Однажды, зимним днем – у меня было воспаление среднего уха, – я шла по подземному переходу от трамвайной остановки к торговой улице. На три часа был назначен прием у отоларинголога, чей кабинет располагался в конце этой улицы. Интересно, сколько сейчас времени? На киоске у перехода я заметила часы. На циферблате не хватало тройки и семерки. Стоящий рядом мужчина вынимал из ящика с инструментами недостающие цифры, чтобы прикрепить их к часам. Женщина в киоске крикнула ему, как, дескать, здорово, что снова можно узнавать точное время. Вдруг мне показалось странным, что цифры расположены по кругу, ведь обычно их пишут слева направо.
Спустившись в переход с искусственным освещением, я вспомнила, что так и не посмотрела, который час. В тот день в переходе работал блошиный рынок. Люди, продававшие разные вещицы по обе стороны прохода, будто выпали из сна. Их голоса эхом отзывались вдали, а силуэты были размыты. Накануне ночью мне снилась то ли блоха, то ли рынок. Когда я проснулась, ухо болело так, что казалось, будто в нем скачет блошка. Сразу вспомнился рассказ, в котором у девушки разболелось ухо во время поездки на карете. Уже не помню, была она главной героиней или это боль придала ей вес в моих глазах. Мать и возлюбленный залили девушке в больное ухо воду, несколько раз подвигали ее голову из стороны в сторону и вылили воду. Из уха выпрыгнула мокрая блоха. Девушка потеряла сознание, мать позвала на помощь, а возлюбленный ловко схватил блоху – свою добычу – кончиками пальцев и отправил ее прямиком в рот.
Блошиный рынок выглядел как словарь с картинками. Пол был усыпан мелочами из меди, цветного стекла, резины, бука, бумаги, нейлона и других материалов. На стенах с афишами концертов и демонстраций прошлых лет висели куртки и пальто на продажу. Их тщательно выстирали, некоторые даже отутюжили и снабдили новыми пуговицами, но я всё-таки замечала неприметные следы бывших владельцев. Следы эти внушали страх. Я боялась вовсе не какой-то заразной болезни, я боялась чужих историй. Например, в глаза сразу бросилась одна темно-серая куртка, напомнив о соседе, о жизни которого я не имела ни малейшего представления, хотя знала его уже лет десять. У него была похожая куртка с видавшим виды левым карманом. Что он там носил? Он выходил из дома каждое утро и возвращался вечером в шесть. Я знала лишь, как называется банк, в котором он работал, и на этом всё. Иногда из его квартиры доносился запах подпаленных волос.
Слева меня окликнул хриплый голос – вежливый и вместе с тем грозный. Надо не «просто посмотреть», а примерить. Куртка мужская, но на меня тоже отлично сядет. Я ничего не ответила, не прикоснулась к куртке и не двинулась с места. Через какое-то время подошел худощавый мужчина с футляром для гитары. Он остановился, поставил футляр и, не раздумывая, натянул куртку. Очевидно, страха перед бывшим владельцем у него не было. Тогда я еще не подозревала, что даже фабричные куртки могут рассказывать чужие истории и вовсе не похожи на чистый лист бумаги. Следы искусно зачищены, хотя иногда всё же случайно обнаруживаются. Однажды, не заметив в магазине ничего подозрительного, я купила радиоприемник, который при включении дома издал странный звук. Он походил на хриплый мужской вопль. Затем раздался короткий скрежет. Я изучила прибор под лупой и обнаружила в кнопке переключения ноготь. Он врос в черный пластик, словно окаменелость. Вероятно, машина вышла из-под контроля и во время работы на конвейере сборщик потерял ноготь, а может, и весь палец. Нападение машины, скорее всего, посчитали несчастным случаем. Палец обнаружили и извлекли во время отбраковки, а вот ноготь так и остался незамеченным. Я выковыряла его перочинным ножом и закопала во дворе. С тех пор посторонних шумов радиоприемник не издает.
На блошином рынке даже не пытаются скрывать чужие следы. Плюшевые игрушки с примятыми мордашками таращатся с насмешкой, негодованием или ухмылкой. Романы с выцветшими обложками покрыты пятнами кофе и жирными отпечатками пальцев первых читателей. Книги всегда помнят своих читателей, а вот те легко забывают, о чем читали. Однако больше следов на предметах меня интересовало то, как их раскладывали. Утюг соседствовал с подсвечником, как будто их что-то связывало. Мне даже пришло в голову, как это объяснить: утюг производит тепло, а подсвечник – свет. Оба заменяют солнце, которого в подземном переходе не видно.
В уши тоже никогда не проникает солнечный свет. Внутреннему миру не хочется, чтобы даже отоларинголог светил туда фонариком. Дело в том, что барабанные перепонки воспринимают звуки только в темноте. Интересно, сколько сейчас времени? Я успею к врачу? Рядом лежали коньки и часы, словно проверяя, угадаю ли я, что их связывает. Я долго стояла там, пока не придумала: и коньки, и часы движутся по кругу. Когда фигуристки выполняют вращение, коньки кружатся вместе с ними. При этом сами фигуристки напоминают кукол из заводной музыкальной шкатулки.
В конце перехода между черным зонтом и ножной швейной машинкой я обнаружила книгу. Не знаю, почему она мне сразу приглянулась. Я взяла ее в руки и почувствовала легкое тепло в ладони. Буквы на суперобложке располагались не слева направо, а по кругу. Я спросила продавца, какой это язык: ни на одном из известных мне языков по кругу не пишут. Он пожал плечами и ответил, что это не книга, а зеркало. Я бросила взгляд на вещицу, которую он назвал зеркалом.
– Даже если это не книга, – согласилась я, – мне в любом случае интересно узнать о надписи.
Мужчина хмыкнул и произнес:
– В наших глазах вы всё равно что эта надпись. Поэтому я и сказал о зеркале.
Я почесала лоб слева направо, пытаясь переписать свое лицо.
Ушной доктор Меттингер приоткрыл дверь и ждал меня в кабинете. Как и все врачи города, у которых я наблюдалась, он тоже хотел говорить со мной наедине за закрытыми дверями, будто у меня болезнь, о которой никто, кроме него, не должен знать. Я застыла у порога, не решаясь сделать шаг, хотя уже почти привыкла оставаться в помещении один на один с незнакомыми мужчинами, так как в этом городе даже овощные и рыбные лавки отделены дверями от жизни улицы. Я уставилась на серебристый отросток дверной ручки, пробивший гладкую белую поверхность. Наверняка она такая холодная на ощупь, что тепло руки покажется мне неприятным. Ручка выскользнет из вспотевшей ладони, не желая поддаваться. Ассистентка доктора Меттингера, наблюдавшая за мной из-за стойки, крикнула, что кабинетом я не ошиблась. Меня, собственно, не волновало, ошиблась я или пришла, куда нужно.
– Войдите, – скомандовал доктор Меттингер.
Ноги механически зашагали, как у робота. Я не страдала от того, что в этом городе называют боязнью пространства. Меня тревожила не замкнутость комнаты, а странная тишина внутри. В отличие от подземного перехода, где я наткнулась на блошиный рынок, здесь не было ни шума, ни голосов, ни посторонних предметов. Никаких следов пребывания пациентов, которых принимали в кабинете ранее. Поскольку я глазела по сторонам, доктор Меттингер убрал протянутую правую руку.
– Присаживайтесь, госпожа…
Он запнулся и сел за письменный стол, чтобы отыскать больничный лист с моей фамилией. Пока он пытался ее произнести, я прикидывала, куда поставить стул. Не хотелось сидеть слишком близко к доктору Меттингеру, поэтому я немного передвинула стул вправо, чтобы расположиться по диагонали. Я уставилась на белый халат – так же пристально я смотрю на чистый лист, когда принимаюсь за письмо. Сообщила о боли в ухе. Хотелось добавить, что ощущения такие, как если бы там металась блоха, но вместо этого вырвалось:
– У меня в ухе застряла блошка.
– Что, простите? – испуганно переспросил доктор Меттингер.
На мгновение мышцы его лица как будто разучились удерживать куски плоти.
Доктор Меттингер толстяком не был, но теперь плоть его казалась избыточной и бесполезной. Что же его так напугало? Может, я нечетко проговорила звук «л» в слове «блошка», и доктору послышался «р»[40]. Язык украдкой скользнул по твердому нёбу, желая удостовериться, что прозвучал действительно «л». Разницу между этими двумя звуками я улавливаю не ушами, а исключительно языком, потому что при взаимодействии с чужой речью осязание у меня развито сильнее, чем слух. Сомнение в правильности отпало, когда доктор переспросил, как мне пришло в голову, что в ухе поселилась блошка. Я ответила, что читала рассказ о чем-то подобном. Тогда он резко встал, подошел к окну и сдвинул вазу чуть влево, чтобы солнце падало прямо на стол.
– Извините, мне показалось, здесь темновато, хотя погода прелестная, – приветливо проговорил он, взяв толстую ручку.
По какой-то причине выражение «погода прелестная» вызывало неприязнь. Ручка забегала по листу, она была толще моего большого пальца, а серединка напоминала золотое кольцо.
– Как давно болит?
Я сказала, что прошлой ночью проснулась от жжения в левом ухе. На столе доктора Меттингера лежали три стопки бумаг, ослеплявших белизной. Буквы исчезали в ярком свете. Пока доктор Меттингер что-то записывал, я вспомнила сон: накануне ночью мне приснилось, что лист бумаги охватил огонь. Буквы сгорали одна за другой, не пострадали лишь те, у которых внутри было замкнутое пространство, – «O», «P», «D», «Q» и «R». Ни блоха, ни рынок мне не снились, я всё напутала и лишь сейчас поняла, что́ видела во сне на самом деле.
Доктор Меттингер предупредил, что нужно осмотреть ухо. При этом он осторожно вглядывался мне в глаза и что-то там искал. Понятия не имею, что.
– Хорошо, – нерешительно ответила я и повернулась боком, чтобы ему было лучше видно больное ухо.
– Откройте ухо, – произнес он строго и робко одновременно.
Я откинула волосы назад и задумалась о том, что мои уши всегда защищены волосами. Я не выходила на улицу с открытыми ушами. Как же всё-таки произошло, что мне в ухо вставили предмет, причинявший боль? Доктор Меттингер достал из ящика инструмент, похожий на подзорную трубу. Затем осмотрел ухо, затаив дыхание. Через мгновение он застонал, отложил трубку в сторону и произнес:
– Вы беременны.
Доктор побагровел. Думаю, он был в ярости. Какая-то незнакомка заявилась к нему вместо того, чтобы обратиться к гинекологу, и вынудила поставить диагноз вне его компетенции. Мне вспомнилось, что в этом городе многие специализировались на одной-единственной области и не желали иметь ничего общего с чем-то еще. Я так и не смогла объяснить доктору Меттингеру, почему пришла сюда, а не к гинекологу. Мы так долго молчали, что я обнаружила висевший у окна календарь. В нем были указаны все дни года, включая сегодняшний декабрьский, и ни в один из них я не могла забеременеть. Потребовалось время, чтобы это заметить. Вдруг календарь показался странным: даты распределялись таким образом, что каждый месяц выстраивался в квадрат. Уволившись из офиса, я перестала воспринимать месяцы по квадрату – они скорее напоминали мне луну, цикл, по которому живет мое тело. Меня больше не волновало, какой сейчас день – воскресенье или понедельник. Числам в календаре стоило бы выйти за рамки недель, выстроиться в круги и превратиться в луны.
– Пожалуйста, проверьте еще раз, точно ли я беременна; это исключено. Может, вы перепутали блоху с эмбрионом?
Доктор Меттингер взял инструмент и на этот раз еще глубже вставил его мне в ухо.
– Что там?
Я говорила строго, чтобы преодолеть неприятное чувство.
– Вижу театральную сцену, – по-детски ответил он.
– Выражайтесь точнее.
Он глубоко вздохнул и произнес:
– Вижу дом у гавани, офицера и несколько женщин.
Медсестра крикнула доктору из коридора о важном звонке, но он не расслышал.
– И как эти женщины выглядят? – продолжала расспрашивать я, хотя было уже не так любопытно: судя по всему, доктор заядлым театралом не был, и при упоминании женщин в его голове возникали скучные тривиальные образы.
Он продолжил более высоким голосом:
– На женщинах длинные одежды, из шелка… как там это называется… а, точно, кимоно. У одной в руке нож. Вот она пронзает свой живот, на белом шелке проступает алое пятно и становится всё больше и больше.
Я тяжело вздохнула и отодвинула его руку.
– Доктор Меттингер, это «Мадам Баттерфляй», придумали бы что-нибудь пооригинальнее.
Он покраснел, и губы его безмолвно шевелились, подыскивая слова. Я не стала ждать и ушла не попрощавшись.
Книга, которую я купила на блошином рынке, оказалась вовсе не книгой, а коробкой с четырьмя кассетами. Стоило догадаться по упаковке с буквами по кругу. Текст закольцовывается, а не читается слева направо. На обложке было написано: «Роман». Снизу, мелко и неразборчиво, – имя писательницы и название.
Я вставила первую кассету в магнитофон и нажала на кнопку. Роман читал женский голос. Через какое-то время я вдруг поняла, что нахожусь в гуще событий. Хотя сюжет меня ничуть не занимал, я переместилась в роман, будто случайно оказавшись в доме без дверей и стен. Я не заметила порога, у которого можно остановиться и решить, стоит ли его переступать. Голос меня встревожил, и я выключила магнитофон.
Почему голос меня не радовал? Я же искала такой текст, чтобы во время чтения растворялись буквы, как это бывало с многочисленными романами, которыми я зачитывалась в подростковом возрасте. В то время я почти каждый день наведывалась в районную библиотеку, хватала какой-нибудь роман и устраивалась с ним в углу читального зала. Читала я всегда по одному и тому же сценарию: первые полчаса приходилось штурмовать стену из букв. Кропотливая была работа, но я не теряла терпения, так как знала, что рано или поздно роман мне поддастся. Я без конца читала, не понимая, зачем вникать в прочитанное и куда этот роман меня заведет. Вскоре я научилась читать быстрее, и буквы исчезали перед глазами, как пейзаж за окном движущегося поезда. Стоит поезду резко ускориться после отправления, как деревья у путей пропадают из виду и взгляд начинает улавливать лишь ландшафт вдалеке.
Давно мне не попадался роман, буквы которого исчезали бы у меня на глазах. Возможно, дело не во мне, а в городе. Все книги написаны тут чужеродными символами. Сколько здесь живу, мне еще ни разу не удавалось проникнуть в роман. Я без конца читаю, но алфавит никуда не исчезает, он висит перед глазами решеткой, застревает в зубах как песок в салате или остается отражением в окне ночного поезда. Собственное лицо часто мешало мне насладиться сумеречным пейзажем. Даже если там не было ничего особенного, хотелось вглядываться в темноту, а не лицезреть свое отражение. Почему мне никогда не приходило в голову, что магнитофон – то самое чудо-средство для удаления букв в романе? Наконец удалось обуздать алфавит. Мне стоило порадоваться.
Я снова включила прибор и попыталась вслушаться в голос, сохраняя дистанцию. Но у меня не получилось. Я либо не воспринимала ничего, либо полностью погружалась в роман.
Когда я в ярости выключила магнитофон, в дверь позвонили. Это был новый сосед, который заехал в наш дом около недели назад. Я узнала его по черным солнцезащитным очкам, скрывавшим глаза. Он спросил, не найдется ли у меня немного соли. Во второй раз в этом городе мужчина обращался ко мне за солью. Впервые это произошло в заведении, где не хватало солонок, и мужчина за соседним столиком спросил: «У вас есть соль?».
Рядом с ним стоял кофр для виолончели и портативный пюпитр. Мужчина с закрытыми глазами тряс солонкой над тарелкой. Казалось, я даже слышала, как кристаллики соли опускались на листья салата. Мужчина совершенно спокойно выполнял эти действия вслепую. Уже не раз я замечала, что люди с музыкальными инструментами не испытывают страха перед некоторыми вещами. На листьях салата белели кристаллики соли: поначалу они поблескивали, как нечто чужеродное, но вскоре стали прозрачными.
Я насыпала соль в чайную кружку и отдала ее соседу. Он поинтересовался, есть ли у меня кто-то в гостях. Губы у него были гладкие и слегка влажные, а кожа, наоборот, сухая.
– Нет, никого, – ответила я, услышав голос из кухни, который доносился из магнитофона, хотя я его выключила. – Гостей у меня нет, но иногда появляется женщина и… Точнее, не женщина, а только голос. Голос же может проникать куда угодно и…
– Женщина? – переспросил он недоверчиво.
– Нет, голос, не женщина.
Больше он ни о чем не спрашивал. Попрощавшись с соседом, я вернулась на кухню. Магнитофон включился сам по себе. Я уселась на стул и делала вид, будто голос меня вовсе не беспокоит. Я попыталась сосредоточиться на мужчине в солнцезащитных очках. «Солнцезащитные очки», «профессия», «сколько лет», «стройный», «соль», «губы», «кроссовки»… Надо подготовить вопросы и задать их при следующей встрече. Я не понимала, что мне хотелось о нем узнать, что мне хотелось о нем думать и о чем я вообще могла помыслить, поскольку голос из магнитофона снова заставлял меня погружаться в роман. Сюжет был скучный, но голос не отпускал. Он задавал температуру в помещении, где разворачивалось действие романа. Он задавал запах кожи главной героини. И взгляд героини тоже задавал он. «Какой скучный роман», – сказала я вслух, но это не помогло. Словно прикованная к кухонному стулу, я сидела и внимала голосу. Когда сторона кассеты закончилась и устройство выключилось, голос продолжал звучать у меня в голове. Слов было не разобрать, но он становился всё отчетливее.
Ночью я заварила чай и случайно добавила соль. Пришлось вылить напиток в раковину. Я долго провожала взглядом коричневый чайный водоворот в сливном отверстии. Не знаю, сколько я так простояла, забыв о новом чае. Утратилось ощущение времени: оно ускорялось вместе с голосом в голове. Если голос звучал стаккато, время сбивалось с ритма. Иногда голос затихал, и я делала глубокий вдох, чтобы не задохнуться. В двенадцать голос резко умолк. В этот момент автоматически сработал радиобудильник. Новости. Я подошла и выключила радио.
С тех пор, как голос из магнитофона завладел моей жизнью, я начала обращать внимание на все звуки, которые издавала техника. Например, я заметила, что печатная машинка постукивала неравномерно, хотя расстояние между двумя буквами не менялось. Лишь между словами она вставляла большой пробел, в который поместилась бы целая буква. Машинка делала паузы не только в этом промежутке, но и в других местах, и, стоило прислушаться к ее стуку во время набора, я переставала понимать смысл слов.
Пе ча т на я ма шин ка!
Мелодия этого стука порождала иной, непохожий на мой, текст – с неправильно разделенными словами и рваным ритмом.
В то время я регулярно писала небольшие статьи, выходившие серией в одном японском журнале для женщин. Когда редактор впервые позвонила мне и попросила написать о праздниках в Германии, я сразу же ответила отказом. Я не этнолог и темами такими не занималась. На что мне возразили: никаких научных изысканий не требуется, достаточно делиться повседневными наблюдениями, понятными каждой читательнице. Я согласилась из-за денег. Уже по первой статье стало ясно, какой это тяжелый труд. Первая тема касалась дня рождения – пожалуй, самого главного праздника, так как даже те, кто пытается игнорировать Рождество, с удовольствием отмечают собственный день рождения.
Мне было о чем писать, потому что многие явления занимательные, но я не могла их внятно объяснить. Например, я описывала, как на день рождения к соседке, которой уже исполнилось двадцать два года, приезжала мать; она так обнимала и целовала дочь при встрече, словно та только появилась на свет. Чтобы меня не поняли неправильно, я добавила, что здесь объятия с родной матерью – обычное дело. Даже в зрелом возрасте разрешено целовать мать, праздновать день рождения и получать от нее подарки. Я пояснила, что в Европе разница между детским и взрослым периодами жизни не так очевидна, но вычеркнула это предположение. Я не этнолог, поэтому сомневалась, что вправе делать подобные заявления. Была бы этнологом, знала бы, почему тут придают такое значение этому празднику. Зачем вообще отмечать день рождения? Прожил очередной год и не умер? Я отказалась это комментировать и дописала, что нельзя поздравлять именинника заранее, иначе навлечешь несчастье. Вдруг мне пришло в голову, для чего это всё. Возможно, человек отмечает день рождения, чтобы выделиться. У него, в отличие от остальных, особое отношение к этой дате. Я написала, что здесь люди постоянно ищут то, что отличает их от других. Через три минуты я зачеркнула и это предложение, вспомнив, что у многих дата рождения совпадает и к тому же люди здесь регулярно и с удовольствием обсуждают знаки зодиака. Невозможно стать единоличным владельцем знака, приходится делить его примерно с одной двенадцатой частью населения. Следовательно, мое предположение, будто день рождения отличает одного человека от другого, нелогично. Я ограничилась комментарием, что здесь любят отмечать дни рождения и обсуждать знаки зодиака, особенно ночью, после долгой дискуссии о политике.
Я была недовольна первой статьей, так как не могла объяснить ничего из того, что описывала. Однако редактор утверждала, что это и не нужно: в большинстве случаев суеверия не поддаются никакому объяснению. Я пообещала ей в следующий раз написать о Рождестве и Дне германского единства. Поскольку у меня не было собственной печатной машинки, я часто обращалась к Мартине – студентке, живущей напротив. Каждый раз, будто следуя ритуалу, я спрашивала, не могла бы она обойтись пару часов без своего устройства. Ни разу не видела, чтобы она печатала. Да и она никогда не упоминала при мне письменные работы. Каждый раз, когда я заходила, она говорила, что пока ничем не занята, так как не может сосредоточиться. Все предметы в ее квартире, за исключением солонки на обеденном столе, выглядели так, будто их давно никто не трогал. Как-то Мартина говорила, что почти ничем не пользуется, поскольку часто ночует не дома. И всё же я не понимала, почему ее жилище походило на гостиничный номер, в котором давно никто не останавливался, номер, который больше не используется по назначению, потому что там уже не устранить следы ужасного происшествия.
В тот день, когда я снова собиралась задать привычный вопрос, у Мартины пронзительно зазвенел будильник. Вместо того, чтобы отключить его, она закрыла глаза. Губы беззвучно шевелились. Похоже, она считала про себя. Немного погодя она нарочно очень медленно подошла к будильнику и нажала на кнопку. Он наконец замолчал. Я не сказала ни слова, но она всё равно глядела на меня с испугом, будто ее в чем-то упрекнули. Смущенная и гордая одновременно, Мартина ответила на мой немой вопрос. Это упражнение. Она тренировалась выдерживать звуки, предвещавшие катастрофу, без суеты и паники. Раз в неделю Мартина посещала психотерапевта. От каждого звука, который проникал в уши – будь то звон будильника, скрежет автомобильных тормозов или незнакомые детские голоса, – она чувствовала себя абсолютно беззащитной.
– От чего ты хочешь защититься?
Мартина проигнорировала меня и ответила на вопрос, который я не задавала:
– Нет, не хочу.
Я промолчала, и Мартина продолжила рассказ; пару дней назад она шла к метро и недалеко от входа услышала детский оклик: «Папа, смотри!».
Мартина не видела девочку: та стояла в одном из коридоров, к которым вели лестницы. Мартина слышала только голос и не могла сдвинуться с места. Она выжидала, пока к ней вернется способность шевелиться. Затем она поторопилась обратно домой. Сил на запланированную встречу с подругой больше не было. Голос девочки залетел в ухо, как невидимая ручная граната, и беззвучно взорвался в теле. После этого происшествия Мартина не выходила из дома три дня и ни с кем не разговаривала. Я осторожно намекнула, что тоже испытывала одержимость голосом. Она и не знала, что я до сих пор в этом состоянии. Впрочем, она вообще не думала о других. Однако находиться под влиянием голоса было не так уж плохо.
– А вообще, под конец этот голос даже показался мне привлекательным, – заявила я нарочито радостно, но выражение лица Мартины ни капли не изменилось.
Хоть взгляд и был обращен на меня, она явно ничего не поняла. Я предложила надевать на улице плеер, чтобы защищать уши. Мартина достала Walkman из ящика и проверила, работает ли он. Я поинтересовалась, общалась ли она с нашим новым соседом.
– Ты о ком?
Никакого нового соседа она не видела.
Когда я засобиралась в свою квартиру, к Мартине пришел парень. С его появлением обстановка будто разрядилась. Я дышала медленно и глубоко. Я так соскучилась по кассете, что сразу же попрощалась с парой и, забрав печатную машинку, отправилась домой.
В тот день и еще несколько суток подряд у меня не получалось писать, потому что голос из магнитофона становился всё громче и громче, пока в конце концов не начинал заглушать стук печатной машинки. Я выключала магнитофон по нескольку раз в день, но он включался снова.
«Тебе не нравится, что я пишу?» Я впервые обратилась к голосу вслух.
«Или ты имеешь что-то против напечатанных букв?»
Ответа не последовало. Я зажала паузу на магнитофоне, чтобы он замолчал. Вдруг автоматически сработал радиобудильник. Я не понимала, как технически связаны между собой эти приборы. Новости.
Голоса из радиобудильника тоже были невыносимы. Не потому, что я больше не хотела ничего слушать, кроме кассеты. Напротив, радио ненадолго освободило меня от голоса романа. Из радиоприемника в дом проникали другие звуки: голоса политиков, голоса портовых рабочих, голоса литераторов… Я недолго в них вслушивалась. Вновь и вновь я возвращалась к голосу из романа, не зная, хочу ли от него избавиться.
Наступил мой день рождения.
На столе, скрючившись, лежали десять тонких ноющих пальцев. Они вырастали из небольшой ладони, которая, как я поняла лишь спустя время, принадлежала мне. Окна закрыты, как часто бывало во сне. На этот раз всё происходило наяву. Во сне обычно ничто не кажется странным, и у меня всё на месте. Теперь же многое пропало. Сперва я попыталась нащупать правое ухо кривым указательным пальцем: оно исчезло. Куда делось правое ухо? Упало со стола? Оно вообще там лежало?
Где его место?
«Внизу живота, разумеется, внизу живота место правого уха», – произнес голос. Я потянулась за левым ухом. Оно тоже пропало с предполагаемого места. Воздух казался тугим, как тесто из пшеничной муки. Нет, тяжелым он не был, это женский голос так забился мне в уши, что барабанная перепонка больше не вибрировала.
– Голос закупорил все отверстия, – произнесла я вслух, так как была в кухне не одна: компанию мне составили две собеседницы, Гудрун и ее сестра. Они размешивали блюдо в миске и ничего не услышали.
– Почти готово, – сказала Гудрун, бросив на меня беспокойный взгляд.
Я смутно припоминала, что пригласила на праздник десять человек. Только уже забыла, по какому поводу. Гудрун с сестрой пришли на час раньше без объяснения причины. Спрашивать было неудобно. Может, они уже знали, что принимать гостей – это не мое. Увидев, что еще ничего не готово, они не стали меня упрекать.
– Где у тебя соль? – спросила то ли Гудрун, то ли ее сестра.
– У меня нет соли.
– Как это нет соли?
Голоса Гудрун и ее сестры очень похожи, и я не различаю, кто говорит, если не вижу губ. Они рассказывали, что погрязли по уши в делах. Одна из них призналась, что мечтает, наконец, о покое. Это ее единственное желание, больше ничего не нужно. Две пары глаз уставились на меня в ожидании ответа. Они как будто проверяли, знакомо ли мне слово «покой». Я и вправду впервые поняла: хоть мне и было знакомо значение этого слова, в голове не возникало никаких образов. Я попыталась нарисовать в уме состояние, в котором нет покоя. Не вышло. Затем я попробовала представить противоположное. Тоже не вышло.
– Если без соли никак, я схожу к соседу.
– Было бы неплохо.
– Неделю назад соли у меня было предостаточно. Я одолжила соседу слишком много, и у самой ничего не осталось.
Под звуки смеха я отправилась к соседу за солью. Он некоторое время смотрел на меня и вдруг спросил, не хочу ли я поработать с ним над одним проектом. Подробностями он обещал поделиться в следующий раз. В тот вечер у него для меня не было ни времени, ни соли.
– А вот когда у вас не было соли, я поделилась, – произнесла я.
Это прозвучало на удивление жалобно. Прежде я слышала такие интонации только у других женщин. Сосед улыбнулся.
– Вы говорите сейчас как моя мать. Не будьте такой. Иначе ничего с нашим проектом не получится.
Вновь улыбнувшись, он закрыл дверь.
Мне никогда не нравилось принимать гостей дома. Они заполняли комнату чужими фразами, которые я никогда бы так не сформулировала. В тот вечер чужеродные предложения звучали особенно невыносимо. Время от времени я пыталась следить исключительно за содержанием беседы, не обращая внимания на речь. Но она проникала в мое тело, словно была не в состоянии существовать отдельно.
В какой-то момент в кругу завязался напряженный разговор. Он развивался как торнадо, вращаясь всё быстрее. В итоге этот вихрь захватил людей. Они обсуждали спорт. Имена, удары, поединки, очки, атаки, пинки. Все присутствующие говорили одновременно, отбиваясь от чужих слов. Около полуночи гости стали танцевать под диско. Музыку я не слышала, но видела, как дрожали винные бокалы. Похоже, было громко. Сбиваться с ритма было нельзя. Вообще-то, гости не танцевали, они говорили. Если один запинался, другой ускорялся, чтобы никто не заметил паузу. Ритм, как в диско, поддерживала драм-машина. Люди дышали как роботы, а не произвольно, как им бы хотелось. Мое сердцебиение и вздохи звучали до смешного тихо: куда им тягаться с огромными колонками… В этих черных холодильниках звуки превращаются в замороженную массу. У меня дома не было никаких колонок, и музыка не играла. Люди разговаривали. Мне хотелось стать камнем. Камнем, похожим на запятую в неподходящем месте, которая прервет это тарахтение.
На меня обращала внимание только Роза. Она пыталась вовлечь меня в разговор, будто в этом и заключалась ее задача. Я же вообще не хотела, чтобы ко мне обращались.
Роза всегда говорила уверенным тоном; такой тон появился еще до нее и был неотъемлемой частью этого города. Возможно, она научилась ему в семье или в школе, хотя я до сих пор не понимаю, как можно выучить чей-то тон. Вероятно, она заучила каждый речевой оборот и каждый аргументационный прием с определенной интонацией. Стоило ей заговорить этим вышколенным тоном, возражать было почти невозможно, потому что все контраргументы казались бессильными, неестественными и даже абсурдными. Мне хотелось стать камнем и швырнуть себя в этот голос. И тогда бы он сломался или показал себя в другом обличье.
Бывает ли голос многоликим? А лик – многоголосым?
Я ничего не знала о Розе кроме того, что у нее какое-то заболевание горла, хотя так и не скажешь. Ее подруги рассказывали мне об этой болезни уже несколько раз.
Не знаю, чем закончилась та ночь. Когда я проснулась, в квартире было пусто. Я даже не была до конца уверена, что вчера приглашала к себе кого-то. За окном слабые лучи утреннего солнца падали на асфальт. По стеклу скатывались капли, словно стирая отпечатки пальцев последних гостей.
Купив в хлебной лавке булочку на завтрак, я заметила Розу и окликнула ее по имени, хотя говорить было не о чем. Не успела я сказать что-то еще, как она вздохнула и робко улыбнулась, после чего прижала бумажный пакет с булочкой к груди и отвернулась. Выходя из лавки, Роза сообщила, хотя я ни о чем не спрашивала, что сегодня у нее нет времени.
– Я так спешу. На этой неделе никакого покоя, дел по уши. Но я обязательно позвоню тебе на следующей, – выкрикнула она мне, по-прежнему стоящей в лавке, с улицы.
Зачем ей мне звонить? Да и вообще это невозможно. Она ушла, и я не успела сказать ей, что у меня нет телефона.
Я разделась, легла в кровать и закрыла глаза.
Каждый раз, чувствуя недомогание, я просто лежала так несколько дней, пренебрегая походами к врачу и покупкой таблеток. Я боялась лекарств, меня пугали даже народные средства от простуды типа горячего смородинового сока с медом. Борьба с болезнью – это проявление неуважения. Раз уж она пришла, нужно уделить ей внимание. Иногда я относилась к тому голосу как к недугу и вела себя соответствующим образом. Разница заключалась лишь в том, что от этой болезни я не хотела исцеляться.
С наступлением ночи я искала на теле участки, способные воспринимать голос. Я сомневалась, что слышу его барабанной перепонкой, как обычные голоса. Он подступал ко мне неожиданно, особенно когда я лежала. Сначала он осторожно скользил по шее. Обычно это тянулось слишком долго, и я боялась, что голос изящно меня задушит. Непонятно, что ему было нужно, если вообще что-то нужно. Спросить я тоже ни о чем не могла: он не слышал. У голоса не было ушей.
Иногда я позволяла ему часами меня ласкать: живот, стопы, нос, грудь, кончики пальцев, бедра. К счастью, реагировать было не обязательно – голос этого и не ждал. Можно не говорить ни слова и становиться осязанием в чистом виде – прикосновением без языка. Избыточна не только речь, но и язык тела. Я чувствовала себя свободной от чужого взгляда, потому что у голоса не было глаз.
К своему огорчению, выйдя на улицу, я обнаружила, что какие-то взгляды всё-таки прикованы ко мне. В тот день на почте я встретила Розу. Она пригласила меня на чай к себе домой, чтобы показать квартиру, в которую недавно переехала. До этого дня жилищный вопрос меня мало интересовал. Но теперь я подумала, что об этом можно написать статью в журнал, так как обстановка квартиры связана не только с проблемами финансового или практического толка, но и с религиозными аспектами.
– С радостью присоединюсь, – тихо ответила я.
Меня мучила совесть. Было в этом что-то бесчеловечное: мне нравилось только то, что можно изучать взглядом этнолога.
Едва я перешагнула порог, как Роза пристально посмотрела мне в глаза, будто желая увидеть в них отражение своей квартиры. Я сразу поняла, что придется решить, нравится мне квартира или нет. Однако сформировать впечатление о квартире, в которой я не жила, мне не удалось. Роза словно пыталась считать мое мнение по глазам. А может, она училась видеть и оценивать собственное жилье с помощью постороннего взгляда, чтобы затем провести улучшения. Наверное, квартира для нее как автопортрет: мебель, постеры, ковер, музыкальный центр, канцелярские принадлежности должны были отражать ее личность. Зачем Роза показывает ее мне? Как обычно, я уперлась в стену вопросов о причине. Моя квартира выполняла функцию кожи. Никто не мог разглядывать ее изнутри. Мне всегда было неприятно видеть людей у себя дома, но еще неприятнее, когда они с любопытством всё изучали. Не хочу, чтобы квартиру оценивали, иначе ее сведет судорога. Она должна быть еле заметной. Ее не надо выставлять напоказ, и она не показатель успеха. Она не должна быть ни красивой, ни безобразной – ее создавали не для разглядывания. Роза неуверенно спросила, чем я занимаюсь. Ей трудно представить, чтобы я строила карьеру или состояла в отношениях, поскольку это, как известно, требует особенно много времени.
– Я слушаю голос, у которого нет тела, – ответила я.
Роза подошла ближе.
– Какой голос?
– Женский.
Ответ ее моментально разочаровал. Роза не хотела показаться невежливой, поэтому вместо того, чтобы прямо показать свое огорчение, отшутилась. Я тоже постоянно слышу женский голос, который говорит, где я в очередной раз облажалась. Но прекрасно знаю, кому он принадлежит.
Я отправила объявление в ежедневную газету. У читателей, наверное, сложилось впечатление, что его составила какая-то сентиментальная старушка, разыскивавшая роман, которым зачитывалась лет шестьдесят назад. Пожилая дама готова отдать сто марок за книгу, не представлявшую никакой ценности ни для страстных библиофилов, ни для коллекционеров, и это могли счесть странным. Поначалу я опасалась, что мой запрос будет выделяться на фоне аккуратных колонок с объявлениями, как пестрая пташка, и люди начнут звонить только из любопытства. Стоило, однако, ознакомиться с объявлениями на той же странице, чтобы понять, насколько неприметным было мое. Одна дама, к примеру, обещала тысячу марок за золотую рыбку, похожую на ее умершего сына. А какой-то богач мечтал познакомиться с женщиной без одного уха и взять ее в жены. Так что желание приобрести старый роман за сотню было еще относительно скромным. Точнее говоря, я искала не само произведение, а книгу. Роман меня не интересовал. Я хотела владеть печатным изданием, чтобы запереть голос из кассеты в тюрьму из букв.
Пару дней спустя мне позвонили. Студент сообщил, что книга у него есть, но продать он ее, к сожалению, не может, поскольку она связана с каким-то очень значимым личным воспоминанием. Но если я хочу ее увидеть, он готов зайти в гости. Через три дня он был уже тут вместе с книгой. Обложка была темно-красного цвета, который я уже где-то видела. Кажется, давний знакомый всегда носил рубашку похожего оттенка? Надписей не было. Владелец книги пояснил, что название, скорее всего, находилось на отдельной бумажной обложке, которую сняли и которая впоследствии потерялась. В самом центре страницы были изображены часы. Не хватало не только стрелок, но и двух цифр – тройки и семерки. Книга оказалась гораздо тоньше, чем я предполагала. Как в этом крошечном томике ютился роман, который никак не хотел заканчиваться? Я рассказала гостю, что давно разыскиваю эту книгу, зная лишь название, имя автора и содержание. О кассете я умолчала. Было бы непросто объяснить, зачем мне печатное издание, если есть аудио.
– А что вы вообще делаете в этом городе? – спросил владелец книги.
Я взглянула на него в первый раз. Он шевелил губами, хотя предложение договорил.
– Чаще всего сижу у окна и слушаю женский голос.
Проговорившись о голосе, я вспомнила, что вообще-то не собиралась рассказывать о кассете. Но мужчина не стал ни о чем расспрашивать. Вместо этого он взглянул на мои дрожащие пальцы. Я поставила обратно на стол чашку кофе, так и не поднеся ее ко рту.
– Видите, что тут?
Он перевернул книгу и показал жирные следы от пальцев на обороте.
– Ничего страшного, – ответила я, не понимая, зачем он мне их показал.
Я распахнула книгу. И уставилась на две раскрытые страницы, но глаза не улавливали ни единого предложения.
Он стоял на своем:
– Вы заметили следы?
Я захлопнула книгу, посмотрела на следы на обороте и попыталась разглядеть в них что-то особенное. Мужчину звали Симон. Имени я не спрашивала, он представился сам.
– Читайте дальше. Вы же так мечтали прочесть этот роман. Я могу остаться, пока вы не закончите. Но, как я уже говорил, продать книгу не могу из-за следов.
Я снова проанализировала форму пяти отпечатков, которые сохранились на темно-красной бумаге. Симон улыбнулся и показал правую руку: у него не было среднего пальца.
– Я прочел этот роман еще до того, как лишился среднего пальца на заводе. Это всё, что от него осталось. Его нет ни на одной фотографии. Вот я и не хочу продавать книгу.
Я опять ее распахнула. Казалось, голос стал тише. Я не отважилась спросить у Симона, заметил ли он. Мне даже не хватило смелости узнать, слышал ли он вообще этот голос. Он сидел тихо и повторял вновь и вновь:
– Вы можете спокойно дочитать книгу. Я подожду здесь, пока вы не закончите.
Прошел час, я ничего не прочла. На страницах угадывались буквы, но они не складывались в слова, как будто книгу написали на незнакомом мне языке. Стемнело. Прощание с книгой далось мне нелегко. Каждый раз, когда я ее открывала, голос ослабевал. Может, стоило попросить Симона приходить с книгой каждый день? Рано или поздно ему придется уйти домой.
Хотя читать книгу не получалось, я всё равно переворачивала страницы одну за другой. Листать нужно было не слишком быстро и не слишком медленно. Иначе Симон заподозрил бы, что я не читаю. Он сидел на кухонном стуле. Периодически зажигал сигарету и курил, прикрыв глаза. Он зажимал сигарету большим и безымянным пальцами. Безымянный при этом вытягивался так, будто невзначай указывал направление. В какой-то момент Симон тихо подошел к дивану, прилег и уснул. Я задвинула шторы и укрыла его шерстяным одеялом. Шум улиц умолк. Ночь освещало зеленоватое полнолуние. После того как Симон уснул, я какое-то время стояла на балконе, вглядываясь в лунный диск. Тени на его поверхности невозможно было прочесть как буквы или цифры. Они не походили ни на один из знакомых мне символов. Когда-то я считала, что фазы Луны влияют на мое восприятие времени, но теперь она словно была плоской. Сквозь окно проглядывали первые признаки рассвета. Я снова принялась листать книгу и изображать увлеченную читательницу, хотя Симон уже давно заснул. Он бы всё равно не проверил, читала я или нет. Он просто хотел дать мне шанс увидеть роман самой.
Когда Симон проснулся, пришлось сказать, что я так и не продвинулась в чтении, так как мои глаза не могли складывать буквы в слова. Не знаю, понятно ли я выразилась. Он лишь повторял, что никуда не уйдет, пока я не закончу. Так минул день. Один раз Симон вышел из дома без предупреждения, и я думала, что он больше не вернется. Полчаса спустя он появился с пакетом, из которого достал овощи, хлеб, сыр, вино и сигареты. Он остался и на следующий день, и после.
Я положила открытую книгу на стол. Голос из магнитофона ослабевал с каждым днем, но чтение не продвигалось. Кроме того, появились боли внизу живота. Не знаю, связаны ли они с исчезновением голоса. Иногда мне хотелось, чтобы Симон ушел из дома со своей книгой и чтобы голос вернулся. Однако столь же часто я надеялась, что он не уйдет никогда, тогда и книга останется. В этом случае боли внизу живота не прошли бы и мне, возможно, пришлось бы обратиться к врачу. Пожалуй, лор или гинеколог нашли бы какую-нибудь причину боли.
– Вы куда? – спросил сосед, не поздоровавшись, когда мы столкнулись на лестничной клетке.
Я хотела быстро сбегать в аптеку за обезболивающими. Вот уже несколько дней – не помню точно, сколько – я не выходила из дома, потому что Симон приносил всё необходимое. Однако таблетки хотелось купить тайком. Я никогда в жизни их не пила, поэтому происходящее казалось мне преступлением.
Вопрос соседа звучал угрожающе. Я не ответила. Какое-то время мы молча стояли на лестничной клетке. Солнцезащитные очки скрывали его глаза. Темно-красная рубашка показалась знакомой. Немного погодя он достал из кармана штанов небольшой металлический предмет. Ключ. Только я хотела прикоснуться, как он тут же снова спрятал его в карман. Я спустилась по лестнице и за спиной услышала приказной тон:
– Обязательно приходите вечером. Нам надо поговорить. В семь.
Я давно ни с кем не говорила, кроме Симона. Отпала потребность в знакомствах с новыми людьми и в общении со знакомыми ради сохранения связей. Уже не имело значения, знала я кого-то или нет. Познакомиться хотелось только с женщиной, написавшей роман. Я принялась искать ее в телефонной книге и выяснила, что есть еще тринадцать женщин с таким же именем. Можно было обзвонить каждую и спросить, она ли автор. Старания оправдались бы, будь я уверена, что среди них найду писательницу. Однако вероятность, что мы живем в одном городе, была мала. Вообще-то, знакомиться с ней я совсем не хотела. Личность, написавшая этот скучный роман, меня не интересовала. Лишь предположение, что чтица текста на кассетах может оказаться автором, подогревало к ней интерес. Единственная серия литературных кассет, которую я знала, называлась «Авторы читают». К тому же читка показалась мне крайне непрофессиональной для обученной актрисы. Однако обладательница голоса меня занимала. Мне хотелось найти ее, чтобы услышать голос из реального тела, а не из электронного прибора.
Я не рассказала Симону ни о кассетах, ни о соседе. Наверное, он считал меня одинокой женщиной без друзей, которая в этом городе только и делает, что читает да пишет. В действительности же тогда я не была способна ни на то ни на другое. Я без дела сидела за письменным столом, на котором лежали книга и писчая бумага. С тех пор как Симон поселился у меня, писать я не могла. Было непривычно так долго этим не заниматься. Время от времени появлялось отчетливое желание просто выводить буквы на бумаге, но оно тут же пропадало, стоило мне посмотреть на раскрытую книгу. Я блуждала среди букв, как в лесу. Возможно, голос из магнитофона нужен был для того, чтобы начать писать.
Когда я не сидела за письменным столом, мы с Симоном разглядывали людей, проходящих рядом с домом. Большинство лиц интереса не вызывало, но в некоторые я всматривалась по-особенному, потому что связывала их с каким-нибудь числом. Например, я поделилась с Симоном мыслью: прошедший мимо юноша похож на тройку не потому, что горбился и его позвоночник согнулся в цифру три, и не потому, что, вероятно, был троечником в школе. Губы у него были такой формы, будто он вот-вот скажет «три», но и это не причина. Правды я Симону не сказала. Он считал, что я воспринимаю город как часы из-за потери собственного ощущения времени.
Однако определять время я всё еще умела, иначе не оказалась бы у соседа ровно в семь часов. Вы пунктуальная. Сосед назвал это хорошим знаком и ухмыльнулся. На нем была темно-красная рубашка. Вскоре цвет шерстяной рубашки зажил своей жизнью и стал мельтешить туда-сюда в поле зрения. Перед глазами был лишь цвет, и вдруг я вспомнила, откуда знаю его: это был цвет книги, которую принес Симон, цвет романа.
Сосед предложил чашку чая. Он говорил тихо и неразборчиво. Грозного тона, который звучал пару часов назад, как не бывало. Я не знала, о чем говорить, поэтому спросила, кем он работает. Сосед моргнул. На этот раз он не стал надевать солнцезащитные очки. Глаза у него были бесформенные, они состояли из бесконечных циклов открывания и закрывания.
Он поведал, что пока не работает, поскольку компания, основанная им и его девушкой, недавно обанкротилась. Однако теперь у него есть план, который принесет успех. Он отключил телефон, чтобы девушка не дозвонилась: для него не было ничего более невыносимого, чем ее голос. После подробного и ехидного описания девушки сосед внезапно спросил, часто ли я медитирую. Я опешила и ответила:
– Да, нет… То есть, если скажу да, это уже будет означать нет.
Тогда я не использовала слово «медитация», потому что медитация как таковая, осознанная и выставленная напоказ, это не медитация. Я медитировала только в переполненном метро или в торговом центре у развала со скидками. Я медитировала стоя с открытыми глазами. Я часто этим занималась. Мысль о том, чтобы прийти к умиротворению или найти себя с помощью медитации, была мне чужда. Скорее, наоборот, я впадала в это состояние, когда меня завораживали толпы или горы промышленных товаров. Они притягивали меня тем, что, глядя на них, я знала: могу отказаться от них в любой момент.
Я рассказала соседу обо всём, что приходило мне в голову во время медитации. Он надел солнцезащитные очки и прислушался. Выглядел так, словно ничего не понял. Ни о чем не спрашивал. Возможно, рассказ был для него не важен. Спустя время он поинтересовался, говорю ли я во сне.
– Откуда мне знать? В любом случае, я еще ни разу не просыпалась от собственного голоса, только от голоса другой женщины.
– Спросите у Симона. Только не забудьте, ведь надолго он с вами не останется. А может, уже поздно. Не исключено, что он уже ушел.
Пальцы у соседа были костлявые и необычайно длинные. Это бросилось в глаза, когда он, допив чай, положил руки на стол.
– Откуда вы знаете, что он у меня и что его имя Симон? – спросила я, стараясь не шевелиться.
На часах было ровно десять. Я робко спросила соседа, как его зовут, поскольку на двери не было именной таблички. До этого я даже не замечала, что не знаю его имени. Он представился как З и хмыкнул.
– Не могут вас так звать. Вы же не будете мне тут рассказывать, что это какое-то сокращение или что вы посмотрели на циферблат и выбрали тройку?[41]
– Тогда пусть меня зовут по-другому, – произнес он устало, но имени так и не назвал.
На следующее утро З всё еще был здесь. Лицо его стало совсем другим. Глаза приобрели четкую форму, и он больше не моргал так часто. Плоть у него на животе за ночь разрослась. Я почувствовала страх перед ним. Когда я спросила, не желает ли он чай или кофе, он ответил: «Я же никогда не пью чай».
Однако я совершенно точно помнила, что однажды он пил чай, так как по ошибке положил в чашку соль. Просто не могла соотнести это с конкретным временем.
Я отправилась на кухню заварить кофе. Не хотелось облекать неприятное предположение в слова. Однако в результате я пришла к нелепому вопросу – тот ли это человек, к которому я ходила накануне? Разве вчера мы были не у него? Почему мы проснулись в моей квартире? Где Симон? Может, не так уж важно, вчерашний это мужчина или нет. Всё равно мы едва знакомы. Я знала лишь, что это мой сосед, который хотел, чтобы к нему обращались З. На самом деле имени З не существует, но любой может себя так прозвать. По такому имени узнать человека невозможно. Но где же Симон? И где его книга? На столе ее не было. В чайнике, который я купила в торговом центре, закипала вода. На ум пришли термос, две кастрюли и три половника, которые находились рядом с чайником. Из этих предметов я попыталась нарисовать цельный образ кухни, где у меня было удобное местечко. Не получилось. Предметы, лишенные всякой связи, плавали перед глазами. Для чего здесь этот чайник, эта миска и эта вилка? Что это там такое круглое металлическое и прямоугольное деревянное? Зачем я собрала их в этой комнате? Я опустилась на стул, где часто сидел Симон. Цветочный орнамент на стенах впервые показался очень неприятным. Давно у меня эти обои? Почему я так и не содрала их? На удивление, у чайника был такой же дизайн. Я решила, что оба предмета изготовлены одним производителем. Если бы я заприметила чайник на блошином рынке рядом с ручкой, то непременно установила бы и их родственную связь. У чайника и у ручки есть вход, через который что-то может попасть внутрь, а также, в отличие от человеческого уха, выход, чтобы снова оказаться снаружи. На улице всё еще было сумрачно. Белые кофейные чашки слабо поблескивали в свете кухонной лампы. Я вспомнила, что в романе была подобная сцена, призванная отразить чувство персонажа. Ненавижу этот отрывок. К счастью, я забыла, какое чувство там описывалось.
Исчез не только голос из романа, но и книга. Оба уже ничего не значили в моей жизни, и всё же появилось несвойственное мне ощущение, будто без них больше никогда не будет хорошо. За завтраком З сообщил, что хочет продолжить наблюдение за Мартиной. Я удивилась, что он ее знает. Кроме того, он был в курсе, что у меня ее печатная машинка.
– Она меня не волнует, – произнесла я.
– Но она любопытная, – спокойно отреагировал он.
– Что в ней такого особенного?
Это прозвучало громко. На лице у него появилась полуулыбка.
– Вообще ничего, но у нее есть проблема, знакомая, пожалуй, миллионам женщин. Если мы хотим добиться успеха, нужно интересоваться такими проблемами.
З ушел после обеда в три. Я стояла с пустыми руками у окна и чувствовала, что им нужно за что-то держаться. Например, за клавиши печатной машинки, книгу или руки другого человека. С тех пор, как Симон побывал у меня впервые, я не написала ни буквы. Хотелось писать снова, но я не знала, о чем. Лишь мои пальцы искали клавиши.
Я отправилась к Мартине, чтобы ненадолго одолжить печатную машинку.
С красными глазами она открыла дверь и рассказала, что позавчера на нее накричал водитель автобуса. В остальном дела шли относительно неплохо. В тот день она, как обычно, ходила с плеером в ушах. Войдя в автобус, Мартина заметила, что водитель то открывал, то закрывал рот, как золотая рыбка, и становился при этом всё краснее. Она удивленно сняла наушники. В тот же момент в уши ворвался резкий крик:
– Вы что, читать не умеете?! Вы неграмотная?
Мартина была в замешательстве. Если бы он спросил, слышит ли она, сразу всё стало бы понятно. Однако водитель спросил о чтении. Вдруг какая-то старуха схватила Мартину сзади за куртку и вытянула из автобуса. Указательным пальцем она ткнула в табличку, закрепленную на автобусе.
– С семи вечера требуется предъявлять билет, – прочла женщина громко и четко, как учительница начальных классов.
Мартина тихо произнесла:
– Сама читать умею.
Водитель автобуса совершенно освирепел:
– Все нарушители закона неграмотные. Я не говорю, что все неграмотные нарушают. Но, в конце концов, где-то же законы прописаны, и…
После этого инцидента Мартина пролежала в постели три дня без еды.
– Ты и глаза прикрывай, тогда ничего не произойдет. Держи у лица книгу, – предложила я Мартине, чтобы как-то успокоить.
Она никак не отреагировала. Немного погодя она пошла на кухню, взялась за ручку чайника и заплакала. Когда ладони касаются теплого, бывает так, что чувства тают и выливаются через рот. Я вспомнила похожий фрагмент из исчезнувшего романа. В нем речь шла о женщине, которая постоянно плакала. Хорошо, что я забыла ее историю.
– Вчера я была у нашего нового соседа, – сообщила Мартина невзначай. – Он сказал, что изучал психологию. Похоже, он может мне помочь.
Мартина высморкалась с выражением лица, походившим на улыбку. Я встала, не желая больше слышать о соседе. Непонятно, с чего бы ему рассказывать Мартине о своей учебе.
– Печатная машинка вон там. Можешь продолжить работу над романом, – произнесла Мартина равнодушно, кивнув подбородком в ту сторону, куда я и так смотрела.
В тот момент во мне внезапно вспыхнула ненависть к слову «роман». В бешенстве я заявила, что ни над каким романом не работаю, и Мартина, опешив, посмотрела на меня.
Вечером пошел дождь. Я сидела за печатной машинкой и без остановки нажимала З. Мне не нравилась форма этой буквы, но пальцам непременно хотелось печатать, и, поскольку ни одного предложения мне в голову не пришло, я снова и снова набирала одну и ту же букву.
– Почему ты не приходишь? Я же просила тебя прийти, – сказала я вслух, прекрасно понимая, к кому обращаюсь.
Симон ушел, З тоже не было дома. Ничто не мешало голосу вернуться. Я была уверена, что без него больше не смогу сформулировать ни единого предложения.
З абывать
З вук
З аколдовать
Я отделяла з от слов пробелами. Клавиши печатной машинки поддавались всё легче и легче. Я пропускала з:
абывать
вук
аколдовать
Я не могла перестать печатать.
амечать
нак
ависть
автра
наки
уб
аконы
аставлять
олото
Я печатала, не переставая, и не заметила, как распахнулась дверь. В проходе стоял З и покашливал. Когда он взял меня за руку, печатать расхотелось.
– Что-то не пишется сегодня, – произнесла я, опережая его вопрос.
На следующий день голос из романа вернулся.
Я словно в бреду набирала бесконечную цепочку слов без «з». Затем я вставила новый лист бумаги и напечатала строку из букв з. Когда я разорвала листок и швырнула его в мусорное ведро, за спиной раздался женский голос. Сначала показалось, будто кто-то говорил на улице. Немного погодя стало ясно, что это голос из романа, воспринимавшийся мной не барабанной перепонкой, а местом на теле, которое никак не удавалось найти. Когда я захлопнула крышку печатной машинки, голос стал отчетливее. Я запрыгнула в постель и выключила свет. Не знаю, долго ли так пролежала, но даже не заметила, как открылась дверь и к кровати подошел З.
– Спишь?
Когда З начал говорить, голос умолк и слух снова моментально сконцентрировался на барабанной перепонке.
– Нет, не сплю.
– Что тогда делаешь, если не спишь?
Я будто окаменела и ответила: ничего. Было страшно, что З услышал женский голос и теперь будет считать меня предательницей. Но с чего бы? Почему мне не стоит слушать этот голос? З осматривал мое лицо, как врач, желая отыскать какой-нибудь симптом на коже. Я совсем не ощущала свое тело. Понемногу я вновь начала различать женский голос. Стоило голосу заговорить быстрее, казалось, что пространство сжималось. И вновь расширялось, когда он звучал громче. Теперь пространство существовало только в голосе, и там, в этом новом пространстве, я не находила свое тело. Оно было пустым – ни стен, ни мебели. Разве это место не напоминало жилище, о котором я всегда мечтала?
Прошло время. Я очнулась после сна, который и сном-то назвать нельзя, и заметила, что рядом лежат будильник и З. Никогда прежде мне не доводилось видеть предметы так близко; вскоре проснулся З, взял будильник и встряхнул его, как солонку. Затем в очередной раз спросил, спала ли я. Когда я сказала, что нет, он уточнил, почему же я лежала неподвижно, как камень. Я выпрямилась и ощутила, что голова и руки сильно отяжелели. Я слышала голос только у себя в голове. На столике у кровати лежал камень. Я взяла его и потрясла, как солонку. Раздался странный звук. Камень полый? З встал и зашагал по комнате туда-сюда. Я сказала:
– Всегда хотела превратиться в камень. К тому же я всё еще болею.
З улыбнулся, будто почувствовал облегчение. Наверное, ему показалось, что мне с ним скучно. Вообще, ничем я не болела, но, так как камнем притвориться не удалось, я решила симулировать болезнь. В тот момент подумалось, что я действительно могла быть больна.
– У меня воспаление среднего уха. Знаешь, я постоянно слышу женский голос, это из-за воспаления.
З ухмыльнулся, взял меня за руку и произнес:
– Знаю. Всё я знаю. Говорить нам надо осторожно и действовать продуманно. Никому не рассказывай, что больна. Не называй это воспалением среднего уха. Звучит нелепо. Перестань рассказывать о себе нелепицы. Не говори с другими женщинами о голосе. Как дальше работать, я расскажу на следующей неделе. Мне нужно уехать на неделю за материалами для проекта. В это время тебе нельзя ни с кем разговаривать. Жди меня здесь одна, пока не вернусь. Проект я уже упоминал. Я могу реализовать его только с тобой.
На следующий день я вышла в город, чтобы купить печатную машинку. Так как к Мартине я больше обращаться не могла, нужно было приобрести собственную. Пришло время писать очередную статью для японского журнала. Срок сдачи постепенно приближался, и было ощущение, что я скоро смогу писать снова. Стоило З уйти, как голос опять вернулся.
Я отправилась в большой торговый центр. Сравнивая друг с другом различные модели машинок и изучая брошюры, я прокручивала в голове слова Мартины. Она считала, что я пишу роман. И вновь внутри вспыхнула ненависть к этому слову. Разумеется, «роман» – это всего лишь обозначение продукта, как, например, «печатная машинка»; книга должна называться «романом», или «сборником рассказов», или «стихотворным сборником», потому что без классификации невозможно определить тираж, целевую группу, маркетинговые стратегии и стоимость. Поэтому у слова такое важное значение. И всё же я терпеть его не могу. Вот бы голос не был привязан к роману. Я не понимала, почему он выбрал такой скучный носитель. Может, его устраивало, что не приходится жить в маленьком тексте. Многие читатели не особо жалуют малую форму, так как им не хватает времени. Они предпочитают прогуливаться по большому роману, не меняясь. Небольшие тексты, напротив, проникают читателю в нутро, и это кажется ему утомительным. Когда я вернулась домой с новой машинкой и принялась печатать, мне вдруг полюбилось слово «этнология». Меня больше не удивляло отсутствие интереса к любовным или приключенческим романам. Вместо этого хотелось писать короткие зарисовки о жителях города. А если не получится, буду просто набирать буквы.
Я напечатала букву з на листе десять раз подряд и затем уничтожила его. Когда я взглянула на второй чистый лист бумаги, у меня возникло ощущение, что я способна написать нечто такое, чего никогда в жизни не писала.
Мартина сидела на полу, прикрыв глаза.
– Глубокий вдох на три, – произнес голос З.
Несмотря на закрытые глаза, по лицу было очевидно, что она искала его взгляда. Когда он посмотрел на нее, она улыбнулась. Никогда еще я не видела ее такой сияющей, как в тот момент.
– И медленный выдох на семь.
Мощный голос З проникал и ко мне в уши. Мартина чередовала вдохи и выдохи по его инструкции. З взял ее за руки и медленно повел их влево, затем вправо и наверх. Жесткая и податливая одновременно, она, подобно кукле, принимала разные позы. Казалось, она искренне верит в какую-то идею, о которой я ничего не знаю. Спустя какое-то время в комнате стемнело. Голые руки и грудь Мартины были бледными. На заднем плане виднелись тени занавесок.
– Я чувствую себя лучше, – сказала она.
Я лежала рядом с З, как сундук. Несмотря на запрет, я наблюдала за Мартиной, приоткрыв глаза. Он что-то бережно ей объяснял. Мартина зашевелилась, будто поспешно снимая слишком узкую рубашку, которая липла к коже и ограничивала ее. Она бросила ее в меня. В действительности на ней ничего не было. Мое тело покрыла невидимая одежда. Было не больно, было не радостно. Я лежала так, как З объяснил ранее, стараясь почти не дышать. Было несложно, я чувствовала себя камнем. После первого приема З деловито заявил, что всё прошло неплохо. Я так и не поняла, что именно он проделывал с Мартиной, и спросить не могла. Может, лучше мне этого не знать.
На следующий день на прием к З явилась очередная незнакомка. Из-за моей позы было невозможно разглядеть ее лицо. Однако я сразу заметила, что она чувствовала взгляд всем телом и наслаждалась им, как душем. Вскоре повторились те же движения, что я видела у Мартины: женщина словно снимала что-то и бросала на меня. Мне было всё равно. Возникало лишь странное чувство внутри, словно меня куда-то отослали, хотя я всё еще находилась в одном помещении с женщиной и З. В том другом месте я была одна, но не одинока. Там, куда я попала, присутствовало множество голосов. Не только голос романа, но и многие другие сгущались вокруг моего тела. После того как женщина покинула помещение, З положил сто марок на столик и молча ушел. На следующий день пришла третья посетительница. Голос у нее был хриплый, словно принадлежал не ей, а какой-то старухе. Она была одержима чужим голосом и страдала, как от болезни. Казалось, она не в состоянии собрать слова, которые собиралась произнести, воедино, и поэтому говорила сбивчиво. Неудивительно: когда тебя всё время перебивает посторонний голос, тут же забываешь, чем хотел закончить фразу. Когда женщина села перед З и закрыла глаза, он долго смотрел на нее, пока выражение лица не растаяло. Наступила необычайная тишина. Затем женщина сняла что-то незримое и бросила на мое тело. Через час у нее прорезался высокий, чистый голос, который сразу вызвал у меня сочувствие.
– Прелестный камень, – сказала она З, уходя и имея в виду меня.
Я давно мечтала превратиться в камень.
Однажды на прием пришла Роза. Не знаю, каким образом З рекламировал свои услуги. К нему обращались разные женщины: кого-то я знала, кого-то нет. Но меня никто не узнавал, потому что я густо замазывала лицо светло-серой краской цвета бетона. Нос и рот походили на два холма, а глаза превратились в две впадины. На щеках З написал цифры три и семь. Чаще всего вначале женщины украдкой поглядывали на мое лицо и делали вид, будто ничего не замечают.
– Похоже на каменные часы, – произнесла Роза, увидев меня.
Когда я встретила ее на следующий день в пекарне, она приветливо поздоровалась и рассказала, что после того, как сходила на медитацию, боль в горле прошла. Меня так поразил выбор слова, что я словно потеряла дар речи.
– После медитации и сон нормализовался. Раньше во снах по ночам меня преследовал пронзительный голос. Он исчез, и я снова стала собой.
На следующий день я заговорила с З и попросила его не употреблять подобные выражения.
– Почему ты используешь такие слова?
– Какие?
– Медитация, например.
– Что в нем плохого?
– У тебя губы не покрываются мурашками, когда ты его произносишь? То есть в самой медитации ничего плохого нет, но вот слово…
З меня не слушал. Он был убежден, что избавляет женщин от бессонных ночей и болезней. Был уверен, что точно знает, какими средствами и языком добиваться своей цели.
С каждым днем на прием приходило всё больше посетительниц. Почти каждый день мне приходилось ложиться рядом с З и оставаться неподвижной от двух до трех часов. При этом я пыталась абстрагироваться от его голоса. Тем не менее время от времени уши улавливали то одну, то несколько фраз. Телу было беспокойно. То пальцы легонько постукивали по полу, то живот дрожал. Похоже, З не замечал, что мне не нравились его фразы. Он моментально обретал власть над каждой женщиной. Их охватывало смешанное чувство страха и уважения, когда З говорил с ними или молча смотрел. Поначалу женщины не показывали сильного потрясения. Они сидели с недоверчивыми лицами, пока наружу не прорывался страх. Поделившись чем-то с дрожью и иногда воплями, они успокаивались. Плоть на лицах, однако, не расслаблялась. Я никогда не слышала, чтобы у З кто-то смеялся.
Однажды мое терпение лопнуло. Я начала тихо, но отчетливо хихикать, когда З заверял очередную женщину в том, что может освободить ее, убив голос матери. Голос этот поселился в теле женщины и пожирал ее силу. Когда она покорно кивнула, я не смогла сдержать смешок. Гнев и желание разомкнули окаменевшие мышцы живота. Пришлось заговорить, чтобы побороть внезапно обуявший меня страх.
– Я бы не стала убивать голос матери. Я бы с ней переспала. Это была бы самая прекрасная форма инцеста.
Женщина в ужасе посмотрела на меня, как будто увидела говорящий камень. З тут же включил магнитофон. Музыка для медитации моментально сгладила дисгармонию, которую я создала в воздухе.
Когда женщина ушла, З предложил платить мне не сто марок в день, как раньше, а двести. Похоже, он принял смех за шантаж.
– Зачем я тебе? Ты прекрасно справляешься со своими играми в одиночку. Я завязываю, – выпалила я, не думая о деньгах.
– Нет, сам я не смогу. Мне требуется тело для ненужных голосов, иначе терапия не сработает, – ответил он.
– Я тебе не мусорное ведро.
– Но для тебя голоса – не мусор, если я правильно понимаю.
Я промолчала.
– Зарабатывать деньги и при этом помогать женщинам не так уж плохо, не правда ли? – мягко проговорил он и накрыл мою ладонь своей.
Мысль о помощи женщинам была мне совсем в новинку. Сложно объяснить, почему это показалось абсурдом. Кроме того, я не была уверена, что после приема им становилось легче. Хоть большинство и утверждали, что встреча пошла им на пользу, в моих глазах они выглядели так, словно З надламывал им кость.
Незначительную, совсем небольшую, настолько крошечную, что никто о ней не подозревал. Расположение и функция этой кости, возможно, никому не известны, и никто ее не ищет. Однако повреждение невозможно не заметить. Даже днем на улице мне иногда попадались женщины с надломом. Они могут быть хорошо одетыми или ярко накрашенными, могут радоваться или скрываться в защитном панцире автомобиля, но я всё равно замечаю надлом той самой кости. Это вовсе не обязательно дело рук З. Я слишком часто вижу женщин с надломленной костью. Должно быть, людей, которые занимаются тем же, что и З, гораздо больше. Однако я до сих пор не знаю, что именно он делает. Он говорит с женщинами или же просто молча на них смотрит. Больше я ничего не понимаю. Просыпаясь по ночам, я часто ощущаю потребность что-то записать. Я усаживаюсь за письменный стол и долго держу пальцы над печатной машинкой, пока не вспоминаю давно знакомый стук клавиш. Я больше не могу писать на какую-то тему. Часто мне даже трудно составлять связные предложения. Если не удается закончить предложение, я просто печатаю слова, которые спонтанно приходят на ум. Я печатаю их, неправильно разделяя на слоги.
Поль з а
Гиль з а
Пора з ить
На следующий день я гляжу на этот лист, обнаруживаю лишь ряд бессмысленных слов и уже не помню, что хотела записать. Печатать надломленные слова – единственная деятельность, которая меня успокаивает. Я беру заполненный лист бумаги с удовлетворением, будто зафиксировала нечто важное.
Гря з ный
О з ноб
Ра з жигать
Иллю з ия
Гла з
Ля з г
Боле з ненный
Бе зз вучие
Сетчатка гла з а
З а з ноба