Путешествовать для моей бабушки означало пить чужую воду. Другие места, другая вода. Чужого ландшафта бояться не стоит, а вот чужая вода может быть опасной. В бабушкиной деревне жила одна девочка, чья мать страдала от неизлечимой болезни. Она день ото дня слабела, и ее братья уже тайком готовились к похоронам. Однажды, когда девочка в одиночестве сидела в саду под деревом, к ней подползла белая змея и сказала:
– Отправляйтесь к огненной птице. Пусть твоя мать дотронется до ее пламенных перьев, и сразу выздоровеет.
– А где живет огненная птица? – спросила девочка.
– Двигайтесь прямо на запад. За тремя высокими горами стоит ярко освещенный город, и в самом центре на высокой башне сидит огненная птица.
– А как же мы доберемся до города, если он так далеко? Говорят, в горах чудовища живут.
Змея ответила:
– Ты их не бойся. Когда их увидишь, вспомни, что ты, как и каждый человек, в одной из прошлых жизней тоже была чудовищем. Не нужно их ненавидеть, не нужно с ними бороться, просто иди дальше. Только одно не забывай: когда придешь в город, где живет огненная птица, тебе нельзя пить ни капельки воды.
Девочка поблагодарила змею, пошла к матери и рассказала всё, что услышала. На следующий день они отправились в путь. На каждой горе они встречали чудовище, которое извергало зеленое, желтое и синее пламя, желая испепелить путниц, но проваливалось под землю, стоило девочке вспомнить, как сама она была чудовищем. Девяносто девять дней шли они через леса и наконец добрались в город, освещенный чужим светом. Под палящим зноем они увидели в центре города башню, на которой сидела огненная птица. От радости девочка забыла предостережение змеи и испила воды из пруда. В ту же секунду девочке стало девяносто девять лет, а ее мать растворилась в пылающем воздухе.
Будучи маленькой девочкой, я не верила в чужую воду, мне всегда казалось, что наш глобус – водяной шар, в котором плавает множество больших и маленьких островов, и поэтому вода должна быть везде одинаковой. Во сне я иногда слышала шум воды, протекавшей под главным островом Японии. Граница, которая окружала остров со всех сторон, тоже состояла из воды, непрерывно накатывающейся на берег волнами. Как понять, где начинается место чужой воды, если из воды состоит сама граница?
Три экипажа русских кораблей стояли в форме на верхней палубе и играли прощальную музыку, чья чужеродная торжественность неожиданно задела во мне что-то непривычное. Я тоже стояла на верхней палубе, как нечаянно вышедшая на сцену зрительница в театре, поскольку, пока я, слепая и беспомощная, стояла на корабле, мои глаза продолжали наблюдать за мной из толпы на причале. Пассажиры кидали на него разноцветный серпантин. Красные ленты в воздухе превращались в пуповину – последнюю связь между пассажирами и их любимыми. Зеленые становились змеями и передавали предостережения, которые, скорее всего, забывались еще по дороге домой. Я бросила в воздух белую ленту. Она стала моей памятью. Толпа людей медленно удалялась, музыка стихла, за материком вырастало небо. Как только порвался мой серпантин, память перестала работать. Вот почему о путешествии я ничего не помню. Пятьдесят часов на корабле до портового города в Восточной Сибири, а потом еще сто шестьдесят по Транссибирской магистрали по пути в Европу стали пустым пространством моей жизни, которое я смогла заполнить лишь путевыми заметками.
Из дневника
Корабль шел вдоль побережья на север. Вскоре стемнело, но на верхней палубе сидело еще много пассажиров. Вдалеке виднелись огни маленьких судов.
– Рыбаки ловят осьминогов, – раздался голос позади меня.
– Не люблю осьминогов. В детстве жареный осьминог был у нас на ужин раз в три дня. У вас тоже? – спросил другой голос.
– Да, – ответил третий, – мы его тоже часто ели. Мне всегда казалось, что это детеныши чудовищ.
– Где прошло твое детство? – спросил первый.
Голоса тихо шелестели вокруг меня, постепенно наслаиваясь друг на друга. На корабле каждый начинает составлять короткую автобиографию, словно иначе забудет, кто он такой.
– Куда едете? – спросил сидевший рядом.
– В Москву.
Он посмотрел на меня с изумлением.
– Хочу увидеть город, о котором всё время рассказывали родители.
Действительно ли родители всё время рассказывали мне о Москве? На корабле все начинают лгать. Мужчина взглянул на меня с таким ужасом, что я тут же добавила:
– Вообще-то меня Москва не особо интересует, а вот Сибирь хотелось бы испытать на себе.
– Что вы испытывать собрались? – спросил он. – Что там в Сибири?
– Пока не знаю. Возможно, ничего особенного. Но мне важно проехать через Сибирь.
Чем дольше я говорила, тем меньше во мне сохранялось уверенности. Мужчина отсел к другому пассажиру, а со мной осталось лишь прозрачное «через».
В течение пары месяцев до путешествия я после школы по вечерам подрабатывала на пищевой фабрике. Плакат, который предлагал путешествие по Транссибирской магистрали, превращал бесконечное расстояние до Европы в сумму денег.
Воздух на фабрике всегда охлаждали, чтобы не портилось мясо. В холоде, который я называла «сибирский мороз», мне нужно было обматывать в пленку замороженную птицу. Рядом со столом стояло ведро горячей воды: в нем я время от времени грела руки.
Однажды в моем сне возникли три замороженные курицы. Я наблюдала, как мама выкладывает их на сковородку. Когда сковорода нагрелась, курицы резко ожили и вылетели в форточку.
– Неудивительно, что нам вечно еды не хватает, – сказала я так враждебно, что сама испугалась.
– Что же мне еще приготовить? – спросила мама и расплакалась.
Помимо зарабатывания денег перед отъездом нужно было сделать еще две вещи: выучить русский и написать путевые заметки. Я всегда писала их перед путешествием, чтобы цитировать во время поездки. В самом путешествии у меня часто нет слов. В этот раз то, что путевые заметки я написала до поездки, мне особенно помогло. Без них я бы не знала, что рассказать о Сибири. Конечно, можно было бы процитировать что-то из личного дневника, но, честно говоря, его я сочинила уже после поездки, поскольку в дороге ничего не писала.
Из первых путевых заметок
Корабль покинул Тихий океан и вошел в Японское море, которое отделяет Японию от Евразийского континента. С тех пор, как в Японии нашли останки сибирских мамонтов, стали высказывать предположение, что в прошлом между Японией и Сибирью был сухопутный мост. Вероятно, люди тоже мигрировали в Японию из Сибири. То есть Япония когда-то была ее частью.
В атласе мира в читальном зале на корабле я нашла Японию, дитя Сибири, которое отвернулось от матери и в одиночку плавает в Тихом океане. Формой тела она напоминает морского конька, который по-японски называется тацу-но отосиго – потерянное дитя дракона.
Рядом с читальным залом находилась столовая, которая весь день пустовала. Корабль качало в бушующем море, и пассажиры остались в постелях. Я стояла в столовой одна и наблюдала, как посуда скользит по столу туда-сюда без помощи рук человека. Внезапно я поняла, что еще ребенком точно знала об этом бушующем дне.
Мой рассказ одной женщине через три года
после путешествия
В школе нам часто приходилось писать сочинения, иногда давали тему «Рассказ о сне». Однажды я описала сон, в котором у отца была красная кожа. Мой отец родом из семьи торговца в Осаке. После Второй мировой войны он приехал в Токио с одним узелком, в котором среди прочего был будильник. Этот будильник – отец называл его «петухом революции» – вскоре остановился, но именно оттого и показывал дважды в день верное время, то самое, к которому и так обращаешься дважды в день. «Время идет само по себе, будильник ему не нужен, – всегда говорил отец в защиту своего сломанного будильника, – а когда всё свершится, город наполнят голоса угнетенных, и никакого будильника уже не будет слышно». Причину, по которой отцу пришлось покинуть родной город, родственники всегда называли злобным тоном: «Потому что он подцепил красную заразу». Слыша это слово, я всегда представляла красную от воспаления кожу.
По огромной площади гуляло множество людей. У одних волосы были белые, у других зеленые или золотые, но кожа у всех была красной. Приглядевшись, я поняла, что их кожа не воспаленная, а исписанная красным шрифтом. Текст я прочесть не могла. Нет, это был не текст, а нарисованные друг на друге календари. Я увидела на небе бесчисленные звезды. На вершине башни сидела огненная птица и наблюдала за площадью.
«Должно быть, это „Москва“», – написала я в сочинении, которое учитель похвалил, даже не заметив, что сон был выдуманным. Но какой сон не выдуманный?
Гораздо позже я выяснила, что для многих левых Западной Европы этот город грез носил другое имя: Пекин.
Из дневника
Корабль пришел в порт небольшого восточносибирского города Находка. Земля, казалось, зыбилась под ногами. Едва у меня возникло ощущение, что граница, море, осталась позади, как я уже видела начало железнодорожного пути длиной в десять тысяч километров.
Ночью я села на поезд. Место было в купе с четырьмя койками, в которое потом вошли еще двое русских. Маша угостила меня маринованными грибами и рассказала, что едет в Москву повидаться с матерью. «С тех пор, как я вышла замуж и переехала в Находку, моя мать за Сибирью», – сказала она. Получается, Сибирь – граница между здесь и там, подумалось мне, и какая же широкая граница! Я лежала на животе и смотрела с койки в окно. Над силуэтами тысяч берез я видела бесчисленные звезды, которые, казалось, вот-вот упадут. Я достала из сумки блокнотик и записала:
«Во младенчестве я спала в мексиканском гамаке. Его принесли родители, и не потому, что считали это романтичным, а потому, что в квартире было очень тесно и место для меня нашлось лишь в воздухе. В комнате не было ничего, кроме семи тысяч книг, плотно уложенных вдоль трех стен до самого потолка. По ночам они превращались в деревья с листьями, густо растущими поверх друг друга. Когда мимо дома проезжал грузовик, мой мексиканский гамак качался в лесу. Но во время частых небольших землетрясений гамак посреди трясущегося дома оставался неподвижным, словно невидимая нить связывала его с подземной водой».
Из дневника
Когда над Сибирью взошло первое солнце, я увидела бесконечную череду берез. После завтрака я попробовала описать пейзаж, но ничего не получилось. Окно с короткими занавесками напоминало экран в кинотеатре. Я сидела в первом ряду, и изображение на экране было слишком большим и слишком близким. Фрагмент пейзажа повторялся, постоянно сменяясь на себя же, и не впускал меня. Я начала читать сборник сибирских сказок.
В обед я пила чай и снова смотрела в окно. Березы, ничего, кроме берез. За второй кружкой чая я завела беседу с Машей, но не о сибирских пейзажах, а о Москве и Токио. Маша вскоре ушла в другой отсек, и я осталась у окна одна. Мне было скучно, и я начала уставать. Вскоре скука стала приятной. Березы исчезли, и перед глазами осталось лишь их бесконечное возвращение, словно во сне без образов.
Из первых путевых заметок
Сибирь, «спящая земля» (от татарского «сиб» – засыпать, «ирь» – земля), не спала. Поэтому и не было никакой необходимости в появлении принца, который пришел бы поцеловать землю, чтобы ее разбудить. (Принц был из европейской сказки.) Или он пришел сюда в поисках сокровищ?
Когда Творец мироздания распределял по Земле сокровища, он так дрожал от холода, пролетая над Сибирью, что драгоценные камни и металлы посыпались из окоченевших рук. Чтобы спрятать сокровища от людей, Творец покрыл Сибирь вечной мерзлотой.
Стоял август, и мороз, от которого окоченели руки Творца, совсем не ощущался. Народов Сибири, упоминавшихся в моей книге, тоже не было видно, потому что Транссибирская магистраль идет только через регионы, где живут русские, – след завоевания, узкое продолжение Европы.
Мой рассказ одной женщине через три года после путешествия
Москва всегда была для меня городом, в который никогда не попасть. Когда мне было три года, Московский художественный театр впервые гастролировал в Токио. Родители отдали половину месячного заработка, чтобы купить билеты на «Три сестры» Чехова.
Когда Ирина, одна из сестер, произнесла знаменитое «В Москву, в Москву, в Москву…», ее голос так глубоко врезался в уши моих родителей, что с тех пор эти слова часто звучали из их уст. Три сестры тоже так и не попали в Москву. Должно быть, город находился где-то за сценой. Получается, не Сибирь, а театральная сцена пролегла между моими родителями и их городом грез.
В любом случае, родители, которые тогда сидели без работы, периодически цитировали эти слова. Например, когда отец рассказывал о своих нереалистичных планах основать собственное издательство, мама со смехом говорила: «В Москву, в Москву, в Москву…». То же самое говорил папа, когда мама рассказывала о своем детстве так, словно могла стать ребенком еще раз. Я, разумеется, не понимала, что они имели в виду. Могла лишь предположить, что эти слова – о чем-то невозможном. Поскольку слово «Москва» повторялось трижды, я также не понимала, что это название города, а не какое-то заклинание.
Из дневника
Я листала буклет, подаренный проводником. На фотографиях были показаны современные больницы и школы Сибири. Поезд остановился на большом вокзале в Улан-Удэ. Впервые в поезде появилось много нерусских лиц.
Я отложила буклет и взяла в руки книгу. Тунгусская сказка:
«Жил-был шаман, который, оживляя умерших, не давал умереть ни одному человеку. Тем самым он был сильнее бога. Бог предложил ему состязание: он даст шаману два куска курицы, а тот должен будет с помощью заклинаний превратить их в живых птиц. Если шаман не сможет этого сделать, он перестанет быть сильнее бога. Первый кусок с помощью заклинания превратился в курицу и улетел, а второй – нет. С тех пор люди умирают. Чаще всего в больницах».
Почему шаман не смог превратить второй кусок мяса в курицу? Второй отличался от первого или же цифра 2 лишила шамана силы? Цифра 2 по какой-то причине всегда меня тревожит.
Я познакомилась с одним шаманом, правда, не в Сибири, а в этнографическом музее в Европе, гораздо позже. Шаман стоял в стеклянном ящике, а голос его звучал из кассетного магнитофона, уже довольно старого. Из-за этого у шамана необычайно дрожал голос, будучи громче того, который исходил из человеческого тела. Микрофон – это подражание пламени, повышающего магическую силу голоса. Обычно шаманы могут спокойно перемещаться между тремя зонами мира, то есть посещать и небеса, и мир мертвых, поднимаясь и спускаясь по мировому дереву. Но мой шаман не находился ни в одной из трех зон, он был в четвертой: в музее. Цифра 4 окончательно лишила его силы. Его лицо застыло в страхе, приоткрытый рот пересох, а в нарисованных глазах не горел огонь.
Из первых путевых заметок
В вагоне-ресторане я ела рыбу, которая называется омуль. В озере Байкал водится еще много видов рыб, которые, вообще-то, должны обитать в соленой воде, как рассказал мне русский учитель, сидящий напротив, – Байкал раньше был морем. Но как такое возможно, чтобы здесь, в центре континента, существовало море? Или Байкал – сквозная дыра в материке? Тогда мое детское представление о том, что наш глобус – водяной шар, всё-таки было верным. Воды Байкала были бы тогда поверхностью водяного шара. Рыба могла бы сквозь воду переплыть на другую его сторону. И вот омуль, которого я съела, в ту ночь плавал в моем теле, словно желая найти место, где его путешествие наконец-то подойдет к концу.
Жили-были два брата, чья мать, русская художница, во время революции эмигрировала в Токио и осталась там жить. Когда ей исполнилось восемьдесят, она выразила желание перед смертью увидеть родной город, Москву. Сыновья оформили ей визу и сопровождали в поездке по Транссибирской магистрали. Но когда над Сибирью взошло третье солнце, матери в поезде уже не было. Братья обыскали поезд с первого до последнего вагона, но мать не нашли. Проводник рассказал о старике, который три года назад перепутал вход в туалет с выходом из поезда, открыл дверь вагона и вывалился наружу. Братья получили специальную визу и на региональном поезде поехали по маршруту в обратном направлении. На каждой станции они выходили и спрашивали, не видел ли кто-нибудь их мать. Прошел месяц, но они не нашли ни малейшего следа.
До этого места рассказ я еще помню, а потом, видимо, засыпала. Мама читала мне истории, которые так ярко заполняли переход ко сну, что время бодрствования по сравнению с ним теряло мощь и краски. Много лет спустя я случайно нашла продолжение истории в библиотеке.
Пожилая художница выпала из поезда и потеряла память. Она не помнила ни своего происхождения, ни цели поездки. Она осталась в сибирской деревушке, которая странным образом казалась ей очень знакомой. Лишь по ночам, когда женщина слышала приближение поезда, ей становилось неспокойно, и иногда она в одиночку даже брела через темный лес к путям, словно на чей-то зов.
В детстве мама часто болела, так же как ее мать, которая полжизни провела в постели. Моя мама выросла в буддистском храме, и каждый день в пять утра слышала молитву, которую ее отец, настоятель храма, читал с учениками.
Однажды, когда она в одиночку сидела под деревом и читала роман, к ней подошел студент, посещавший храм, и спросил, всегда ли она выбирает такие толстые книги. Мама тут же ответила, что больше всего хотела бы читать роман настолько длинный, что его невозможно дочитать, так как, кроме чтения, ей заняться нечем.
Студент на секунду погрузился в размышления и потом рассказал, что в московской библиотеке хранится длинный роман, который в жизни не прочтешь до конца. Роман не только длинный, а еще загадочный и коварный, как леса Сибири, поэтому если в него зайти, то можно легко заблудиться и уже не найти дорогу назад. С тех пор Москва стала для мамы городом грез, центром которого была не Красная площадь, а библиотека. Вот что рассказывала мне мама о своем детстве. Я, будучи маленькой девочкой, не верила ни в бесконечный роман в Москве, ни в студента, которым мог быть мой отец. Мама хорошо умела врать и делала это часто и с удовольствием. Лишь когда я видела ее в лесу за чтением, меня всё-таки охватывал страх, что однажды мама может исчезнуть в каком-нибудь романе. Она никогда не торопилась при чтении. Чем напряженнее была история, тем медленнее мама читала.
На самом деле она не хотела никуда прибывать, даже в «Москву». Ей больше была по душе бесконечно большая «Сибирь». А вот у папы всё было иначе: он не добрался до Москвы, но, получив наследство, основал собственное издательство, носившее имя города грез.
Из дневника
В проходе всегда стояли несколько мужчин; они курили сильно пахнущие сигареты марки Stolica[12].
– Долго еще до Москвы? – спросила я старика, который вместе с внуком смотрел в окно.
– Еще три дня, – ответил он и улыбнулся глазами между глубокими морщинами.
Через три дня я действительно пересеку Сибирь и прибуду туда, где начинается Европа?
Внезапно я ощутила страх перед прибытием в Москву.
– Ты из Вьетнама? – спросил старик.
– Нет, из Токио.
Его внук посмотрел на меня и тихо спросил дедушку:
– Где находится Токио?
Старик погладил ребенка по голове и ответил тихо, но отчетливо:
– На Востоке.
Ребенок умолк и секунду смотрел куда-то в воздух, словно там было видно город. Город, который мальчик, вероятно, никогда не посетит.
Разве я в детстве не задавала подобных вопросов?
– Где находится Пекин?
– На Западе.
– А что находится на Западе за морем?
– Америка.
Мой земной шар определенно не был круглым, а скорее напоминал вечернее небо, в котором фейерверком вспыхивали незнакомые места.
Ночью я проснулась. Дождь тихо стучал в оконное стекло. Поезд ехал всё медленнее. Я посмотрела в окно, пытаясь разглядеть что-то в темноте…
Поезд остановился, но вокзала не было видно. Очертания берез становились отчетливее, их кожица – всё светлее; и внезапно между деревьями мелькнула тень. Медведь? Я вспомнила, что многие сибирские народы хоронили кости медведей, чтобы животные могли возродиться. Был ли это медведь, только что вернувшийся к жизни?
Тень двигалась к поезду. Это оказался не медведь, а человек. Тощая фигура с закрытым мокрыми волосами лицом приближалась, вытянув руки вперед. Слева я увидела свет трех фонариков. Лицо на мгновение осветилось: это была старуха. Глаза ее были закрыты, а рот открыт, словно она хотела закричать. От света фонариков она вздрогнула и исчезла в темном лесу.
Это был фрагмент моего романа, который я написала перед поездкой и зачитала маме. В этом романе я не предусмотрела для нее тайного пути обратно, поскольку, в отличие от той московской книги, мой вовсе не был длинным.
– Неудивительно, что этот роман такой короткий, – сказала мама. – Когда появляется женщина, книга вскоре заканчивается ее смертью.
– Зачем ей умирать. ОНА же Сибирь.
– Почему Сибирь – это ОНА? Ты прямо как твой отец. У вас в голове одно: поехать в Москву.
– А почему ТЫ в Москву не едешь?
– Потому что иначе вы не доберетесь. А раз я остаюсь здесь, вы сможете туда попасть.
– Тогда я тоже туда не поеду и останусь здесь.
– Поздно. Ты уже в пути.
Из письма родителям
Европа начинается не в Москве, а еще раньше. Я посмотрела в окно и увидела знак в человеческий рост; на нем были нарисованы две стрелочки, а под ними слова «Европа» и «Азия». Знак стоял посреди луга, как одинокий таможенник.
– Мы уже в Европе! – крикнула я Маше, которая пила чай в купе.
– Ага, за Уралом всё Европа, – невозмутимо ответила она, продолжив пить чай.
Я подошла к французу, единственному в вагоне иностранцу, помимо меня, и рассказала, что Европа начинается не в Москве. Он усмехнулся и сказал, что Москва – НЕ Европа.
Из первых путевых заметок
Официант поставил на стол мою тарелку борща и улыбнулся Саше, который рядом со мной играл с деревянной куклой, матрешкой. Он вынул из ее живота фигурку круглой крестьянки. Меньшую куклу тут же разобрали, и из ее живота – ожидаемый сюрприз – появилась фигурка еще миниатюрнее. Отец Саши, который всё это время с улыбкой наблюдал за сыном, перевел взгляд на меня и сказал:
– Будете в Москве, купите матрешку как сувенир. Это типично русская игрушка.
Многие русские понятия не имеют, что эту «типично русскую» игрушку в России начали изготавливать по старым японским образцам лишь в конце XIX века. Правда, не знаю, какую из японских кукол взяли как образец для матрешки. Возможно, кокэси, о которой мне как-то рассказывала бабушка: давным-давно, когда люди в деревнях страдали от беспросветной нищеты, женщины порой сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых вся семья могла умереть от голода. За каждого убитого ребенка изготавливали кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей. С какой историей могут связать матрешку? Возможно, с историей сувенира, когда люди уже забудут, что такое сувенир.
– Я куплю в Москве матрешку, – сказала я Сашиному отцу.
Саша достал пятую куклу и попытался ее разобрать.
– Нет, Саша, это самая маленькая, – окликнул его отец. – Теперь собирай.
Игра пошла в обратную сторону. Самая маленькая кукла исчезла в следующей по размеру, та в следующей, и так далее.
О том, что наши души во сне могут представать в образе зверей, теней или кукол, я прочитала в одной шаманской книжке. Матрешка – вероятно, душа путешественников по России, которые в глубоком сибирском сне грезят о столице.
Я читала самоедскую сказку.
В одной деревушке семь племен жили в семи шатрах. Долгой холодной зимой, когда мужчины уходили на охоту, женщины с детьми оставались в шатрах. Среди них была женщина, которая особенно сильно любила своего ребенка. Однажды они с ним сидели близко к огню и грелись. Вдруг из очага выпрыгнула искра и опустилась на кожу ребенка. Он заплакал. Женщина забранилась на огонь:
– Я кормлю тебя деревом, а ты доводишь до слез моего ребенка! Да как ты смеешь! Я тебя потушу!
Она плеснула воду в огонь и погасила его.
В шатре стало холодно и темно, и ребенок снова заплакал. Женщина пошла к соседнему шатру, чтобы взять новый огонь, но, едва она вошла, и этот огонь погас. Она пошла к следующему шатру, однако и там произошло то же самое. Так погасли все семь огней, и в деревне стало холодно и темно.
– Ты в курсе, что мы уже почти в Москве? – спросила Маша.
Я кивнула и продолжила читать.
Услыхав, что произошло, бабушка ребенка пошла в шатер к женщине, присела на корточки перед очагом и заглянула глубоко внутрь. В очаге сидела древняя старуха, владычица огня, с кровоточащим лбом.
– Что случилось? Что нам делать? – спросила бабушка.
Глубоким глухим голосом владычица сказала: вода рассекла ей лоб, и женщина должна принести в жертву своего ребенка, чтобы люди не забывали, что огонь идет из детского сердца.
– Выгляни в окно! Москва! – воскликнула Маша. – Ты видишь ЕЕ? Москва!
– Что же ты наделала? – забранилась бабушка на женщину. – Из-за тебя вся деревня осталась без огня! Ты должна принести в жертву своего ребенка, иначе мы все умрем от холода!
Мать причитала и плакала от отчаяния, но ничего изменить не могла.
– Выгляни в окно! Наконец-то приехали! – крикнула Маша.
Поезд замедлял ход.
Когда ребенка положили на очаг, из маленького сердца вырвались языки пламени, и вся деревня осветилась так ярко, словно на землю прилетела огненная птица. В огне было видно, как владычица огня взяла ребенка на руки и растворилась в средоточии света.
Когда поезд прибыл в Москву, ко мне подошла женщина из «Интуриста» и сказала, что мне придется немедленно ехать домой, поскольку виза уже недействительна.
Француз прошептал мне на ухо:
– Громко крикни, что хочешь здесь остаться.
Я заорала так, что стена вокзала рухнула. За обломками я увидела город, который показался очень знакомым: это был Токио.
– Кричи еще громче, а то никогда не увидишь Москву! – сказал француз, но я не смогла, потому что жгло горло и пропал голос.
Я увидела пруд прямо посреди вокзала и осознала, что испытываю невыносимую жажду. Выпив воды из пруда, я почувствовала боль в животе и тут же легла на землю. Воды, которую я выпила, становилось в животе всё больше, и вскоре она образовала большой водяной шар, на котором были написаны названия тысячи городов. Среди них я нашла ЕЕ. Но шар тут же начал крутиться, и все названия слились. Прочесть их стало невозможно. Я потеряла ЕЕ.
– Где она? – повторяла я. – Где она?
– Да вот же она. Разве не видишь? – ответил голос у меня в животе.
– Иди же к нам в воду! – закричал еще один голос у меня в животе.
Я прыгнула в воду.
Там стояла высокая башня, ярко освещенная незнакомым светом. На вершине башни сидела огненная птица, извергая пламенные буквы M, O, S, K, A, U, и эти буквы начали превращение. M стала Mutter, матерью, и вновь родила меня в моем животе. O стала Omul, омулем, и поплыла с S – Seepferdchen, морским коньком. K стала Kugel, шаром, водным шаром. U уже давно превратилась в Ungeheuer, чудовище, которое показалось мне знакомым.
А что же с A? A стала незнакомым плодом, который я еще ни разу не ела, – Apfel, яблоком. Разве бабушка не передавала мне предостережение змеи, что нельзя пить чужую воду? Но плоды – не вода. Почему бы не съесть чужой плод? Так что я откусила кусочек яблока и проглотила его сочную плоть. В эту секунду мать, омуль, морской конек, шар и чудовище исчезли у меня на глазах. Стало холодно и тихо. Так холодно в Сибири еще не было.
Я заметила, что стою в центре Европы.