Даллас Таунсенд ненавидела игры. В детстве отец заставлял её просиживать часы за шахматной доской, и каждое его объяснение правил звучало как будто она была умственно неразвитой, он растягивал слова, будто обращался к пациенту с диагнозом, и она сжимала пешки до белых костяшек, чувствуя, как внутри закипает стыд, смешанный с яростью. В колледже подруги затевали «Я никогда не», и каждый раунд оборачивался для неё молчаливым поражением, потому что она не спала с футболистами, не курила травку, пряча дым в рукав, и не крала текилу из бара родителей, а они смотрели на неё с тем же снисходительным сочувствием, с каким смотрят на ребёнка, который пропустил самую весёлую вечеринку в году. Игры существовали для тех, кто мог позволить себе тратить время на пустоту, но у Даллас не было ни минуты на подобные глупости — её день расписан по секундам, и каждая секунда должна приносить результат, иначе она просто сгорит в этом бесконечном марафоне достижений, оставляя за собой только выжженную землю несбывшихся надежд и недостигнутых целей.

У Даллас в запасе было собеседование, которое решит её ближайшие пять-десять лет, паника, свернувшаяся клубком в солнечном сплетении, и эти чёртовы брюки, слишком узкие в бёдрах. Она сидела в кресле самолёта, чувствуя, как ткань впивается в талию при каждом вдохе, и пыталась убедить себя, что всё это — часть плана, часть её тщательно выстроенной стратегии, которая приведёт её туда, куда она стремится, но этот мужчина смотрел на неё так, будто читал каждую её мысль, будто знал, что она ненавидит игры, и именно поэтому — она видела это в изгибе его губ, в том едва заметном подёргивании уголка рта — он собирался в неё играть, растягивая удовольствие, как кот, который уже поймал мышь, но не торопится её добить, потому что ему нравится наблюдать за её отчаянными попытками вырваться.

— Давай сыграем, — сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность. Она ненавидела, когда мужчины говорили с ней таким тоном, будто уже знали исход игры.

Она подняла одну бровь — этот жест дался ей легко, потому что она тренировала его перед зеркалом с четырнадцати лет, когда поняла, что мужчины не воспринимают вежливое «нет», что они слышат только то, что хотят услышать, и её брови умели выражать этот скептицизм лучше, чем любые слова, которые она могла бы произнести. Это была её суперсила, её маленькое оружие в бесконечной войне с самоуверенными мужчинами, и она использовала его сейчас, чтобы дать ему понять: она не из тех, кого можно легко сломать.

— Во что? — её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от предвкушения.

— В «Правду или желание», — его пальцы легли на подлокотник между ними, не касаясь её, но занимая территорию. — Только без желаний. Я не собираюсь просить тебя раздеться в самолёте и танцевать стриптиз у моих коленей, потому что это слишком предсказуемо и банально даже для меня, а я, как ты уже могла заметить, не люблю банальностей.

— А если я захочу раздеться? — вырвалось у неё быстрее, чем она успела подумать, и она тут же пожалела об этой фразе, потому что он усмехнулся. У Даллас пересохло в горле.

— Тогда я изменю правила, — сказал он, и его голос понизился до хрипоты, которая прошлась по её позвоночнику электрическим разрядом, заставляя каждую клетку тела напрячься в ожидании. — И к раздеванию добавится стриптиз, но только в том случае, если ты согласишься на эту авантюру, а я не уверен, что ты готова к такому повороту, потому что ты выглядишь как человек, который привык контролировать каждый свой шаг и не любит стриптиз.

Она покачала головой, чувствуя, как волосы щекочут шею, и попыталась вернуть контроль над разговором, который уже ускользал из её рук, как вода сквозь пальцы.

— Я не играю в игры с незнакомцами, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь, но сталь эта была тонкой, как лезвие, которое могло сломаться от любого неверного движения.

— Мы уже не незнакомцы, — произнёс он, и его голос стал мягче, почти интимным, он наклонился ближе, и она снова почувствовала его запах — древесный, терпкий, с нотками дорогого алкоголя, от которого у неё закружилась голова. — Ты знаешь моё имя. Я знаю твоё. Ты знаешь, что я лечу на свадьбу брата. Или я не говорил? Я лечу на свадьбу своего брата, и это событие вызывает у меня смешанные чувства, потому что я рад за него, но одновременно ненавижу всю эту показуху. Теперь ты ещё знаешь, что у меня есть брат, и что я его люблю. Я знаю, что ты летишь на собеседование, и что ты боишься, хотя старательно это скрываешь за маской профессиональной холодности. Мы уже прошли стадию «незнакомцы».

— Мы прошли стадию «незнакомцы»? — переспросила она, чувствуя, как её пальцы впиваются в подлокотник, ища опору, потому что он говорил правду. — И когда это произошло, в какой именно момент я перестала быть для тебя просто соседкой по самолётному креслу?

— Когда ты села рядом со мной, — сказал он, и его взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым, он буквально раздевал её этим взглядом, с каким-то болезненным любопытством, будто она была книгой, которую он хотел прочитать и облизать от корки до корки. — И не попросила пересадить тебя на другое место, хотя ты могла это сделать, и никто бы тебя не осудил.

— Мест больше нет, — возразила она, но её голос дрогнул.

— Это не важно, — отмахнулся он, и его пальцы чуть коснулись её руки, мимолётно, едва заметно, но этот контакт обжёг её кожу, и она отдернула руку, слишком резко и поспешно. — Ты могла бы попросить стюардессу пересадить тебя. Сказать, что у тебя аллергия на одеколон или ещё какую-нибудь чушь типа «этот мужчина хамло и лапает меня», и тебя бы пересадили в бизнес-класс, потому что ты выглядишь как человек, который умеет добиваться своего. Но ты не попросила, и это говорит мне о том, что ты не хотела уходить.

Она хотела возразить, её губы уже открылись для резкой отповеди, она хотела сказать, что он слишком самоуверен, что он не имеет права делать такие выводы, но слова застряли в горле, потому что он был прав — она не попросила, и эта мысль обожгла её стыдом и возбуждением одновременно. Какая-то часть её, та, которую она тщательно прятала за списками дел и планами на будущее, хотела сидеть здесь, чувствовать его запах, слушать его голос, хочела почувуствовать эти чужие руки на своих бёдрах и это желание пугало её, потому что оно было иррациональным, опасным и совсем не вписывалось в её выверенную жизнь.

— Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, почти сдаваясь на милость победителя. — Играем. Но я начинаю.

Он кивнул, и его улыбка стала шире, почти торжествующей, и она поняла, что он знал, что выиграл этот раунд, хотя они ещё даже не начали, он играл с ней, как шахматист с новичком, просчитывая её ходы на десять шагов вперёд.

— Правда или желание? — она решила взять инициативу в свои руки, потому что отдавать контроль этому мужчине было бы самоубийством.

— Правда, — сказал он, и его глаза вспыхнули интересом, он ждал её вопроса, предвкушая его, как лакомство.

— Почему ты летишь на свадьбу брата? — её голос стал твёрже, она решила сразу взять быка за рога, не давая ему времени на размышления. — Ты выглядишь так, будто терпеть не можешь свою семью. Ну знаешь, все эти дети богатеньких родителей, которые недополучили внимание и теперь пытаются заполнить внутреннюю пустоту деньгами и бесконечными вечеринками.

Он засмеялся — несколько пассажиров обернулись, но ему было всё равно, он смеялся так, будто она сказала что-то невероятно остроумное.

— Ты права, — сказал он, и его улыбка стала мягче, почти человеческой. — Я терпеть не могу свою семью, каждое семейное собрание превращается для меня в пытку. Но брат — единственное исключение, он единственный человек в моей жизни, который не пытался меня использовать или манипулировать мной ради денег или связей.

— Использовать? — переспросила она, и её голос стал тише, она чувствовала, как что-то в её груди сжимается от его откровенности. — Звучит так, будто у тебя богатый жизненный опыт, полный предательств и разочарований.

— У меня есть деньги, — в его голосе не было хвастовства, только усталая констатация факта, будто он говорил о погоде или о цвете неба за иллюминатором. — Когда у тебя есть деньги, люди начинают видеть в тебе не человека, а способ получить эти деньги, и это превращает каждые отношения в сделку, которую нужно тщательно просчитывать.

Она знала это, она не выросла в богатстве, но она работала в мире, где деньги решали всё, где люди продавали свои принципы за повышение зарплаты, предавали друзей за долю в проекте, и каждый день она видела, как деньги делали людей уродливыми — внешне, в их жадных глазах и судорожных улыбках, внутренне, в той пустоте, которая разъедала их души, оставляя только холодный расчёт.

— А ты пытался их использовать? — её вопрос прозвучал быстрее, чем она хотела, в нём было что-то почти обвинительное, но ей нужно было знать, кто сидит перед ней — ещё один хищник или тот, кто не потерял себя в этой игре.

Он посмотрел на неё, и его глаза потемнели, став глубокими, похожими на омут, в котором можно утонуть, и в них промелькнула боль. У неё сжалось сердце, она почти пожалела о своём вопросе.

— Вопрос вне игры, — сказал он тихо, и его голос на долю дрогнул, впервые с начала разговора он потерял свою самоуверенность, и это сделало его почти уязвимым.

— Тогда я меняю его на «желание», — она не собиралась отступать, потому что чувствовала, что они подошли к чему-то важному.

— Ты не можешь менять правила после того, как вопрос задан, — сказал он, но в его голосе не было уверенности, он знал, что она будет настаивать.

— Я только что это сделала.

Он покачал головой, и эта улыбка снова тронула его губы — какая-то грустная, почти восхищённая её упрямством.

— Хорошо, — сказал он, и его голос стал мягче, он сдался — Желание. Загадывай, но предупреждаю: я могу отказаться.

Она задумалась, на её лице отразилась работа мысли, и она смотрела на него, изучая черты его лица, пытаясь прочитать по ним ответ, который он не мог дать словами.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне одну вещь, которую ты никогда не говорил никому.

Она видела, как он обдумывает её слова, взвешивая каждое.

— Иногда я боюсь, что стал тем, кого ненавижу, — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Тем, кто использует людей, потому что боится, что его используют первым.

Её дыхание остановилось на секунду, и она почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди, она думала, он скажет что-то банальное, что-то, что она могла бы использовать против него, но он сказал правду — клишированную, невылизанную. Настоящую?

— Ты не стал.

— Откуда ты знаешь? — в его голосе прозвучала искренняя потребность услышать её ответ, он не иронизировал, он действительно хотел знать, верил ли кто-то в него.

— Ты только что сказал это вслух, — ответила она, и её пальцы сами собой потянулись к его руке, она коснулась его запястья, чувствуя биение пульса под кожей. — Человек, который боится, что стал монстром, не говорит об этом незнакомцам в самолёте, потому что монстры не боятся своих отражений, они ими наслаждаются.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и его глаза снова стали тёплыми, почти мягкими.

— Мы не незнакомцы, — сказал он, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Твоя очередь.

— Правда, — её голос дрогнул, она боялась того вопроса, который он мог задать.

— Ты когда-нибудь влюблялась?

Она коротко засмеялась, но смех прозвучал нервно, в нём не было радости, только защитная реакция.

— Это слишком личный вопрос, — сказала она, и её пальцы нервно сжались на подлокотнике.

— Ты только что заставила меня признаться в своих страхах, — в его голосе появилась мягкая настойчивость. — Мне кажется, я заслужил право на личный вопрос, тем более что этот вопрос касается тебя, а не меня.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал тише, она отвела взгляд, глядя на иллюминатор, на облака, проплывающие за стеклом. — Нет. Никогда. Я всегда была слишком занята, чтобы влюбляться. Сначала учёба, потом карьера, потом попытки сделать карьеру, которую я уже построила, лучше, и это бесконечное движение вперёд, которое не оставляло времени на остановку. Спорт, дополнительная учёба, подруги, встречи, работа — всё это заполняло мою жизнь до краёв, и я думала, что этого достаточно.

— Ты не любила никого?

— Я любила свою работу, — её голос стал сухим, почти безжизненным. — Это считается? Я могла проводить за ней ночи, забывая о еде и сне, я вкладывала в неё всю себя, потому что она давала мне контроль над моей жизнью.

Он покачал головой.

— Это не считается, — сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым.

— А что считается? — спросила она, и в её голосе появилась та нотка отчаяния, которую она не могла контролировать.

— Когда ты готов поставить счастье другого человека выше своего, — его слова падали как камни в воду, расходясь кругами в её душе. — Когда ты готов потерять себя ради него, отказаться от своих привычек, от своего комфорта, от своей защитной брони. Когда ты знаешь, что без него ты не сможешь быть той, кем стала, и эта мысль наполняет тебя спокойствием.

Она смотрела на него, чувствуя, как её лицо становится теплее, как кровь приливает к щекам, и не могла отвести взгляда, потому что он описывал что-то такое, чего она никогда не испытывала, но всегда хотела.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что это такое, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

— Я знаю, что это такое, — в его голосе появилась боль, которую он не мог скрыть. — Но не по своему примеру. Мои родители. Они любили друг друга до безумия, до потери себя, до того момента, когда их любовь превратилась в одержимость, и это безумие разрушило их.

— Это звучит ужасно, — её пальцы сами собой сжали его руку.

— Это было ужасно, — его голос дрогнул, он замолчал, глядя в одну точку перед собой, его глаза потухли. — Но иногда я думаю, что это лучше, чем никогда не знать, что такое быть любимым, лучше, чем прожить жизнь в холодном одиночестве.

Она не нашла слов, её язык присох к нёбу, она привыкла прятать эмоции за работой и планами, за списками дел, которые нужно было выполнить, но сейчас, сидя рядом с ним, она поняла, что её списки дел не спасут её от чувств, которые начали прорастать в ней, как ростки в пересохшей земле.

— Твоя очередь, — сказала она, чтобы сменить тему, и её голос прозвучал неестественно, она почти физически ощущала, как тяжесть слов повисает в воздухе.

— Правда или желание? — его голос снова стал ровным, он взял себя в руки, и она видела, как он возвращает контроль над своими эмоциями, как кирпичик за кирпичиком восстанавливает стену, которая защищает его от мира.

— Желание, — сказала она, и её голос прозвучал вызывающе, потому что она хотела посмотреть, на что он способен, хотела проверить границы его игры.

Он улыбнулся, улыбка стала опасной, в ней появился хищный блеск, она знала, что сейчас он попросит что-то, что выведет её из зоны комфорта, но она не могла отказаться, потому что сама выбрала желание, сама захотела увидеть, как далеко он готов зайти.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне одну вещь, которую ты никогда не говорила никому, — его голос стал тише, почти интимным, он смотрел на неё так пристально, что она почувствовала, как её кожа начинает гореть под этим взглядом.

Она снова коротко засмеялась, но смех прозвучал натянутой струной, готовая лопнуть.

— Я только что сказала, что никогда не влюблялась, — в её голосе прозвучала защитная нотка. — Это считается.

— Нет, — голос стал твёрже, он не собирался отступать. — Это ты сказала мне отдельно, но это не была тайна, это была просто информация. Я хочу, чтобы ты сказала мне то, что не говорила никому до этого момента.

Её дыхание стало поверхностным, она чувствовала, как где-то глубоко в ней открывается шлюз, который она держала закрытым годами, и он хотел увидеть, что находится за ним.

— Иногда я думаю, что моя жизнь — это сценарий, который кто-то написал, и этот кто-то был бездарен, — сказала она шёпотом. — Я просто исполняю роль, которую он мне дал, и у меня нет права голоса, нет выбора, и каждый раз, когда я пытаюсь изменить сюжет, он возвращает меня на рельсы, которые для меня проложили другие люди.

Он ничего не сказал, просто смотрел на неё.

— Я понимаю, что это звучит глупо, — сказала она, и её голос стал громче, как будто она пыталась убедить саму себя. — Я взрослая женщина, у которой есть работа, деньги, возможности, я должна быть счастлива, я должна чувствовать себя контролирующей свою жизнь. Но иногда я просыпаюсь утром и понимаю, что каждый день похож на предыдущий, как заезженная пластинка, и я не знаю, как это изменить, как разорвать этот круг.

В его глазах была такая глубина, что она почувствовала, как тонет в ней, как теряет себя в этом взгляде.

— Ты просто устала, — его голос стал мягким, почти ласковым.

— От чего?

— От того, что ты ждёшь, пока кто-то другой напишет тебе новый сценарий, — он наклонился ближе, его голос стал тише. — Но ты можешь написать его сама. В любой момент. Ты можешь взять ручку и переписать каждый абзац, даже если это будет больно, даже если это будет страшно.

Она хотела сказать что-то острое, хотела сказать, что он не знает её, что он не понимает, что такое жить в мире, где каждый шаг оценивают, где каждое решение анализируют, но слова застряли в горле, потому что он был прав

— Спасибо.

— Не за что.

— Твоя очередь, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

— Правда.

— Ты когда-нибудь хотел, чтобы твоя жизнь была другой? — этот вопрос был для неё самой важным, потому что она хотела понять, одинока ли она в своём желании убежать от реальности.

Он улыбнулся, на этот раз грустно.

— Каждый день.

— Почему?

— Потому что я не знаю, кто я. Я всегда был тем, кем меня хотели видеть: сыном, который должен продолжать семейное дело, братом, который должен поддерживать идеальный образ, бизнесменом, который должен приносить деньги. Я никогда не был собой, я всегда носил маски, и теперь я не знаю, есть ли под ними лицо.

Она смотрела на него, и её сердце сжалось от боли за него, от этой глубокой тоски, которая звучала в его словах.

— А кто ты?

Он замолчал, и тишина длилась так долго, что она уже подумала, что он не ответит.

— Я не знаю, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Но, может быть, я узнаю, если найду правильную причину, если найду человека, который сможет стать для меня зеркалом.

— Мы не будем обмениваться номерами, — её голос прозвучал резко, она пыталась защитить себя от него.

— Я знаю.

— Ты не попросишь, — сказала она, и в её голосе появилось раздражение, она хотела, чтобы он боролся, хотела, чтобы он доказал, что она нужна ему.

— Я не попрошу.

— Потому что это может разрушить эту забавную историю

— Я знаю, — его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, это прикосновение было тёплым.

— Но мы можем провести эти несколько часов, пытаясь узнать друг друга.

— А потом что?

— А потом мы скажем «прощай».

Она кивнула, и когда он сжал её руку, она почувствовала, что её сценарий начал меняться, начал писать себя сам, не спрашивая у неё разрешения.

— Когда там уже стриптиз?