Мы ждали в основном молча и неподвижно, если не считать яростного безмолвного спора о том, чья очередь играть в «Ангри Бёрдс» на телефоне Кэролайн. Спор, по сути, закончился только тогда, когда телефон завибрировал и пришло сообщение: «Можете спускаться, когда будете готовы».

— Он не торопился, — сказал я.

— Это часто случается? — спросила Кэролайн.

— Нет, — ответил я. — Иногда меня спасает Беверли, иногда Леди Тай, изредка Молли. Думаю, у них есть что-то вроде графика.

— Вот дерьмо, — сказала Кэролайн. — Ты ведь не шутишь?

— Не говори глупостей, — ответил я. — Никакого графика нет, мы не настолько организованы.

Гулид фыркнула.

***

Кэролайн первой спустила Гулид — просто обхватила её за грудь и шагнула в пустоту. В темноте было трудно разглядеть, но мне показалось, что они плавно и ровно опускались. Пока они это делали, ветви, которые были согнуты, чтобы скрыть нас от взгляда с земли, начали распрямляться и возвращаться в исходное положение. Когда я позже рассказал об этом Бев, она сказала, что это впечатляет даже больше, чем полёт.

— Дерево ведь не отличается особой подвижностью, — заметила она.

Когда настала моя очередь, я закрыл глаза и попытался уловить форму, которую использовала Кэролайн. Когда учишься новой форме, иногда требуются десятки, а то и сотни демонстраций, прежде чем сможешь хотя бы начать воспроизводить её в уме. Но даже за короткое соприкосновение можно чему-то научиться, если быть внимательным.

Не то чтобы это было легко, когда падаешь с двадцати метров, и тебя держит только презрение Кэролайн к законам физики.

Я ощутил её — она парила в том не-пространстве, где эти абстракции цепляются за ткань вселенной. И она была другой. Я имею в виду, действительно другой. Я знал, что существуют разные магические традиции, но всегда считал, что у них есть общие черты. Ощущать форму, которую Кэролайн вызвала для преодоления гравитации, было всё равно что слушать Юсефа Латифа, когда он уводит флейту в пентатонику — это всё ещё музыка, она всё ещё красива, но совершенно новый звуковой ландшафт.

— Ты правда можешь летать? — спросил я.

Она остановилась, когда наши ноги коснулись земли, и прошептала мне на ухо:

— Пока нет. Но скоро. И тогда я буду свободна и далеко.

«Далеко» от чего? — подумал я. И «свободна» от кого?

Найтингейл ждал нас у подножия дерева в пальто от «Буррбери» устричного цвета — это было самое близкое к сигнальному жилету, что он когда-либо позволит себе надеть.

— Как вы нас нашли? — спросил я.

— Во-первых, «крикуны» сработали как надо, — сказал Найтингейл. — Потом были твои сообщения. А дальше оставалось только идти по следам разрушений.

Выше по склону сквозь кроны деревьев мигали синие проблесковые маячки.

Гулид подтолкнула Кэролайн к ожидавшим парамедикам, хотя та и утверждала, что с ней всё в порядке — но дело было не в этом. Как гражданское лицо, замешанное в полицейской операции, мы должны были доказать, что она не пострадала, чтобы потом она не могла подать на нас в суд.

— Ты понимаешь, что означает то, что Безликий — это Мартин Чорли?— спросил Найтингейл.

— Что именно? — спросил я и поёжился.

— Месть, — сказал он. — Тут есть о чём беспокоиться.

— Ещё бы, — сказал я и поднёс правую руку к лицу — она определённо дрожала. — Вы всех предупредили?

— Фиби с Оливией у Тайберн, но я потерял Рейнарда, когда сработал «крикун», и мне пришлось свернуть сюда, — сказал он. — Наверняка он залёг на дно.

Я остановился и огляделся. То, что осталось от оранжевого «асбо», лежало на крыше среди двевесного крошева. Найтингейл остановился и подождал меня.

— Кто-нибудь смотрит в нашу сторону? — спросил я.

Найтингейл сказал, что никого не видит, поэтому я отвернулся, нашёл удобный ствол дерева, наклонился, и меня вырвало. Стоило только начать, и я уже не мог остановиться, пока не исторг из себя, кажется, все мои обеды за последний месяц. Когда всё закончилось, в голове у меня звенело, а внутри образовался вакуум.

Найтингейл протянул мне один из своих льняных платков цвета слоновой кости с монограммой и отглаженный Молли так остро, что его можно было бы метать как сюрикен. Я осторожно развернул его и вытер рот. Обратно он его не попросил.

***

Полиция долины Темзы была у дома в полном составе, включая бойцов отряда вооружённого реагирования, которые вальяжно подпирали борта своего «Вольво V70» и по привычке недоверчиво пялились на нас.

Потом приехала Стефанопулос и так посмотрела на них, что они собрали вещи и испарились. Это дало мне короткую передышку перед тем, как она подошла и испытала свой убийственный взгляд уже на мне. Последовали обязательные три часа унылого шатания туда-сюда в ожидании, пока криминалисты и спецгруппа по обыскам осмотрят дом, а также неизбежные споры о том, кто поедет искать круглосуточный фастфуд в Хай-Уикоме, чтобы раздобыть что-нибудь перекусить.

Мама Кэролайн с рёвом подлетела к дому на своём «МГ». Мы с Кэролайн, предусмотрительно укрывшись на кухне, с безопасного расстояния наблюдали за тем, как леди Хелена выскочила из машины и устроила головомойку Найтингейлу за то, что он подверг опасности её девочку. Пока разворачивалась эта сцена, Кэролайн поманила меня к себе и сказала, что предпочла бы, чтобы мама не знала про её недо-полёты.

— Я не хочу что бы она волновалась, — сказала она.

— Волновалась о чём? — спросил я, но она не ответила.

Она помахала мне рукой на прощание, когда мама увозила её прочь.

Практичный рабочий кабинет Мартина Чорли оказался не таким интересным, как его домашняя библиотека. У него имелись вообще все когда-либо издававшиеся топографические карты Британских островов, начиная аж с девятнадцатого века, а также целый ряд специализированных карт и географических справочников, некоторые из которых были мне знакомы по моим изысканиям после поездки в Херефордшир. Пара эдвардианских исследований земляных укреплений, «Старая прямая тропа» Альфреда Уоткинса и «Настоящее Средиземье: магия и мистицизм в Тёмные века» Брайана Бейтса — всё это наглядно подтверждало, что Мартин Чорли был ярым фанатом Толкина. Словно пяти или шести разных изданий «Властелина колец» и подписанного первого издания «Хоббита» было недостаточно. Впрочем, и остальных «Инклингов» он стороной не обошёл: под Клайва Льюиса была выделена целая полка. Не имел он ничего против и молодёжной литературы, судя по коллекции книг Сьюзан Купер из цикла «Восход тьмы» — тоже первые издания, вот только зачитанные до такой степени, что вряд ли они сейчас чего-то стоили, а рядом примостились столь же потёртые экземпляры «Полуночного фольклора» и остальные книги Алана Гарнера.

Нет, всё это не кричало: «чокнутый властолюбивый психопат!», но, возможно, он просто был достаточно современен, чтобы хранить все свои пороки на флешке.

Над настоящим камином, с его оригинальной каменной отделкой с стиле фермерского дома, висела картина, которая, как заверил меня один из криминалистов, была подлинным шедевром прерафаэлитов — умирающий король в окружении плачущих королев. Написал её Джеймс Арчер в конце девятнадцатого века.

— Романтики, — сказал Найтингейл гораздо, гораздо позже. — Самые опасные люди на Земле.

В конце концов мы с Гулид уехали в Лондон на попутной машине, а Найтингейл остался в доме — на тот маловероятный случай, если его владелец вдруг решит заскочить, чтобы прихватить что-то забытое.

Мне хотелось провести ночь у Бев, но нужно было быть в центре города, на случай если Мартин Чорли выкинет что-то особенно психопатическое посреди ночи. Тем не менее мне удалось проспать аж до половины десятого утра, пока не зазвонил городской телефон и Стефанопулос не сообщила, что кто-то только что пытался убить Оливию Макаллистер-Темз.

***

Дом напротив особняка Тайберн явно был построен после войны, вероятно, чтобы заменить разрушенного бомбами предшественника. К счастью, строили его уже довольно поздно, поэтому он не походил на те безликие коробки, которые так обожали американские модернисты. Архитектор действительно попытался вписать здание в общий облик улицы. Но несмотря на все старания в линиях первого этажа угадывалось что-то от дота, а мраморный пол в холле одновременно выглядел и претенциозно, и мрачно.

Когда я надёжно укутался в свой защитный костюм, Стефанопулос провела меня на третий этаж квартиры, где снайпер устроил себе гнездо. Осмотр тела я пропустил, что меня не сильно огорчило, потому что у Стефанопулос был планшет, набитый фотографиями с места преступления.

— Мы пока не знаем, кто он, — сказала она. — Белый, около тридцати пяти, в хорошей форме, есть татуировка Иностранного легиона, что ничего не значит.

Мы, полицейские, постоянно натыкаемся на людей с татуировками спецназа, которые больше говорят об их мечтах, чем о том, где они реально служили.

— Надеюсь, у него будут характерные зубы, — сказала Стефанопулос.

Хотя и это уже не такой надежный признак национальности, как раньше. Мне говорили, что американская стоматология всё ещё отличается чрезмерной вычурностью — что бы это ни значило применительно к зубам.

— Будем надеяться, что он не американец, — сказал я. Нам и без того хватало проблем.

В квартире не было мебели, но и сама по себе она была не из дешевых: мраморные полы в ванных комнатах, итальянская плитка на кухне и дорогой паркет из розового дерева в остальных помещениях. Снайпер устроился в комнате, которую я бы назвал гостиной, но агент по недвижимости наверняка назвал бы её залом. Огневая позиция располагалась примерно в трёх метрах от эркера. Центральное окно было открыто и надёжно закреплено, а из-за частично задёрнутых штор снайпер находился в тени — по сути, невидимый с другой стороны улицы.

Отсутствие мебели означало, что ему пришлось принести собственную подставку для винтовки — тяжёлую, такую используют серьёзные рыболовы на крупную рыбу для своих спинингов. Он даже захватил складной стул, пару бутылок воды и пакет сэндвичей из «Прет а Мангер». Я представил, как пара детективов сейчас просматривает записи с камер наблюдения из каждого «Прет» в радиусе километра.

Чёрт — это же будет куча «Прет».

Я оглядел пустую комнату.

— Он знал, что мебели нет, — сказал я.

— Ещё лучше: у него был легальный комплект ключей, — сказала Стефанопулос. — И эта недвижимость принадлежит одному владельцу уже пять лет.

— Дайте угадаю, — сказал я. — Наш старый друг мистер Офшорная компания.

— О да, — сказала Стефанопулос. — Близкий родственник другой офшорной компании и инвестиционного дома с регистрацией на Гернси, которые купили её от имени некоего Джеймса Ходжкинса, он же Мартин Чорли.

Я посмотрел через улицу на то, что мне назвали спальней Тайберн — теперь её скрывала синяя плёнка, натянутая криминалистами на разбитое окно. Меньше тридцати метров, подумал я — хорошему снайперу даже не понадобился бы оптический прицел.

Винтовку забрали ещё до того, как увезли тело. Л96А1 — британская снайперская винтовка калибра 7.62 мм НАТО, стандарт для для армии, флота и подразделения полицейского спецназа. Вероятно, как сказала Стефанопулос, одна из тех пушек, что иногда случайно выпадают из кузова военного грузовика. Для обычного лондонского преступного мира это слишком специализированное оружие — там предпочитают более дешёвые и личные способы устранения, хотя если бы я сам планировал покушение на Леди Тайберн, то выбрал бы удар дроном сидя при этом на уютной авиабазе в Аризоне.

И даже тогда я бы действовал под вымышленным именем.

Перед смертью он успел сделать только один выстрел. Это было оружие с продольно-скользящим затвором, но всё равно я думаю, что у него было время на второй выстрел — просто для верности.

Три часа спустя пулю так и не нашли.

— Что его убило? — спросил я.

— Один проникающий удар в грудь тяжёлым обоюдоострым клинком, — сказала Стефанопулос. — Прямо через сердце и он вышел из спины.

— Что, прямо через рёбра?

— Перерезал два спереди и одно сзади, — сказала она. — Чистый рез.

— Меч? — спросил я.

— Так считают эксперты, но вскрытие ещё не закончено.

Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал: классический английский меч четырнадцатого века вроде того, что я однажды видел на поясе у молодого человека во время галлюцинации, когда чуть не задохнулся под платформой восточного направления Центральной линии. Молодой человек называл себя сэром Уильямом Тайберном и был богом реки с тех самых пор, когда она была диким ручьём, спешащим вниз к Отцу Темзе.

По очевидным причинам я оставил это интригующее заключение при себе.

— Чорли владел этим местом пять лет, — сказала Стефанопулос. — За всё это время здесь не было ни одного жильца.

— Он знал о Реках, — сказал я. — Должно быть, считал удобным иметь возможность следить за ними. Или знал, рано или поздно ему придётся сойтись с Леди Тайберн один на один.

— Всё равно неплохое вложение за пять лет, полагаю, — сказала Стефанопулос. — Но почему снайпер? Это не его почерк.

— Если он хотел убить Оливию, то понимал, сначала придётся разобраться с её матерью, — сказал я. — И знал, что должен застать Тайберн врасплох, до того как она осознает нападение. Иначе, когда Леди Тай так близко к своей реке, так близко к Темзе — это бы не сработало.

Я посмотрел на окно напротив, теперь закрытое плёнкой.

— На такой дистанции он просто не мог промахнуться, — сказал я.

— И всё же мёртв именно он, — заметила Стефанопулос. — Могла ли она метнуть меч на такое расстояние?

Я попытался представить, как Тайберн резко разворачивается на каблуках, отводит руку назад и словно в дешёвом спецэффекте метает меч через улицу. Снайпер отшатывается, с удивлением опускает глаза на часть клинка и навершие, которые забавно дрожат у него в груди. Для Тайберн это было бы слишком безвкусно. К тому же меч так и не нашли.

— Если она его метнула, — сказал я, — то кто его вытащил?

Стефанопулос издала традиционный короткий вздох старшего офицера, который собирается объяснить что-то, что казалось очевидным с самого начала разговора, но, очевидно, не было.

— Без обид, Питер, — сказала она. — Но мы как бы рассчитывали, что информацию предоставишь ты. Мы всего лишь обычные полицейские, никто из нас не разбирается в мистических искусствах и не трахается сейчас со сверхъестественным существом.

— Ну, вы не можете быть так уверены за всех, босс, — сказал я, подумав о Ванде, управляющей, которую никто бы не счёл «особенной», если бы не знал, на что смотреть. Но Стефанопулос была права. Это была епархия Безумства, и было просто стыдно, что мы так чертовски хреново справляемся со своей работой.

Давайте пока исходить из того, что мертвый снайпер как-то связан с весельчаком сэром Тайберном — которого отец и братья последние полтора века считали покойником.

Но мы знаем, от обычных людей иногда остаются видимые следы, и при особых обстоятельствах они могут физически взаимодействовать с материальным миром.

Бывают ли у богов призраки? — задумался я.

Если да, разве не были бы они гораздо могущественнее тех, что остаются после людей? Или это типичное предположение первого порядка? Вероятно, подумал я. И всё же, если придерживаться этой мысли, мир наверняка был бы полон могущественных призраков бывших богов. В литературе я с подобным не сталкивался, и хотя мои предшественники по ремеслу частенько были тупы как пробка, думаю, даже они заметили бы нечто подобное.

Возможно, подумал я, мёртвый бог сливается с существованием нового бога примерно так же, как дремлющая генетическая вариация может существовать в ДНК организма — ожидая подходящих условий для проявления и — вуаля! — внезапно бактерия становится устойчивой к жаре, наша Хлоя получает свой большой шанс на Бродвее, а наёмный снайпер получает нежданные полметра холодной стали в грудь.

Возможно, это объясняло бы, почему реки Лондона так быстро породили новых богинь после того, как Мать Темза заняла свой трон. Возможно, между мёртвыми сыновьями старого Отца Темзы и дочерьми, занявшими их место, было нечто большее, чем просто историческая преемственность.

И определённая река на границе с Уэльсом — там мы с Беверли стали «катализаторами» создания нового духа, нового гения места, нового бога.

Чёрт! — подумал я. — Кажется, я только что изобрёл эпидемизм.

— Питер? — окликнула Стефанопулос. — Ты ещё с нами?

— О боже! — сказал я. — Кажется, я предпочел бы быть лягушкой.

И прежде чем Стефанопулос успела отвесить мне подзатыльник за то, что я выражаюсь загадками, я добавил, что в этом вопросе придётся покопаться.

— Но всё равно нужно проверить: найдутся ли металлические фрагменты в раневом канале? — сказал я и напомнил себе попросить доктора Вон провести максимально чувствительный анализ. Ведь если она ничего не найдёт — возможно, снайпера пронзил меч, который физически не существовал.

Что точно существовало — так это вода, хлынувшая из-под улицы перед домом Леди Тай. Прорыв водопровода — по версии «Темзенского водного управления», которые обещали разобраться, почему он решил случиться именно в тот момент, когда невидимый меч пронзал грудь мистера Снайпера.

Улица Тайберн имела заметный уклон с севера на юг, и по следам от воды было видно, где поток поднялся перед её парадной дверью и покатился вниз по склону, через Керзон-стрит и проход под Керзонфилд-хаусом, прежде чем схлынуть на Шеперд-маркет. К немалому удивлению работников местных лавок, которые как раз в тот момент мирно курили сидя на скамейках.

— Глубина была два фута! — сказала Стефанопулос.

Это подтвердили и некоторые очевидцы, особенно те, кто находился на незатопленном конце улицы. Показания свидетелей, которые оказались «ниже по течению», были, как выразился Сивелл, «менее чем полезны, блядь».

Одна женщина, которую унесло потоком и выбросило у отделения банка «РСБ» на Керзон-стрит сказала, что вода была гораздо чище ожидаемого и, как ей показалось, пахла луговыми травами.

— Луговыми травами?

— Луговыми травами. — кивнула Стефанопулос. — Она на этом прямо-таки настаивала, и это было ещё не самое странное заявление.

Амина Асад, одна из тех продавщиц, что вышли на перекур, заявила, что у нее вроде как «было странное видение, ну, знаете, будто наяву пригрезилось», будто она стоит по пояс в реке и вручную стирает бельё. «Вручную! — повторила она и рассмеялась. — Ага, разбежалась, блядь».

Кое-кто утверждал, будто видел в воде рыбу, другие — молодого симпатичного белого парня в набедренной повязке.

— Он смеялся, — рассказал Дэвид Хэнтсворт с Чарнвуд-драйв, Уолтемстоу, который был совсем не прочь раздобыть номер этого парня, ну, знаете, если мы его вообще когда-нибудь поймаем. «У него был просто улетный акцент» — по словам мистера Хэнтсворта, который был убежден, что стал свидетелем какого-то сложного уличного перформанса. — «Как у актера, играющего Шекспира»

— Он не сказал, был ли у парня меч? — спросил я.

— Знаешь... Мы даже не подумали спросить! — призналась Стефанопулос.

Я добавил к своему личному списку дел: задать этот вопрос и проверить самые странные показания свидетелей.

***

Мартин Чорли должен был выжидать удобный момент. Скорее всего он находился внизу в фойе того же здания. Снайпер наверняка получил приказ стрелять, как только леди Тай окажется на мушке, — звук выстрела и должен был послужить сигналом. Затем Чорли выходит на улицу и начинает атаку, но его, по всей видимости, просто смывает хлынувшим потоком.

К счастью, СМИ в основном игнорировали наводнение, главным образом из-за мощного взрыва, который разнёс первые два этажа дома Тайберн. «Британская газовая компания», весьма чувствительная к таким вопросам, отчаянно пыталась исключить версию о взрыве газа, но единственная альтернатива, которую была готова назвать пожарная служба, включала «семтекс» и поистине нелепое количество амиачной селитры.

На мой профессиональный взгляд, было похоже, что кто-то попытался «расстегнуть» фасад здания и раскидать его в стороны. До сих пор вытаскивали куски кирпича и лепнины из подвалов домов в радиусе пятидесяти метров по обеим сторонам улицы. Я был почти уверен, что однажды, в старом амбаре в Эссексе, уже видел как происходило нечто подобное. Я был внутри него. И это было ужасающе впечатляющее зрелище, несмотря на то что означало спасение от верной гибели.

Как только Стефанопулос закончила свой обход, я обнаружил Найтингейла, который с невозмутимым видом оценивал масштабы разрушений. Он покачал головой с явным неодобрением.

— Видишь это? — он указал на кусок оконной рамы первого этажа, висящий на том, что выглядело как карниз для штор. — Очень небрежно. Я бы сказал, наш парень был не в себе, когда накладывал своё первое заклинание.

Впрочем, он был достаточно в себе, чтобы вырвать основание дорогой старинной лестницы Тайберн, оставив полированные балясины висеть на перилах как сломанные зубы. Задняя стена гостиной была проломлена в комнату за ней — настенный телевизор аккуратно разорвало пополам: одна часть застряла в потолке, другая — на уровне головы в кухонном шкафу.

Оливия и Фиби смотрели «Бруклин 9-9» по этому телевизору, когда началась атака, и избежали серьёзных травм только потому, что обе лежали ничком на диване.

— Спаслись благодаря обжимашкам, — вынес вердикт Сивелл. — Пусть это будет вам уроком.

Урок Найтингейла был немного другим.

— Он просто пошёл напролом, не думая о том, где могут быть его цели, — сказал он. — И если посмотреть на линию его воздействия… — Найтингейл провёл рукой там, где широкая трещина расколола изящную георгианскую лепнину в углу комнаты, — ты увидишь, что ей не хватает точности. Верный признак… чего именно, мистер Грант?

— Одна из базовых форм была недостаточно развита, — сказал я.

Губы Найтингейла дрогнули.

— Можешь сказать, какая? — спросил он.

Я изучил трещину. Я понятия не имел, что это было за заклинание, но, вероятно, четвёртого или пятого порядка, раз оно делало сразу несколько разных вещей. Поскольку оно перемещало каменную кладку, заклинание должно было быть основано на импелло, но даже я не так уж часто путаю импелло. Значит, дело было в одном из модификаторов.

— темпераре, — сказал я — совершенно наугад.

— Да, — сказал Найтингейл. — Думаю, ты прав.

Он посмотрел на работу Мартина Чорли и снова покачал головой.

— Определённо не в форме, — повторил он.

Не настолько не в форме, чтобы не успеть нанести такой ущерб за те менее чем пять секунд между наложением заклинания и фонтаном воды, хлынувшим ему в штанину. Я бы дорого дал за запись с камер наблюдения, но, конечно, каждая камера в радиусе ста метров вышла из строя, когда он наложил заклинание.

— Исключительно намеренно, — по профессиональному мнению Найтингейла.

— И всё же никаких вестигиев, — сказал я. По крайней мере, ничего, что я мог бы почувствовать. На георгианской улице в центре Лондона должен был бы остаться хотя бы фоновый отблеск повседневной магии. Но стоя перед разрушенным домом я не ощущал ничего. Меньше чем ничего — огромная всепоглощающая тишина. Великое отсутствие обычной магии.

Я уже чувствовал это раньше.

В доме Купертаун до того, как Панч забрал отца и уничтожил семью.

А что если именно этим и был Панч — призраком бога? Буквально духом бунта и мятежа?

Это был слишком большой прыжок от загадочного ранения в грудь. И всё же дело давало мне повод для расследования.

Я спросил, где сейчас Оливия и Фиби.

— В доме Матери Темзы в Уоппинге, — сказал Найтингейл.

— А Тайберн?

— Всё ещё отсутствует.

Но не мертва — по крайней мере, так считала Беверли.

— Мы бы знали, — сказала она, когда я позвонил и спросил. — Мама бы знала.

Но если не мертва — то что?

— Охотится, — сказала Беверли. — По-своему.

***

Так что я тоже отправился на охоту — по-своему, заняв древнюю и традиционную позицию ленивого полицейского. А именно: устроился перед терминалом ЭВЕЙР с двойным латте и гигантской пачкой чипсов со вкусом креветочного коктейля. Мне пришлось немного ссутулиться, потому что рядом Гулид за своим терминалом вовсю строчила классический отчет по делу категории «Сокол» — уклончивый и пустой.

— Ладно, — сказала она. — Мы пишем: он был вооружён. Но чем именно?

— Если напишешь «предположительно вооружён», это покроет множество грехов.

— Чем вооружён?

— Оружием с характеристиками «Сокола».

— Знаешь, однажды всё это выйдет наружу.

— Не волнуйся. К тому времени ты будешь главным суперинтендантом.

— Не с такими отчётами.

— Есть! — воскликнул я.

— Что есть? — спросила Гулид.

Захари Палмер — худощавый белый парень, вероятно наполовину кто-то экзотический, что делает его полезным контактом, когда мне нужно узнать новости из деми-монда, например, где может скрываться кое-какая рыжая лисица. В последнее время он стал менее полезен, потому что намеренно уклоняется от встреч — из-за того, что когда-то был любовником Лесли Мэй. Все мы подозреваем, что он им остался или, точнее, что она время от времени появляется у него и затрахивает до полусмерти. Она не настолько глупа, чтобы заводить что-то постоянное или регулярное, что могло бы привести к её поимке. Было время, когда его поиски потребовали бы больше беготни, чем мне хотелось бы, но после той истории с подземными свиньями — не спрашивайте — он стал полуреспектабельным, работая связным между Тихим Народом и менеджерами проекта «Кроссрейл». Это означало регулярную зарплату, а зарплата сегодня означает банковский счёт, за которым мы пассивно следили в рамках операции «Картхорс» — охоты на Лесли.

Раньше я переживал, что он нас раскусил, потому что он снимал крупные суммы наличными, а потом жил на них пару недель. Но вскоре зов сирен мгновенных платежей по карте пересилил и его, и теперь он чипит и пинит, как и все мы. Я просмотрел историю его транзакций и заметил регулярные траты в одной из пекарен «Греггс» на Килберн-Хай-Роуд в одно и то же время каждый день. После этого оставалось лишь «одолжить» служебную машину из пула и отправиться пить кофе на выезде.

Единственная доступная машина — чёртов «Вектра» серебристого цвета, настолько очевидно полицейская, что с тем же успехом на заднем стекле могла быть оранжевая наклейка «ВЕДЁТСЯ НАБЛЮДЕНИЕ». Поэтому я припарковал её за углом, купил себе кофе и стейк-пирожок и занял место на автобусной остановке напротив. Остановки отлично подходят для временного наблюдения, у тебя есть законный повод стоять и выглядеть скучающим, а рекламный щит защищает от дождя.

Несмотря на погоду, Хай-роуд была переполнена школьниками, мамами с колясками и покупателями. Из-за дождя я сменил пиджак на толстовку для слежки, что делало меня практически невидимым.

Учитывая, что к пунктуальности Зак всегда относился с искренним и полным непониманием, время его ежедневных покупок отличалось удивительным постоянством. Я подозревал, что он просто ходил туда во время рабочего перерыва. Если так, оставалось лишь поражаться, как он умудрился продержаться на этой работе целых три недели — ровно столько он совершал свои набеги на пекарню. До этого его личный рекорд составлял пять дней — по крайней мере, судя по тем записям, что были у нас.

Ровно в срок я заметил его, идущего по улице со стороны станции. Тот же тощий заморыш, руки в карманах потёртых джинсов, в серых «Адидасах» и как и я — в капюшоне от дождя и случайных камер. Я думал, он просто пройдёт мимо, но перед самой остановкой он резко свернул и перебежал дорогу к «Греггс».

Я доел последний кусок стейк-пирожка, ожидая, пока он выйдет. Я планировал перехватить его в очереди, но теперь мне стало любопытно, что он затеял.

Что бы это ни было, оно явно включало три больших пакета еды. Даже Зак, подумал я, не может столько съесть — или, по крайней мере, не за один присест.

Я последовал за ним за угол и вниз по Белсайз-роуд, которая идёт вдоль железнодорожных путей и является одним из тех мест, где видно, как индустриальное наследие Лондона стремительно превращается в роскошные офисы для аренды. Хотя этот процесс ещё не затронул ветхий ряд одноэтажных гаражей на полпути вниз по улице со стороны железной дороги.

Зак остановился у боковой двери, повернулся и подождал, пока я подойду.

— Можешь войти, — сказал он. — Но говори потише.

Внутри было сразу видно, что, несмотря на гаражные ворота с фасада, изначально это место строилось как мастерская — с двускатной крышей из кованого железа и стекла, призванной ловить скудный поздневикторианский солнечный свет ради экономии на газе. От времени и запустения стекло пожелтело и стало почти непрозрачным, за исключением дальнего конца, где его, судя по всему, недавно помыли.

Голые кирпичные стены были побелены и покрашены в пастельные оттенки розового, зелёного и жёлтого. В одном углу стояли книжные полки, в другом — ряд раковин и мокрая зона. На полу лежал промышленный линолеум и легко чистящееся ковровое покрытие в зелёных и коричневых тонах. Повсюду стояли маленькие столики и стульчики детского размера. На одной стене моё внимание привлекла фреска в стиле Пола Кидби: орангутан за кафедрой для чтения.

Группа из десяти или двенадцати детей внутри сюрпризом не стала, как и то, что при виде Зака с охапкой вкусностей они хлынули вперед, словно изголодавшаяся по сладкому волна. Удивило другое — они сделали это почти в абсолютной тишине. Это были дети Тихого Народа, обитавшего под Ноттинг-Хиллом и Лэдброк-Гроув: бледнокожие, большеглазые, обычно никогда не поднимавшиеся на поверхность. У многих были светло-русые волосы, которые еще не успели потемнеть до их привычного каштанового оттенка. Глядя, как их рассаживают по местам, пока они вовсю косятся на Зака, распаковывающего пакеты, я поймал себя на том, что изо всех сил стараюсь не думать о кирпичной стене.

Молодая женщина, которая присматривала за детьми, была такой же тонкой и бледной, с каштановыми волосами, уложенными сзади в аккуратную французскую косу. Она явно успела открыть для себя все прелести и практичность джинсов-скинни, но выше пояса на ней были светло-желтая блузка с высоким воротником и жилетка. В помещении она оставалась в темных очках, хотя ее подопечные, как я заметил, были без них.

Зак уже открыл пакеты и раскладывал аккуратные горки пончиков с ревенем и заварным кремом, бельгийских булочек и глазированных пирожных на простые глиняные тарелки, прекрасные в своей лаконичности. Вдруг раздалось тихое утробное урчание, прозвучавшее громом среди неестественной тишины этого детского сада. Это урчало в животе Зака.

По детям пробежала волна — тихий смешок передавался от одного к другому. Их учительница снисходительно улыбнулась Заку, а тот в ответ слегка помахал рукой. И тут я её узнал. Это была Элизабет Десять-Тонн, чей отец был королем Тихого Народа — ну, или если не королем, то главным бригадиром, старшим горным инженером или кем-то в этом роде.

Она была строга, заставила детей терпеливо ждать, пока всё будет готово, а потом выстроиться в очередь за одним угощением и одной кружкой молока от Зака,а тот всё это время сиял как Санта-Клаус.

— Идея в том, — тихо сказал Зак, — чтобы приучить их к солнечному свету.

Дети доели угощение, а мы с Заком спылесосили остатки, пока Элизабет Десять-Тонн читала им сказку на другом конце этого детского сада.

— Они собираются переселиться на поверхность? — спросил я.

— Не говори глупостей, — сказал Зак. — Но они и правда подумывают прикупить немного недвижимости, чтобы обзавестись официальным адресом.

А потом наверняка соединят её с лабиринтом своих тоннелей под Ноттинг-Хиллом. Идея была умной: так Тихий Народ мог бюрократически интегрироваться в общество, не теряя при этом свободы применять викторианские стандарты охраны труда к своим подземным работам.

— Чья это была идея?

— Твоей подружки Леди Тай, — сказал Зак и объяснил, что она к тому же уладила все вопросы с Управлением по стандартам в сфере образования и советом Кемдена и выбила нужные разрешения и лицензии. Мне доводилось иметь дело с Кемденом, так что понимал — это было чертовски непросто.

Я посмотрел на детей. Пожалуй, это было разумное и прагматичное решение проблемы интеграции Тихого Народа в общество. А если эти дети со временем предпочтут жить на поверхности, уедут учиться в университеты в какие-нибудь далекие и экзотические края вроде Рединга или Кембриджа, начнут создавать семьи за пределами своего племени? Что ж, тогда через пару поколений вся эта проблема просто сойдет на нет, верно? Вместе с воспоминаниями стариков и ненаписанной историей. И в галереях их предков воцарится тишина. Впрочем, они и сейчас не особо шумные.

— Я не собираюсь говорить тебе, где она, — вдруг сказал Зак.

Я на секунду завис, пока до меня не дошло, что он имеет в виду Лесли.

— С ней всё в порядке? — спросил я.

— Что?

— С ней всё в порядке? — повторил я. — Она в норме?

— Да, — сказал он. — В целом. Учитывая... ну знаешь, то одно, то другое.

Зак считал, что ему есть что скрывать, а значит, он, скорее всего, действительно регулярно поддерживал связь с Лесли. «Отлично, — подумал я. — Потому что скоро придет время потянуть за эту ниточку и посмотреть, куда она приведет».

Но не сегодня. Потому что сначала нужно было разобраться с мистером Фоссманом.

— Я хочу знать о Рейнарде, — сказал я.

Зак замялся, и я почти физически ощущал, как он взвешивает, не прикинуться ли дурачком. Но он вовремя передумал.

— А что о нем? — спросил он.

— Мне нужно знать, где он.

— Зачем?

— Потому что Безликий хочет его смерти.

— Тогда он, скорее всего, уже труп.

— Нет, я смогу этого не допустить если узнаю, где он.

Зак облизнул губы и покосился на Элизабет Десять-Тонн, после чего понизил голос так, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

— Это правда, что ты теперь знаешь его настоящее имя?

Я промолчал, потому что если бы я сказал Заку, с тем же успехом мог бы объявить об этом в «Фейсбуке».

— Ты проверял его хату?

Я ответил, что мы не просто проверили его хату, а перевернули вверх дном его берлогу и прошерстили его логово. И что мы так плотно обложили весь его район, что уровень уличной преступности там за одну ночь упал на двадцать процентов.

— Я хочу знать, куда он идёт когда сильно прижмет?

Зак сказал мне.

— Да ты издеваешься! — не поверил я.

— Без вранья.

— Это самая тупая вещь, которую я когда-либо слышал.

— Такова уж природа зверя, — сказал Зак. — Мы такие, какие есть.