На самом деле я не переводчица. Иногда я притворялась ею, но в действительности я обычная машинистка. Теперь, потеряв язык, я больше не могу притворяться даже переводчицей. Единственная моя работа – печатать непонятные слова на бумаге. После шести часов за машинкой на спине будто вырастает черепаший панцирь. К вечеру я не могу повернуть голову, а к ночи пальцы застывают. Но всё же я продолжаю печатать на своей дешевой ручной машинке. С каждым нажатием клавиши рычажки взмывают, как руки утопающего. К полуночи я уже ничего не вижу. Но упорно продолжаю печатать. В последнее время машинисток, которые могут превращать голоса мертвых в слова, резко стало меньше, поэтому от работы у меня нет отбоя. Конечно, времени на сон тоже не остается. Иногда я роняю голову на машинку и сплю. А просыпаясь, продолжаю печатать.

Теперь можно сказать, что я одолжила свой язык и свою жизнь этой женщине. Каждый вечер я прислушиваюсь к ее голосу и записываю ее слова. Поэтому я больше не понимаю, что говорит Ксандер. Я даже не помню, понимала ли я его раньше или нет.

Ксандер на самом деле не преподаватель немецкого, а плотник. Он делает для меня разные вещицы из дерева. Кресло и стол, от которых я не могу отойти, тоже сделал Ксандер. Он прибил мои пятки к основанию кресла толстыми гвоздями, чтобы я не свалилась, когда засыпаю.

Но силы мои уже были на исходе. Глаза запали от нехватки сна, в мозгу отдавалось биение сердца. Когда меня тошнило, из пустого желудка исторгалась зеленоватая слизь. Ксандер сжалился и сделал мне кровать.

Кровать представляла собой деревянную коробку в человеческий рост, еще у нее была крышка. Когда крышку закрывали, я ничего не видела и не слышала. Ксандер забивал ее гвоздями, чтобы никто не беспокоил меня, пока я сплю.

Мой ящик напоминал четырехлапую чешуйчатую птицу, которую звали Домовина. Сначала она со мной внутри передвигалась нелепо, спотыкалась и запиналась, затем набирала скорость, тело ее твердело и нагревалось, пока она не поднимала голову и не отрывалась с земли, взмывая в небо.

Мы летели к Стране Мертвых, любуясь Землей с высоты.

Земля на восемьдесят процентов покрыта водой, и, пожалуй, ничего удивительного, что ее поверхность каждый день разная. Внутри ее точат грунтовые воды, океанские волны вгрызаются в песок, на поверхности люди уничтожают скалы, разрывают поля в долинах и засыпают моря, меняя ландшафт.

Я раскрыла карту мира. Вода на ней неподвижна, и кажется, что города остаются на своем месте. А что это за красные линии между городами – рейсы самолетов или рыболовные сети? Лицо Земли опутано ими, и множество человеческих рук ежедневно трудится над ним, устраняя разницу между ней и картой.

Неугомонные тучи разбежались, как стадо испуганных овец. Вдали летели истребители. Из их анусов вырывались бомбы.

Вскоре тучи совсем исчезли, и под нами появился мир. Море огня.

– Вам чай или кофе?

Рядом пролетела призрачная стюардесса с двумя чайниками в руках. Для меня, лишенной языка, нет разницы между кофе и чаем. За спиной у стюардессы младенец. Он голоден, хочет грудного молока. Я тоже хочу грудного молока, а не чая и не кофе.

– От теплого молока меня тошнит, – звучит голос Ксандера.

В этот момент из чайника стюардессы начинает литься белое, как бумага, молоко. Оно заливает Землю и тушит огненное море войны на ней. Молоко, смешанное с пеплом, впитывается в землю и пропадает. Когда наступает конец войны, молока больше нет.

– У меня никогда не было молока в груди, – говорит женщина.

Она родилась в год окончания Второй мировой.

Вскоре руины исчезают, на их месте возникают морщинистые пустыни.

– Вам вегетарианское меню или мясное?

Это спрашивает, приближаясь, другая призрачная стюардесса. Какая разница, чьи останки есть, растений или животных. После войны вся еда на вкус как пепел.

В пустыне вырастает фабрика. Внутри женщина в рабочей одежде занимается сексом с красивым мужчиной. За ним ждет своей очереди другой, еще более красивый мужчина. А дальше целая вереница мужчин, каждый красивее предыдущего, но в пять часов раздается гудок, женщина снимает рабочую одежду и спешит домой.

Солнце переходит на другую сторону Земли. Моя чешуйчатая птица набирает скорость во тьме. Внизу я вижу огонек свечи. В городе ночью, когда все спят, только женщина не спит. Каждый ее волос превратился в кисть, и она пишет ею письма. На конвертах нет адреса.

Я пытаюсь прочесть ее письма в бинокль. Но каждый раз, когда женщина заканчивает писать, полицейский в пижаме забирает у нее письмо. Это не цензура. В этой стране нет цензуры. Просто тут нет туалетной бумаги, и вместо нее все используют письма. Потом их читать невозможно. Каждый раз, выходя из туалета, полицейский зевает и стреляет в женщину так же легко, как щелкают затвором камеры. И каждый раз в голове женщины появляется пулевое отверстие, но она не падает. Она механическая кукла, марионетка.

– Это ты? – шепчет мне в ухо голос Ксандера.

Вместо меня ему отвечает женщина:

– Да, это ты.

Она громко смеется. Ксандер, кажется, не слышит. Его голос становится строже.

– Ты перестала говорить слова, которым я тебя учил.

Женщина смеется, пока не начинает кашлять.

– Тебе доводилось целовать труп.

Женщина продолжает смеяться. Я плачу, но без слез и всхлипов.

– Тебе довелось отдать свой язык мертвой.

И тут я понимаю, что моя чешуйчатая птица Домовина на самом деле женщина. Я открываю крышку и вылезаю.

Небо и земля уже исчезли, вокруг меня только пустынный луг, где колышется на ветру чахлая травка. Я вспоминаю, как чувствовала себя, когда вылезла из материнской утробы.

Я крепко-крепко обнимаю холодное тело чешуйчатой птицы. Вдруг каждая чешуйка в моей руке превращается в музыкальную подвеску и начинает звенеть. Звонкие, гулкие, горькие, мягкие – все звуки проникают мне в кости, и те тоже начинают звенеть. Из этого звона возникает ничейная сила.

Ксандер догоняет меня на мотоцикле и сшибает с ног. Я падаю навзничь, головой ударяясь об асфальт.

– Ты думаешь только о себе! Ты не можешь ей помочь? Этой женщине не хватает зонтика и любви!

Падает серый дождь, смешанный с фабричной сажей. Чешуйчатая птица кричит от боли. Я раскрываю над ней зонтик. От дождя волосы мокнут и тяжелеют. Их корни истаивают, они начинают выпадать. Волосы истончились не от света, а от дождя.

– Здесь принято купаться голыми, поэтому снимите чешую, – говорит в мегафон наблюдатель.

Я вижу, что на шоссе лежат и мокнут под серым дождем голые мужчины и женщины. Только еретички, прикрытые полотном, сидят на краю дороги.

Ксандер дает мне тяжелый нож и приказывает:

– Счисти с нее броню и раздень ее. Освободи. Пусть она полюбит жизнь.

Я пытаюсь сконцентрироваться, как будто я на экзамене, чтобы понять слова Ксандера. Он связывает тело чешуйчатой птицы веревкой и говорит как преподаватель языка:

– Ты должна понять слово «любовь», так как понимаешь слово «зонтик». Только варвары не понимают этого слова.

Я киваю и вонзаю нож в тело птицы. Подвески перестают звенеть, и птица, окровавленная и сморщенная, падает на асфальт и разбивается на куски, похожие на гнилые сливы.

Но даже после гибели птицы кинжал продолжает движение и, описав безумную дугу в воздухе, вонзается мне в правый глаз. Поверхность глаза взрывается, как кожура сливы, и выпускает из своего нутра огромное количество красноватой мякоти.