В которой главный герой, только что собиравшийся пробовать осетровую уху в первобытной пещере, открывает глаза — а на него с распахнутой пастью мчится самый настоящий тираннозавр рекс; принимает бой, ломает в его грудине копьё, ремонтированное синей изолентой ещё в плейстоцене, — и обнаруживает, что попал совершенно не туда, куда предполагал
Дядя Жора закрыл глаза на секунду.
Только на секунду. Может, на полсекунды. Может, на четверть. У него в правой руке только что был череп саблезубого тигра, который Ахмед сунул ему «чтоб у вас там в музее был». В левой — потёртая сумка с инструментом, которую Ахмед перебрал и вернул, изъяв оттуда только изоленту и плоскогубцы. Жека по ту сторону котла подмигнул, поднял руку. Ахмед, в Жориных берцах сорок шестого размера, шумно прихлопнул ладонью по бедру, добродушно прощаясь. Уха в котле тоненько кипела. Дядя Жора нажал зелёную кнопку.
Пещера ушла. Шкуры ушли. Костёр ушёл. Череп ушёл — но рукой Жора почему-то его помнил. Сумка ушла — но плечо тоже помнило её ремень. Уха ушла последней.
«Так и не попробовал, — успел подумать Дядя Жора. — Из своего собственного. Уху не попробовал».
И — закрыл глаза.
Он не открывал их секунды три. Может, пять. Под закрытыми веками ещё мелькало — то костёр, то Жекино лицо, то Ахмедова прощальная лапа, то отблеск изумруда в нагрудном кармане. Запахи менялись. Сначала был запах ухи — потом запах травы, ну ладно. Потом запах горячей пыли. Потом запах нагретого металла. Потом запах какой-то незнакомой смазки и резины.
Запахов жареного осетра не было.
И в воздухе тоненько, далеко, на самой границе слуха, кто-то по-английски что-то крикнул — на сухой, командной, профессиональной интонации, на какой кричат не люди, а должности.
Дядя Жора, всё ещё ничего не открывая, повёл носом ещё раз. Потом — медленно — открыл глаза.
И через долю секунды понял, что закрывать обратно — глупо.
* * *
Прямо на него, по ровной красно-бурой каменистой равнине, под пасмурно-голубым (но всё же тёплым) небом, в окружении неестественно острых жёлтых скал, поднимающихся на горизонте, как декорация к концу света, — мчился тираннозавр рекс.
Не просто динозавр. Не просто крупный. Настоящий, тот самый, «царь всех ящеров», как объясняла Жоре экскурсовод в краеведческом музее ещё в семидесятых, когда Жора ходил туда с Тамарой на свидание. Экскурсовод сухонькая, в очках, тыкала указкой в стеклянный витринный череп: «Tyrannosaurus rex. Самый страшный хищник за всю историю Земли. Высота — четыре с половиной метра. Длина — двенадцать. Зубы — до восемнадцати сантиметров. Челюсть способна перекусить танковое орудие». Жора тогда, помнится, держал Тамару за руку и кивал. Тамара смотрела на череп и говорила, что Жоре не стыдно было бы такого зверя в детстве иметь дома вместо собаки.
И вот он, голубчик.
Высота как обещано — четыре с половиной. Длина — глаз не успевал измерять, но точно не меньше. Бурая, шершавая, изрытая морщинами шкура. Маленькие, унизительно бесполезные передние лапы под мощным брюхом. Огромная задняя пара, выбрасывающая под себя комья пыли с каждым шагом. И главное — пасть. Открытая. Распахнутая. Полная аккуратных, длиной с Жорин кухонный нож, конических зубов. Из пасти валил пар, и шёл — ровный, оглушительный, перекатывающийся по каньону — рёв. Не звериный даже. Какой-то такой, древний, доисторический, какого ни одно живое существо в Жорином веке давно не издавало.
До тираннозавра было метров сорок.
Через две секунды стало тридцать.
«Господи, — успел подумать Дядя Жора, и в этой одной мысли поместилось всё. — Господи, помилуй».
* * *
Где-то у Жоры в голове, в очень узком его внутреннем коридоре, на коротком стеллажике, лежало два-три знания, которые при правильном использовании могли в эту секунду пригодиться. Первое — то самое, музейное: тираннозавр большой, но передние лапы у него короткие; если успеть подлезть ему под брюхо, он тебя не достанет (правда, тогда же экскурсовод добавляла, что зато он на тебя сядет). Второе — общее: бежать от хищника бесполезно, побежишь — догонят, лучше стоять. Третье — это уже не из музея, а от деда, кузнеца: если на тебя кидается, у тебя в руках есть железо, и нет варианта — бей. Раз в жизни. Не для победы, а чтобы потом не корить себя, что не попробовал.
С железом было сейчас сложно. С отвёртками было ещё сложнее. С зажигалкой — смешно.
Дядя Жора инстинктивно сделал короткое движение — отбросил.
Он отбросил сумку в сторону, в правый бок, на каменную осыпь. Сумка с лязгом подпрыгнула, и оттуда что-то выкатилось — индикатор, наверное. Череп саблезубого тигра, который он держал в правой руке, тоже скакнул в сторону, аккурат к сумке, и лёг рядом — белый, с длинными изогнутыми клыками, нелепо мирный посреди этой каменистой пустыни.
И только Дядя Жора, отбросив всё лишнее, выпрямился навстречу несущемуся тираннозавру, как пальцы его правой руки, до этой секунды бывшие пустыми, — вдруг сжали что-то.
Древко.
Длинное, ровное, тяжёлое. Деревянное.
Дядя Жора скосил глаза. В руке его оказалось копьё. Длинное — длиннее его роста, метра в два с половиной. Древко — гладко обструганное, толстое, как от хорошей мужицкой лопаты. На конце — широкий, отшлифованный кремневый наконечник, привязанный к древку сухожилиями и — Дядя Жора моргнул и присмотрелся — да, всё верно. Тщательной, плотной, виток к витку, обмоткой из синей пластиковой изоленты.
Синей.
Той самой.
Из его собственного мотка.
«Ахмед, — успел подумать Дядя Жора, и в этой мысли промелькнуло всё ему благодарное умиление. — Ахмед, ты, чугунная голова. Когда же ты успел».
Когда Ахмед успел в последний момент сунуть ему ещё и копьё — Дядя Жора не помнил. Перед глазами было пещерное прощание: сумку — да, череп — да, рукопожатия не было, был только хлопок Ахмеда по бедру, последнее моргание Жекино. А копьё, выходит, оказалось у Жоры в руке само. Может, Ахмед сунул его в момент, когда всё уже исчезло. Может, в первобытной пещере его аккуратно прислонил к Жориной ноге за секунду до. Может, ещё что. Объяснить, как именно оказалось у него в руках это копьё, Дядя Жора, даже под гипнотизёром, даже у следователя по особо важным делам Василенко Василия Ивановича, объяснить бы не смог.
Но копьё было. И оно ему сейчас очень, очень пригождалось.
Дядя Жора стиснул древко двумя ладонями. Развернул его наконечником вперёд. Уперся пяткой левой ноги в неровность каменистой почвы. И, как когда-то в тире на Подоле — он один раз стрелял из мелкокалиберки, в школе, и попал с первого раза, — поймал в прицел тираннозавровое брюхо. Точнее — то место, где брюхо переходит в грудину. Между передними лапами.
Тираннозавр был уже в пятнадцати метрах. Земля под лапами громыхала. Морда у зверя была сосредоточенная, мокрая, бурая, у самого носа — две щели ноздрей, и в них что-то нехорошо пыхтело.
«Ладно, дядька, — мысленно сказал себе Дядя Жора. — Ладно. Уж как смог. Тамара, дорогая, прости — я тут хоть приличия не нарушил».
И — собрав всё, что у него было от прадеда-кузнеца, от отца-кузнеца, от деда-кузнеца, от всех этих долгих кузнечных коваленковских поколений, кончавшихся теперь на нём, на электрике с Борщаговки, — Дядя Жора, разогнавшись на полтора шага, ударил.
* * *
Копьё с глухим, очень характерным, очень неприятным треском вошло в грудину тираннозавра.
Не в живое. Это Дядя Жора понял мгновенно, прежде чем успел подумать. Не вошло в плоть, не пробило шкуру, не зацепилось за рёбра. Оно вошло — Дядя Жора по руке через древко это почувствовал ясно — в нечто полое, гулкое, искусственное. Как бьёшь железом в большой барабан. И — древко тут же сломалось пополам, под Жориной правой рукой, как ломается лучина у плохого хозяина.
Дядя Жора, не успев притормозить, по инерции прошёл два шага вперёд. Тираннозавр почему-то его не сожрал.
Он не сожрал по той простой причине, что в эту самую секунду остановился.
Не убежал. Не споткнулся. Не упал. А — затормозил. Аккуратно. На рельсах. Дядя Жора, уже стоявший по существу под самой пастью у тираннозавра, медленно поднял голову.
Пасть нависала над ним. Огромная, тёмная. Зубы — на расстоянии ровно одного Жориного шага.
Зубы были — Дядя Жора всмотрелся — пластмассовые. Аккуратно покрашенные. С тонкой полосочкой по линии «корня», там, где в живом зубе должна идти живая ткань, а тут шла еле заметная швовая полоска формовки. На одном верхнем клыке — самом крупном — была даже мелкая царапина. Видно, кто-то однажды на съёмках уронил инструмент.
Пасть издавала рёв. Рёв шёл из какого-то места внутри пасти — Дядя Жора пригляделся — там, в горле тираннозавра, стоял маленький, с него размером, серый, металлический ящик с проводами и решёточкой. Динамик.
Дядя Жора, медленно опустив голову, посмотрел вниз.
У тираннозавра не было ног в прямом смысле этого слова. У него были — Дядя Жора обошёл его на один шажок, чтобы посмотреть с боку, — у него были две стальные перекладины, на которых стояла вся эта здоровая туша, и эти перекладины, в свою очередь, стояли на колёсиках, и колёсики катились по двум блестящим, начисто отполированным железнодорожным рельсам, которые уходили — Дядя Жора, оторопело подняв глаза, проследил их взглядом, — рельсы уходили далеко в красноватую пустошь и упирались в большой брезентовый шатёр, у которого сейчас бегали и шумно ругались на повышенных тонах человек пятнадцать в одинаковых жилетах.
А с другого бока тираннозавра — Дядя Жора обошёл с этого боку тоже, всё ещё сжимая в руке деревянный обломок древка, — а с другого бока к тираннозавру было привязано четыре толстенных стальных троса, которые тянулись назад и пропадали где-то за тыловой грядой скал.
Из шатра, тем временем, очень быстро шёл к нему человек.
Человек был средних лет. Невысокий, плотный, в рубашке с расстёгнутым воротом, в большой плоской фуражке-кепке американского образца, с каким-то блокнотом в одной руке и с микрофоном в другой. Лицо у человека было — Дядя Жора честно сравнил — лицо матёрого бугая на строительной шабашке, который только что увидел, как трое его молодых рабочих уронили в свежий бетон новый дорогой кувалд. Лицо это было багровым. Лицо это было искажено. Лицо это шло мерным, грозным, неотвратимым шагом.
И из этого лица, ещё за двадцать метров, на Дядю Жору обрушилось — длинной, плотной, ровно артикулированной, без единой паузы — английская матершина.
* * *
Дядя Жора английский знал, как у нас принято говорить, со школы.
В школе его учила Зинаида Андреевна, женщина строгая, в очках с дужками, говорившая по-английски с украинским акцентом такой плотности, что даже американцы её, в случае чего, не поняли бы. Зинаида Андреевна научила Жорку Коваленко двум вещам. Первая — «London is the capital of Great Britain». Жорка эту фразу помнил до сих пор, и при необходимости, скажем, проснувшись среди ночи, мог её произнести. Вторая — «My name is Georgiy», с очень важным ударением на «is». Этими двумя фразами Жорка во взрослой жизни ни разу не пользовался — иностранцев он живых не встречал, кроме одного болгарина на стройке в восьмидесятых, но тот говорил по-русски лучше Жорки.
Но в эту секунду, на красно-бурой каменистой равнине, посреди скал, под пасмурно-голубым небом, под механической пастью муляжного тираннозавра, при виде идущего на него с матершиной багрового бугая, Дядя Жора — к своему собственному изумлению — английский понял.
Понял всё. Слово в слово. От первого «You son of a...» до последнего, отдалённо знакомого «...goddamn bastard».
То есть нет, не слово в слово. Слов он по-прежнему не знал. Он не мог бы повторить ни одну услышанную сейчас фразу. Не мог бы написать. Не мог бы перевести. Но смысл — смысл проникал прямо в голову, минуя слух, минуя словарь, минуя школу Зинаиды Андреевны. Как будто кто-то невидимый стоял у Жоры за плечом и тихо переводил ему на ухо.
«Ты что же это, гад, реквизит ломаешь? — переводил невидимый. — Ты что это, идиот эдакий, на действующую съёмочную площадку прёшься во время дубля? Где костюмеры? Где помреж? Где, мать вашу, безопасность площадки? Тебя кто сюда пустил? Откуда ты вообще взялся? Ты с какого профсоюза, дилетант недоделанный?»
Бугай дошёл до Жоры. Постоял перед ним секунду. Посмотрел на него с близкого расстояния. И обомлел.
Дядя Жора стоял перед ним — в шкуре-плаще из ахмедова волка, в шкурной рубахе, в шкурных штанах, в неловко обмотанных чунях, с обломком копья в правой руке, с кепкой на голове, чёрной от первобытной пыли, с длинной царапиной по щеке от ежевики, со взъерошенными бровями, и от него самого пахло пещерным костром, ухой, виноградным брожением Ахмеда и, отдельно, потом сорокатысячелетней давности. Ему было сорок семь. Он был среднего роста. Он был крепкий. И на лице у него было — Дядя Жора потом, в зеркале трейлера, разглядел — выражение полной и абсолютной непосвящённости в обстоятельства.
Бугай постоял ещё две секунды. Потом моргнул. Потом — у него на лице произошла удивительная перемена, какую Дядя Жора в своей жизни видел разве что у тёщи, бабы Стёпы, когда та однажды нашла в подвале ящик с самогоном, который дед оставил перед смертью на чёрный день. То есть — была ярость, а стало восхищение.
— Holy mother of God, — медленно произнёс бугай, и невидимый Жоре переводчик у него за плечом тихо перевёл: «Матушка пресвятая богородица».
Потом бугай повернулся в сторону шатра и заорал — громко, на весь каньон.
— Stewart!!! — заорал он. — Get over here, Stewart! Come and see this guy! Where the hell did you find him? He's a goddamn dream!
И вот тут Дядя Жора, поняв и эту фразу до последнего слова, понял ещё одну, очень важную для себя вещь.
Его — не съели. Его — не выгнали. Его — приняли за актёра.
* * *
Стюарт оказался ещё одним человеком в плоской кепке, помладше, потоньше, тоже с блокнотом. Подбежал, посмотрел на Жору. Развёл руками. Покачал головой.
— Don't know him, mr. Chaffey, — сказал он. — Never seen him before.
«Я его не знаю, мистер Чаффи. Никогда не видел».
Дядя Жора моргнул.
«Чаффи, — внутренне отметил он. — Бугая зовут Чаффи. Запомним».
— Then who the hell brought him in?!
«Тогда какого чёрта его сюда привели?!»
— No idea, sir.
«Никакой идеи, сэр».
— Get me casting on the line. Now.
«Соедини меня с кастингом. Сейчас».
Стюарт убежал. Чаффи остался стоять перед Дядей Жорой, разглядывая его уже не яростно, а так, как опытный мужик разглядывает на базаре нежданно найденный и крайне нужный предмет — например, дореволюционный складной нож, заброшенный кем-то по ошибке в корзину со старыми ключами. Чаффи обошёл Дядю Жору со всех сторон. Поднял пальцем кончик его волчьего плаща. Помял в пальцах край. Удовлетворённо кивнул.
— Real fur, — пробормотал он. — Real, goddamn real. Where do they get this stuff.
«Настоящий мех. Настоящий, чтоб его, настоящий. Где они такое берут».
Потом Чаффи посмотрел Жоре в лицо. И — Дядя Жора готов был поклясться, — на лице у Чаффи проступила окончательная, профессиональная, режиссёрская уверенность.
— You, — сказал Чаффи Жоре, медленно и громко, как говорят с глухим. — You. Speak English?
— Ноу, — честно ответил Дядя Жора. — Май нэйм из Георгий.
— My name is Georgiy, — задумчиво повторил Чаффи. — Georgy. Greek?
— Украинец, — ответил Дядя Жора по-русски.
Чаффи это слово не понял, но что-то одобрительно покивал. Слово ему понравилось. Звучало по-первобытному.
— Stewart! — крикнул Чаффи, оборачиваясь.
Стюарт прибежал.
— Stewart. This guy stays. Forget casting. He's perfect. Look at his face. Look at his bloody coat. He's a goddamn caveman straight off the boat. We're writing him into the script. Tell Maris to draft a new scene by tomorrow. The hunter from the rival tribe. The one who almost spears the beast. We've got our footage, the spear-throw is in the can — we just need a couple of close-ups of his mug. Get him to wardrobe. Get him to the trailers. Tell Raquel — tell Raquel I want her to meet him at lunch.
«Стюарт. Этот парень остаётся. Забудь про кастинг. Он идеален. Посмотри на его лицо. Посмотри на его, к чёрту, плащ. Это пещерный человек, который только что сошёл с парохода. Мы вписываем его в сценарий. Скажи Мэрис набросать новую сцену к завтра. Охотник из соперничающего племени. Тот, который чуть не пробил зверя копьём. У нас уже есть кадры, бросок копья снят — нам нужно только пара крупных планов его рожи. Отведи его в гардероб. Отведи в трейлеры. И скажи Рэйкел — скажи Рэйкел, что я хочу, чтобы она с ним встретилась за обедом».
Стюарт кивнул, заполнил что-то в блокноте, повернулся к Жоре. Сделал жест — мол, идёмте.
Дядя Жора посмотрел на свою сумку. На череп смилодона рядом с сумкой. На обломок древка в собственной руке.
И, поняв, что протестовать в этой ситуации, во-первых, бесполезно, а во-вторых, неблагоразумно, — Дядя Жора молча подобрал свою сумку, поднял с земли череп с двумя длинными клыками, тихо сунул обломок копья под мышку, поправил кепку и пошёл за Стюартом.
Тираннозавр на рельсах остался стоять. Рабочие в одинаковых жилетах уже подтягивались к нему — посмотреть, что Жорино копьё успело сделать с дорогим декоративным реквизитом.
Грудина у тираннозавра была пробита аккуратно, ровно посередине, как раз там, где Дядя Жора целился. В дыре виднелся каркас из тонких стальных рёбер и какие-то провода.
«Жалко, — успел подумать Жора, оглядываясь. — Хорошая работа была. Видно, мастер делал».
А над всем этим — над тираннозавром на рельсах, над шатром в перспективе, над скалами на горизонте, над сухим, пыльным каньоном — стояло пасмурное полуденное небо, и в небе, далеко-далеко, кружила одна большая птица.
Птица была — Дядя Жора пригляделся — обыкновенная чайка.
Не птеродактиль.
Чайка.