Ночь. Город.

Не его город. Похожий, но другой. Слишком много неона, слишком плотный дождь, наотмашь хлещущий по тротуару. Вывески дрожат в лужах. Где-то далеко воют сирены — низко, угрожающе, на той ноте, на которой не воют ни «скорые», ни пожарные. На той ноте, которой объявляют, прежде чем накатит.

Посреди пустой улицы — синяя телефонная будка. Старая, металлическая, тяжёлая. На крыше — фонарь. Должен быть жёлтым. Горит синим. Холодным, ровным, идущим изнутри.

К будке, прихрамывая, в распахнутом плаще с капюшоном, бежит человек.

— Нет... — выдыхает он. — Только не снова. Только не снова...

Будка гудит. Стёкла наливаются холодом, по ним пробегают синие искры. Человек рвёт дверь, ныряет внутрь.

Тишина.

Удар.

Не звуком — будто кулаком сверху, в темя. Будка трясётся. Подскакивает. Падает. Не вниз — насквозь. Через мостовую, через землю, через все слои. Фонарь мигает синим — и в каждой вспышке снаружи проступает другое: фонарщик с шестом, рыцари в кольчугах, степь с костром, чёрный древний лес.

Падает, падает, падает.

* * *

День. Резкий, белый.

Дверь распахивается. Человек вываливается на раскалённый асфальт.

Чужой город. Стеклянные высотки. Машины брошены посреди дороги — двери открыты, моторы заглушены. По тротуару бегут люди — в одну сторону, прочь, кричат страшно, без слов.

Человек поднимает голову.

В небе — он.

Огненный шар, тянущий за собой длинный оранжево-красный шлейф. Идёт через всё небо. Идёт медленно, по-хозяйски, как идёт то, что точно знает, что успеет. Слышно гул — низкий, нарастающий, давящий на барабанные перепонки. Оранжевый отсвет ложится на стеклянные бока высоток. Кто-то рядом падает на колени.

Астероид проходит над городом — низко, так низко, что видны на нём, в самой огненной шкуре, ободранные чёрные бока, — и уходит за горизонт. К пригородам.

Тишина. Долгая. Слышен собственный пульс.

Удар.

Земля взмывает. Окна высоток лопаются — все сразу, синхронно, по всему горизонту, и солнечная стеклянная крошка разлетается во все стороны. Люди падают. Двое больше не встают.

Человек поднимается. Сначала на колени, потом во весь рост. И смотрит вдаль, между высотками.

Стена.

Стена воды. Серая, в ней крутится грязь, обломки. Выше всех домов. Идёт ровно, спокойно. На город.

Капюшон сполз. Видно лицо — немолодое, серое, ободранное ужасом. Лицо немолодого киевского электрика. Лицо Дяди Жоры.

— Боже, — шепчет он. — Только не это.

И из этой стены, из самой её глубины, пробивается голос. Знакомый. Желчный. Скрипучий. Спокойный, как у человека, который наконец имеет возможность сказать пару слов после ста лет молчания и решает не торопиться.

— Хватит тебе, Жора, — говорит голос, — с духами якшаться. Скучно стало. Однообразно. Попробуй что-нибудь новенькое.

И стена опрокидывается.