Следующий день – воскресенье. Я проснулась оттого, что в кухне звенела посуда. Похоже, Ксандер готовил кофе.

Взглянув в зеркало, я увидела здоровую женщину, как на фотографии. Щеки розовели, как персики, а губы невольно растягивались в улыбке. Тенями я нарисовала под глазами темные круги, как от бессонницы. Затем нанесла на губы толстый слой белой пудры. Так они казались неживыми. Наконец я слегка помазала уксусом уголки глаз, и кожа съежилась, появились морщинки. Потом я оторвала фотографию и пошла на кухню, где Ксандер стоял у окна спиной ко мне.

Внутри черепа эхом отзывалось его имя, но я не могла его произнести. Я достала из холодильника молоко и начала его подогревать. Ксандер повернулся, положил руки мне на плечи, но, заметив молоко, сразу вышел. Он терпеть не может запах кипящего молока.

Скрипач и куколка уже сидели за столом, одетые в нарядные воскресные костюмы.

– Что с ней случилось вчера?

Скрипач долгое время ждал ответа, затем смирился и горько вздохнул:

– Кажется, она разучилась говорить на языке, которому он ее учил.

Я резала хлеб. Ксандер ничего не ел. Хлеб был свежий, влажный, еще липкий. Я хотела сухого хлеба, черствого, как уголь.

– А она отведет его туда, куда вчера ходила?

Я кивнула.

Безлюдным воскресным утром мы отправились к отелю.

Я хорошо помнила дорогу туда. Мы вышли из черного хода, пересекли улицу на светофоре и свернули в узкую улочку. Утреннее солнце освещало все плиты тротуара, старые и серые стены зданий – и в них не было совсем ничего таинственного. Я уже оттуда видела окна подвала.

Стекол в этих окнах не было, только железные решетки, покрытые паутиной. Присев, я заглянула в полумрачное помещение. Кроме нескольких горелых черных предметов и обрисованного мелом человеческого силуэта – ничего. И черные, обгоревшие стены.

– Это здесь? – спросил Ксандер.

Я кивнула. С лестницы спустилась пожилая женщина. Она подозрительно нас оглядела и поинтересовалась:

– Вы что-то ищете?

Ксандер кивком указал на окно подвала и спросил:

– Что здесь случилось?

– Здесь? С месяц назад здесь сгорела женщина. Она покончила с собой. Так тут всё и осталось. Они думают, что это было убийство. А лучше бы прибрались поскорее. Иначе крыс станет только больше, и бездомные разведут притон. Вчера ночью я слышала голоса, перепугалась. Я живу прямо сверху.

– А что за женщина-то?

– Ей было лет сорок пять. Она жила одна, тихо, мы так, здоровались только. Вроде в отеле работала. Какое тут убийство?!

– Почему вы так думаете?

– Ну, кому надо ее убивать, верно?

– То есть она покончила с собой?

– Ну, одна жила, ей, наверное, было одиноко.

– А может, несчастный случай? Может, она курила и подпалила случайно волосы сигаретой.

– Не знаю. Да и женщине одной жить нехорошо.

– Она умерла с месяц назад?

– Да, примерно так.

По пути домой я не очень хорошо видела, поэтому протерла глаза и поняла, что они мокры от слез. Я попыталась разглядеть свое отражение в витрине. Глаза покраснели и опухли, а лицо выглядело как сад после тайфуна.

Когда Ксандер заснул, я одна пошла в тот серый подвал. Ночь была туманная. Вдали кто-то опять неуклюже разыгрывал гаммы на ксилофоне. От них я рефлекторно помчалась вперед.

В окне подвала горел тусклый свет. Я понеслась по неосвещенной лестнице и постучалась в дверь. Она тихо открылась, и из проема беззвучно вышла женщина. Она обняла меня – а я тяжело дышала, моя грудь ходила туда-сюда.

– Заходи. Без тебя мне было бы так одиноко.

Ничего в комнате не изменилось с прошлой ночи, и всё, что я видела утром, представало сном. На столе одиноко горела свеча. Женщина налила мне бокал красного вина. Оно пахло кровью. Она отрезала кусок хлеба. Он был всё так же сух, на вкус как уголь. Но сегодня мне понравился этот вкус. Несколько черных крыс выползли, привлеченные крошками.

– Туман такой густой. Город будто превратился в джунгли, – сказала женщина и погладила меня по руке.

В тех местах, которых она касалась, стали вырастать блестящие чешуйки. Они поблескивали зеленым и красным. Даже когда женщина задула свечку, они блестели.

– Слушай. Я говорю с тобой, потому что никто, кроме тебя, не может понять мою речь.

Дыхание женщины на моей щеке было стылым, как ночной ветер.

– Сначала все будут хвалить твои чешуйки, завидовать им, и тебе от этого станет очень радостно. Но однажды кто-то скажет, что хочет тебя убить. Все вдруг начнут тебя ненавидеть. От испуга и ужаса твой позвоночник станет мягким. Он больше не сможет держать голову, и та поникнет. Но тогда будет слишком поздно. Все станут бросать камни в твою голову, а они будут гулко отлетать от нее и стучать, как «деревянная рыба», и не успеешь ты заметить, как под этот стук будут петь сутры на твоих похоронах.

Женщина обхватила ладонями мое лицо. Вдали защелкали искры, и у меня начали расти чешуйки. Грубые и холодные на ощупь.

Она засунула костлявые пальцы мне в волосы. Захлопали крыльями летучие мыши, голова моя поникла. Я почувствовала сонливость.

– Хочешь спать? Ложись рядом, поспи немного.

Вдруг хлопнула деревянная дверь. Залаяла собака. Передо мной выскочили две высокие фигуры. Меня толкнули, я упала на пол и захлебнулась в беззвучном крике.

– Что ты тут делаешь?

Чей-то мужской голос. Вдруг стало ярко. Я лежала посреди обгорелой пустой комнаты. Овчарка почуяла винный дух из моего рта и, скалясь, зарычала. За ней стояли мужчины в униформе. Мебели не было. И женщины тоже.

– Документы? – сказал полицейский. У него была кустистая борода. Я встала. Вся моя одежда перепачкалась в саже.

– Имя?

Я начала отряхиваться.

– Как тебя зовут? – проговорил бородатый.

– Кажется, она не понимает, – сказал другой, высокий.

– Да она больная и еле живая.

– Беженка, что ли?

– Наверное, она никак с этим делом не связана. Пойдем. – Бородатый аккуратно трижды похлопал меня по спине. – А ты иди домой. Иначе тебя продадут, – раздельно прокричал он.

Высокий рассмеялся – звучно, как сирена.