Может, чуть больше. — Он помолчал. — Слушай, Жора. А ты бы это... к Варваре снёс, а? Раз уж такое. Я-то всё, я отчалю сейчас, как выпью, а ей пригодится. Она мужика похоронила, а одна осталась — сам знаешь, как нынче. Тяжко.

— Снесу, — сказал Дядя Жора. — Не вопрос.

— Только ты ей не говори, что от меня. Не поверит. Решит, что ты пьяный придумал. Или, того хуже, обвинит, что в гараж залез воровать да угрызся совестью.

— Не дура же, — буркнул Дядя Жора. — Соображу.

Они вернулись на лавку. Дядя Жора аккуратно поставил бутылку на столик. Свёрток с деньгами положил рядом. Постучал ногтем по пробке.

— Ну? — сказал он. — Открывать?

— Открывай, — выдохнул Аркаша. И впервые за весь разговор в его прозрачных глазах что-то засветилось — какое-то нетерпеливое, давно копившееся, почти живое.

Дядя Жора срезал перочинным ножом сургуч, вывернул пробку — пробка пошла туго, со сладким лёгким хлопом. По столику растёкся знакомый, чуть медовый запах. Он протянул бутылку Аркаше — и осёкся: ну как тот возьмёт-то, если рука у него сквозь столик проходит?

Но Аркаша протянул ладонь — серьёзно, медленно, с тем особым выражением, с каким умирающий тянется за причастием, — и пальцы его сомкнулись на горлышке. Аккуратно. Точно. Бутылка не выскользнула, не упала. Она тихо приподнялась над столом, повисла в воздухе на чуть мерцающей кисти Аркаши, и Дядя Жора, на секунду забывший дышать, увидел, как Аркаша подносит её к губам.

И как пьёт.

Не глоток. Не два. Аркаша запрокинул голову — небо над двором заволокло первой осенней облачностью — и пил, и пил, и пил, и было в этом что-то такое торжественное и одновременно жалкое, что у Дяди Жоры защипало в носу. Полгода ждал. Полгода сидел на этой лавке. И вот наконец — допивает.

Он не оторвался, пока бутылка не опустела вся. Совсем. До дна.

А потом — Дядя Жора смотрел и не мог отвести глаз — Аркаша поставил пустую бутылку обратно на столик — теперь это была обыкновенная стеклянная пустая бутылка, и она стукнула о доску как самая настоящая, — и медленно выдохнул. И с этим выдохом будто что-то с него сошло. Будто пыль смыли. Лицо у него разгладилось. Серость отступила, проступило знакомое — живое, чуть нетрезвое, доброе аркашино лицо, такое, каким Дядя Жора помнил его лет десять назад, ещё не сильно битого жизнью.

— Ну, — сказал Аркаша. — Хорошо. Спасибо тебе, Жора. От всей души.

— Да чего там, — Дядя Жора смутился. — Сочтёмся.

— Не сочтёмся, — улыбнулся Аркаша. — Я ж ухожу. Туда. — Он показал куда-то вверх. — Растворяюсь. Кубиком, помнишь? И знаешь что... — он наклонился ближе, и от него больше не тянуло холодком, а тянуло чем-то тёплым, домашним, — ты, Жора, не бойся нас особо. Мы, духи, не страшные. Мы скучные. И жалкие. Каждому свою заначку допить хочется, понимаешь? У каждого она своя. У кого-то — поллитра. У кого-то — слово непрощённое. У кого-то — ребёнка не дорастил, не довёл за руку до школы. Помогай по силам, не сильно убивайся, всем не поможешь. А я тебе — спасибо, Жора. Ты мне сахар вернул. Я теперь — сладкий.

Он слабо хмыкнул собственной шутке.

И — растворился. Не сразу, медленно, в три-четыре медленных мерцания, как кадры стирающейся плёнки. Только пустая бутылка осталась на столике да слабый медовый запах в воздухе.

Дядя Жора посидел ещё немного, глядя на пустое место рядом. Потом тяжело встал, сунул свёрток с деньгами под куртку, бутылку выбросил в урну, закрыл гараж и пошёл к остановке.

На душе у него было странно. Не то чтобы плохо — наоборот, как будто что-то небольшое, но важное, встало в нём на место. Будто сам он стал чуть полнее. И ещё — ну да, можно сказать и так — чуть-чуть сладче.

К Варваре он пошёл на следующий день. Не потому, что откладывал, — просто не любил такое делать с наскоку. К таким вещам, считал Дядя Жора, надо подходить трезвой головой и проветренной совестью.

Варвара жила в соседнем доме, в первом подъезде. Открыла она сама, в халате, с папильотками на лбу, — пожилая, грузная, с тем особым выражением вдовьего лица, которое появляется ближе к концу первого года после похорон: уже без острого горя, но ещё с прочной обидой на весь оставшийся мир.

— Чего тебе, Жора? — буркнула она вместо приветствия. — Если опять про Аркашины долги — то нету у меня. Сама на пенсию живу.

— Да я наоборот, — сказал Дядя Жора и полез за пазуху. — Я отдать.

Он вынул свёрток. Положил его на тумбочку в прихожей — Варвара так и не пригласила его пройти.

— Что это? — она недоверчиво ткнула в свёрток пальцем.

— Деньги, — спокойно сказал Дядя Жора. — Аркашины. Полторы тысячи. С процентами.

— Какие ещё процентами?

— Ну как, — Дядя Жора почесал нос, стараясь говорить ровно и обстоятельно. — Брал я у него, понимаешь, полгода назад. На срочное. Договорились, что верну с двадцатью процентами. Он мне поверил, как другу. А потом — ну, ты сама знаешь, — оборвалось. Я и думаю — что ж теперь, добру пропадать? Долг есть долг. Принёс, отдаю. Получите, распишитесь.

Варвара медленно развернула газету. Внутри, как и обещал Аркаша, лежала пачка купюр — мятых, мелких, по-аркашиному, без всякой аккуратности перевязанная резинкой.

И Варвара тут же преобразилась — мгновенно, как меняются в кино одни декорации на другие.

— Вот пьяница! — Она схватилась за щёки. — Вот сукин сын! Вот скотина! Полгода, как закопали, а от него до сих пор сюрпризы! Это ж он от меня прятал, гад! Вот так и знала, что было что-то! Я ему: Аркаша, ну где ж деньги? — а он мне: что вы, Варенька, какие деньги, всё в дом, всё в дом... В дом, как же! — Она потрясла свёртком. — Деньги по другу растусовывал, паразит!

— Не растусовывал, — терпеливо сказал Дядя Жора. — Дал в долг. Один раз. Под двадцать процентов.

Варвара зыркнула на него остро, недоверчиво. Потом снова поглядела в свёрток. Потом — на Дядю Жору. И мало-помалу её распирала сложная, противоречивая радость: муж был сволочью (что, в общем, не новость), деньги нашлись (а вот это — счастье), а добрый человек принёс (а это — почти что чудо, и потому подозрительно).

— Жора, — сказала она наконец, прищурившись. — Только ты мне скажи как на духу. Ты деньги-то откуда? А то, может, ты со своими гаражниками-пьянчугами стибрил где, а на Аркашу валишь, мёртвый-то не пожалуется...

— Варвара Степановна, — Дядя Жора посмотрел ей в глаза. — Ну если б я стибрил — я б тебе их сейчас нёс? Стибрил бы — и потратил, делов-то. А я несу. Значит, не моё.

Варвара пожевала губами. Логика была железная.

— Ну ладно, — буркнула она. — Спасибо. — И, помолчав, добавила, неохотно: — Хороший ты человек, Жора. Хоть и сидишь у этих гаражей вечно. Тамаре передавай... тьфу ты, забыла, она ж к матери уехала. Дура она, твоя Тамара. Такого мужика бросила.

— Не бросила, — мягко сказал Дядя Жора. — Это так. Сезонное. Урожай у матери, осень.

Возвращаясь домой, он впервые за эти дни поймал себя на том, что улыбается. Сам не зная чему. То ли тому, что Аркашиной душе теперь, видимо, легче. То ли тому, что Варваре, при всей её сварливости, тоже немножко легче — деньги-то лишними не бывают. То ли просто тому, что солнце сквозь облака пробилось, и осенний двор стал на минуту жёлто-золотой и тёплый.

«Может, и не такая уж это паскудная штука — проклятие Великого шамана, — подумал он. — Поллитру допить, деньги вдове отдать. Дело хорошее. Хоть это, ей-богу, не за деньги, не за казённые услуги — а просто так, по-людски».

Он не знал, что вторая половина этой недели заставит его пересмотреть свою точку зрения.