В которой главный герой берёт первого в своей жизни осетра — не с первого, надо признать, броска; готовится варить из него первобытную уху в одном котле с двумя бессмертными собеседниками над Днепром, ещё не имеющим набережных; и не успевает её попробовать, потому что мобильный звонит с номера «1968»

Острог они принесли четыре. Длинные, лёгкие, из ровно очищенных ветвей орешника, с привязанными на конце острыми костяными наконечниками. Жека объяснил коротко:

— Берёшь её так. На отмель идёшь — там вода по колено. Стоишь тихо. Осётр приходит сам — он по дну ходит, ил мутит. Видишь под собой большую тень — ждёшь, пока подплывёт ближе. Не торопись. Бьёшь сверху. С силой. Не в воду — в спину, под рёбра, ближе к голове. Если попал — держи остроги, не отпускай. Поднимай за древко. Не за хвост — хвост рвёт. За древко.

Дядя Жора, который рыбалил последний раз лет пятнадцать назад на Десне, на удочку, ловил карасей и пьянел от первой же поллитры — слушал атланта внимательно. Это был ловчий совет. Это был совет на сегодня.

Кстати говоря, Ахмеда он внутренне про себя так и не перестал называть «атлантом», хотя Жека звал его по имени. В этом была какая-то Жорина внутренняя справедливость: раз человек из Атлантиды — значит, атлант, и нечего тут.

К отмели спускались — Дядя Жора в первобытных чунях шёл легко, как босой, легче, чем в берцах. Жека впереди, Ахмед за ним, Жора замыкал. Над ними шумел лес, но лес уже был утренний, не вчерашний, не пугающий, и крупные звуки в чаще не возникали — в этих краях, объяснил Жека, основная фауна охотится по ночам, утром идёт спать.

Показалась отмель. Дядя Жора узнал свой Днепр. Это был тот самый изгиб, который потом, через сорок тысяч лет, обтекает Труханов остров. Там, где у двадцатого века стояла главная переправа, тут была отмель — вода по колено, метров пятьдесят в ширину, песчаное дно, далеко видно, и вдоль отмели по дну действительно ходили осетры. Чёрные, длинные тени, медленные, важные. Где у двадцатого века шёл один осётр — тут шло десять. Где у Жоры была книжная вычитанная грусть о том, что в Днепре «раньше водились осетры», тут была отчётливая, физическая правда — водились, ещё как, и не «раньше», а прямо сейчас.

Они вошли в воду.

Дядя Жора, не привыкший к холодной первобытной воде, охнул. Вода была — даже летняя — холоднее, чем в его памяти. Но не злая. Не невыносимая. Через полминуты ноги привыкли. Стало даже приятно — острая холодная вода под чунями, лёгкая сетка солнца на поверхности, далеко-далеко в небе — точно как в его веке — стояла стая каких-то крупных птиц.

Ахмед стоял в воде неподвижно, как памятник самому себе. Жора рядом, на расстоянии метров пяти. Жека дальше. И все они ждали.

* * *

Осётр первым пришёл не к Жоре.

Первый осётр пришёл к Ахмеду — большая, видать, важная, спокойная рыбина прошла прямо у атланта между огромных ног, спокойно, как сквозь свои; Дядя Жора, скосив глаз, увидел только, как Ахмед даже не пошевелился, давая ей пройти. Жоре это показалось странным — ловчий не бьёт, и всё. А потом он понял: Ахмед в этом деле, как опытный мужик в очереди за хлебом, своего ждёт. Он знает, что эта — не его. Что эта пройдёт мимо, а его, ахмедова, — следом, и будет крупнее.

И — действительно, следом, через минуту, к Ахмеду подплыла вторая. Огромная. Атлант неуловимо, для своего двухметрового роста, шевельнул кистью, и древко его остроги быстро, без всплеска, ушло вниз, в эту тень. И тут же, ровным движением, без рывка, без театра, без бахвальства, Ахмед поднял на острогу здоровенного, килограммов в тридцать, серого осётра. Поднял и аккуратно перекинул через плечо за спину — туда, где у него висела сплетённая из лозы корзинка для добычи.

Жоре от такого зрелища стало одновременно завидно и неловко. У него ещё ни одного, а у атланта — уже первый, и какой первый. Дядя Жора собрался, постарался не моргать на свою тень.

И вот тогда осётр пришёл к нему.

Дядя Жора долго не верил своим глазам. Тень подплывала, медленно, важно, и оказывалась не маленькой — длиной с самого Жору, не меньше. Мощная, серая, со спинными пластинами. Шла она к нему почти точно — не свернула, не испугалась, потому что Жора стоял тихо и не двигал даже пальцами.

«Бить — в спину, под рёбра, ближе к голове, — мысленно повторил Жора. — За древко держать. Не торопиться».

Осётр подплыл. Был в полуметре. Был в метре. Был в полутора.

Дядя Жора, у которого в груди стучало, медленно поднял остроги.

И — ударил.

* * *

Ударил он, надо признать, плохо.

То есть в первый раз ударил он плохо. Древко в его руках дёрнулось — и в этот момент Дядя Жора, у которого нога нерасторопно стояла на скользком песчаном дне, чуть-чуть качнулся; и наконечник, вместо того чтобы войти в спину под рёбра, скользнул осётру по чешуе наискось, и в воду. Осётр, чувствительно встряхнувшись, ушёл — резким, мощным, обиженным рывком — в глубь отмели, и за ним пошла тонкая полоса мутной воды.

— Ё... — выдавил Дядя Жора и поправился, потому что мать атланта в этом веке ещё не давала повод для таких слов. — Эх. Ну вот тебе и рыбак.

— Жора, не дёргайся, — крикнул издали Жека. — Это первый. Это нормально. С первым у всех так. Стой. Дыши. Жди второго. Он сейчас придёт.

Дядя Жора, у которого в груди от досады горело, всё-таки послушался. Постоял. Подышал. Поправил ноги — обе теперь на песчаной кочке, попрочнее. Древко перехватил выше, ближе к наконечнику, как держат не палку, а инструмент. И — стал ждать.

Ахмед, между тем, на той стороне, уже спокойно тянул из воды свою вторую тень. Хорошо ему. Триста лет практики.

Второй осётр пришёл к Жоре минут через семь.

Он был чуть мельче первого, но тоже крупный — длиной с Жорину руку от плеча до кисти, плюс ещё столько же. Шёл важно, по дну, неторопливо, как идёт в очереди в баню солидный мужик. Жора, на этот раз, ждать его не стал — то есть, конечно, ждал, но ждал собранно, не позволяя себе расслабиться. Когда осётр был от него в метре, Дядя Жора уже не «поднимал остроги» и не «целился», а просто, ровным движением — таким, каким он на работе закручивал ту, последнюю, самую сложную гайку в чужой стене, — ткнул вниз.

Древко в его руках на этот раз не качнулось. Острога вошла хорошо. Дядя Жора потом сам не верил, что попал, — но рукой почувствовал, как что-то крупное, тяжёлое, живое, рывком потянулось от него под воду, и древко в его руках выгнулось. Он держал. Изо всех сил. Не отпускал. И — поднял.

Осётр был — Дядя Жора потом, на берегу, прикинул — килограммов двадцать. Может, двадцать пять. Серый, длинный, мощный. На спине у него остроги вышла в правильное место, под рёбра, ближе к голове, как сказал Жека. Зверь был ещё жив, ходил, но уйти уже не мог.

— Жора, друг, — крикнул Ахмед издали. — Это твой первый осётр?

— Первый!

— Так это, мужик, праздник! Ты — рыбак! — Ахмед, бросив свою собственную остроги, шёл к нему по отмели, по колено в воде, и широко улыбался. — Ты, мужик, теперь полноценный человек. У тебя теперь — рыба. Ты можешь кормить и себя, и племя. Это, считай, посвящение.

— Спасибо, Ахмед, — счастливо засмеялся Дядя Жора. Он, надо сказать, чувствовал именно посвящение. Не школьное, не институтское, не профсоюзное — а первобытное, очень настоящее. У него был осётр. Он его поймал. Сам. Из реки. Своими руками. Со второго, правда, раза, но это, в сорока тысячах лет до его собственного рождения, никто, кроме него самого и Жеки, не записал.

И в этот короткий, чистый момент Дяде Жоре было очень, очень хорошо.

* * *

Уху они варили в пещере. На том же костре, на котором вчера томилась оленина, в том же котле. Жека разделывал — быстро, точно, как мясник, только без злости; Ахмед чистил собранные тут же дикие коренья; Дядя Жора, у которого после первого осетра проснулся пещерный человек, был на подхвате — таскал воду из ручья по соседству, подбрасывал в огонь сухие сучья, нарезал в котёл какие-то жёсткие травы, которые Жека ему называл (мята, чесночник, ещё что-то атлантское — Ахмед уверял, что это «травка из храма богини Иссиды», но Жека на это только хмыкал).

Запах пошёл — Дядя Жора потом, спустя долго, говорил, что лучше этого запаха он за всю жизнь не помнит. Уха из свежего осетра в каменной пещере над Днепром, под Чумацким Путём, который ушёл уже на дневной отдых, среди серых шкур и саблезубого черепа в углу, и при двух собеседниках, у которых истории за плечами тянули, мягко говоря, на несколько Толстых вместе взятых.

— Сейчас, — серьёзно говорил Жека, помешивая в котле большой деревянной ложкой, — ещё минут двадцать, и снимаем. Тут главное — не передержать. Осётр любит, чтоб его не передержали. Уха — белая должна быть, прозрачная.

Он попробовал на соль — поднёс ложку к губам, осторожно, как опытный шеф, дунул, чуть отхлебнул. Покачал головой.

— Ахмед, дай-ка ещё щепотку из той каменной чашечки. Не той, на которой жук. Той, что у входа.

Ахмед сходил, принёс. Жека добавил, помешал. Снова попробовал. Кивнул.

— Вот теперь — она, — сказал он. — Через двадцать минут можно.

— У нас в Атлантиде, — задумчиво вспоминал Ахмед, — мы рыбу варили в кокосовом молоке. Тут кокосового молока нет. А зря. С кокосом было бы лучше.

— Ахмед, у тебя всё с кокосом было бы лучше, — мягко усмехнулся Жека. — Ты уже двадцать три года всё с кокосом сравниваешь.

— Потому что хорошо было, — кивнул Ахмед.

Дядя Жора смотрел в котёл. В котле уже всё прокипело, осётр был готов, плавали кусочки белого нежного мяса, а сверху ходил тонкий золотистый кружок жира. От котла шёл такой ровный, домашний, тихо счастливый пар, что Дядя Жора впервые за двое суток подумал: «Может, у меня и тут не так уж плохо. Может, мне домой и не сейчас. Может, я ещё пару дней погощу». Подумал — и тут же сам себе ответил, что — Тамара. Лизка. Городецкий. И не пару дней, а пора домой.

Жора потянулся принюхаться — а Жека, со словами «дай я тебе сначала миску достану», полез в угол за миской.

Жора в этот момент, скорее по привычке, чем по нужде, машинально полез во внутренний карман — проверить мобильник. Просто — рукой. Так делают, когда сидят в купе поезда, ничего особенного.

И — мобильник в кармане завибрировал.

* * *

Дядя Жора замер.

Жека, разворачивавший миску, замер тоже — заметил по лицу.

— Что с тобой?

— Звонит, — глухо сказал Дядя Жора. — В кармане. Звонит.

Он медленно вынул мобильник.

На маленьком экранчике, в той самой строчке, где должен был быть номер, было написано:

1968

Не «+38», не «044», не «вызов с неизвестного». И не «40000 д.н.э.», как было сутки назад. А — четыре маленькие цифры, спокойные, в ряд, чёрные на сером поле:

Одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

— Жека, — сказал Дядя Жора, и голос у него сел. — Жека, тут — звонит. Цифра — одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Жека посмотрел на экранчик. Долго посмотрел. Потом — поднял глаза.

— Жми, — серьёзно сказал он.

— Чего?

— Жми, Жора. Зелёная кнопка. Жми, без раздумий.

— Жека, я ж... я ж пробовал уху не попробовать. Я уху не попробовал.

— Жора, дружище, — мягко, но очень твёрдо сказал Жека. — Ты сейчас не жмёшь — и ты тут навсегда. С нами. На двенадцать тысяч лет, или сколько там. У тебя сейчас — единственный шанс. Это твоё «вернуться». Это окошко. Открылось — закроется. Тебя сюда занесло. Тебя сейчас оттуда дёргают. И этот тебе твой шестьдесят восьмой — не куда ты летишь, а через какой год вход. Понимаешь? Ты, конечно, не на Борщаговку этой минуты вернёшься. Тебе ещё через что-то перепрыгнуть надо. Но в любом случае — ближе. Жми, Жора. Не дури.

Дядя Жора посмотрел на котёл. В котле тёплой, чистой, прозрачной волной ходила свежая осетровая уха. Из шкуры он за сегодняшнее утро отдал не очень-то и ценную куртку и ценные берцы. Получил взамен — изумруд и опыт первой первобытной рыбалки. И вот теперь — снова дёргают.

«А ведь там, — мелькнуло у Дяди Жоры, — там, в моём девяносто девятом, тоже кто-то меня ждёт. Не Тамара одна. И тот, желчный, на Банковой — он тоже ждёт. Он у меня тоже один на этом свете единственный. Ему я тоже обещал — не словом, а заходом — что вернусь. Цепь не дорасшита. Совесть электрика».

И Жора понял, что нажмёт.

— Хорошо, мужики, — сказал он. — Лады. Жека, спасибо тебе. Ахмед, спасибо. Скажу прямо — мне у вас хорошо. У вас бы погостить ещё. Только...

— Жора, — Ахмед поднялся со своего места, тяжело шагнул к нему. — Слышь, Жора. Подожди. Подожди жать.

Атлант, по-видимому, что-то быстро придумал. Он быстро (для атланта) метнулся в угол, к каменной полке, и через секунду вернулся, держа в одной руке Жорину собственную сумку с инструментом (которую Жора аккурат у входа оставил), а в другой — белеющий в свете костра череп саблезубого тигра. Тот самый. Из угла.

— Ахмед, — растерянно сказал Жора. — Ты что?

— Сумку — твою. — Ахмед сунул ему сумку, плотно набитую. — Я её перебрал. Изоленту я себе взял, как мы договорились. А отвёртки твои, индикатор, плоскогубцы — то есть нет, плоскогубцы тоже мои, — а остальное всё — твоё. Тебе там нужно. Без отвёрток ты дома не электрик. А тут ты не электрик и так.

— А череп зачем? — поразился Жора.

— А череп — это память. — Ахмед серьёзно сунул ему в другую руку белеющую кость с двумя громадными клыками. — Тебе, мужик. Чтоб не забыл. И чтоб у тебя дома хоть один сабельник был. Жена, может, не поверит. Ты ей покажи. Скажешь — Жорка от первобытного атланта подарок привёз. У вас же там, в твоём городе, такого нет?

— Не-ту, — глухо подтвердил Дядя Жора. — У нас, Ахмед, такого, кажется, и в музеях не очень.

— Вот, — кивнул Ахмед. — Чтоб у вас там в музее было.

Жека, в это время, не теряя минуты, что-то быстро достал из угла. Маленькое, плоское. Подошёл, протянул Жоре.

— А это, Жора, — от меня. На память. Тоже не задерживай, времени мало.

Жора взял. В ладони у него оказался плоский, гладкий, отшлифованный речной голыш — серый, овальный, с одной стороны идеально гладкий, с другой — с тонкой, тёмной, природной жилкой, идущей крестом.

— Это что?

— Это, Жора, — мой Юрка такой выточил. Из обычного речного. Точил неделю. Ну, я тебе говорил, у нас тут с инструментами туго. А этот — для души. Он мне всю эту дорогу помог. — Жека усмехнулся. — Тут, в эту нашу первобытную хрущёвку, ему теперь без надобности. Ты возьми. Тебе там, я думаю, кое-кому понравится.

— Кому? — не понял Жора.

— Тому, кто на Банковой. Голубчику в сюртуке. Он, видишь, у тебя там в углу висит — а из вещей у него теперь, кроме сюртука, ничегошеньки. Ты ему подложи на полочку. Пусть смотрит. Это ему сорок тысяч лет назад вытесанный камешек. Из нашей будущей Земли. Будет ему о чём подумать ещё сто лет.

Дядя Жора, у которого от этой простой мужицкой щедрости вдруг сильно щипнуло где-то под кадыком, кивнул. Камешек убрал во внутренний карман шкуры — туда же, где швейцарский ключик и завёрнутый в тряпочку изумруд богини Иссиды. У него в нагрудном кармане теперь, выходит, складывалась небольшая, но очень разнокалиберная коллекция чужих ценностей.

— И — пёхай свою кнопку, Жора. Жми. Не задерживай. У Жеки уха пропадёт.

* * *

Дядя Жора нажал.

Зелёную. Безо всякого раздумия.

И в эту секунду повторилось то, что уже было сутки назад на лавке Владимирской горки, только в обратном порядке.

Сначала погас костёр. Он не погас — он просто перестал давать свет, ушёл, как уходит лампа за выключателем. Потом ушёл череп саблезубого тигра, который Жора держал в одной руке — он стал в руке невесомым и растаял. Потом, через секунду, растаяла сама рука с черепом — то есть нет, рука осталась, а череп исчез. Потом ушли стены пещеры. Потом ушёл Жека — последнее, что Жора увидел, было его лицо, спокойное, ровное, тёплое; Жека ему подмигнул. Потом ушёл Ахмед — Дядя Жора в самый последний момент успел увидеть, как огромный атлант, в Жориных берцах сорок шестого размера, поднимает к нему свою ручищу в прощальном движении. Потом ушёл котёл. Ушла уха.

Уха ушла последней — потому что Жора в эту последнюю долю секунды посмотрел на котёл, и одна-единственная мысль ясно пронеслась у него в голове.

«Так и не попробовал, — успел он подумать. — Своей. Первой в жизни. Из своего собственного, своими руками пойманного, первобытного осетра. Уху не попробовал».

И — ничего не стало.

* * *

И где-то очень-очень далеко — то ли в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, то ли ещё дальше, то ли совсем не там, — на чём-то твёрдом, неподвижном и явно несущем человека, у Дяди Жоры Коваленко в кармане шкуры тоненько и противно завибрировал мобильный телефон.

Но это уже была история совсем другой главы.