Тридцать лет — возраст, когда ты перестаешь удивляться, что твоя жизнь похожа на плохо написанный сценарий, но все еще надеешься, что в следующей сцене появится герой, который его перепишет. Даллас Таунсенд вцепилась в посадочный талон так сильно, что типографская краска отпечаталась на ее ладони. Восемь часов сорок пять минут. Рейс через океан. Собеседование, от которого зависела ее дальнейшая карьера, жизнь, возможно, наличие или отсутствие детей, а также общий вектор существования на ближайшие лет десять. Давление, которое она испытывала от этого, уже третий день дергало глаз и заставляло сжимать челюсти во сне — настолько сильно, что по утрам болели скулы.

И чертовы узкие брюки от Theory, которые, как она теперь понимала, были ошибкой. Она купила их в прошлом месяце в состоянии легкой паники после того, как прочитала статью о том, как правильно одеваться на собеседования в корпорации уровня «Палмер-Грей». В статье говорилось о «сдержанной элегантности». Даллас тогда подумала: «Я могу быть сдержанной. Могу быть элегантной». Она была идиоткой. Полной идиоткой, потому что в реальном мире, где нет глянцевых журналов с их идеальными советами, брюки впивались в талию с каждым вдохом, а белая шелковая блузка, которая, как ей казалось, выглядела достаточно дорого, чтобы ее не приняли за стажера, липла к спине от пота так, что казалось, будто она провела час в сауне, а не стояла в очереди на посадку.

Кондиционер в самолете работал на полную мощность, и воздух с шипением вырывался из вентиляционных отверстий над головой, но ее тело — предательское тело, которое, по-видимому, не получало служебных записок о том, что они участвуют в важном мероприятии, — выбрало этот момент, чтобы вспомнить, что оно вообще-то живое и, по правде говоря, очень, очень нервное. Она чувствовала, как под мышками собирается влага, и мысленно проклинала себя за то, что не купила тот дезодорант с пометкой «клиническая защита», который всегда видела в аптеке и всегда игнорировала, потому что он казался слишком серьезным для человека, который в обычной жизни проводит девяносто процентов времени в своей квартире в обнимку с ноутбуком.

Она остановилась у кресла 7B, проверила номер трижды — раз, два, три, потому что она была тем человеком, который перепроверяет все трижды, — и выдохнула. Место у прохода было свободно. Ее — у иллюминатора — уже занято. Конечно. Потому что вселенная решила, что сегодня она будет достаточно наказана тем, что ей придется провести почти девять часов в воздухе с незнакомцем, прижатым к ее левому бедру, и, видимо, решила добавить к этому испытанию неудобное кресло, где нужно будет перелезать через человека каждый раз, когда она захочет в туалет. А она захочет. Она всегда хотела в туалет, когда нервничала. Это был закон природы, такой же незыблемый, как закон всемирного тяготения.

Даллас подняла глаза и увидела незнакомца.

Он сидел у иллюминатора. Не смотрел на нее, смотрел в телефон. Но Даллас все равно успела рассмотреть все, что нужно. Расстегнутая рубашка. Белая, выглядит как хлопок. Две пуговицы, которых не хватало сверху, будто их оторвали специально — или он просто не потрудился их застегнуть, потому что ему было плевать, что кто-то подумает. Татуировка. Черные линии, извивающиеся от ключицы к плечу, исчезающие под тканью. Она не могла разобрать рисунок, но ей и не нужно было. Она уже знала, что это достаточно опасно. Знала, что такие мужчины не садятся рядом с такими женщинами, как она, в обычный вторник в обычном самолете в эконом-классе. Такие мужчины существуют только в книгах, которые она читала в три часа ночи, когда не могла уснуть из-за тревоги о том, что ее жизнь превращается в бесконечную череду дней, ничем не отличающихся друг от друга. Такие люди сидят в бизнесе, никак не в экономе. Ее овуляция, о которой она предпочла бы не думать в данный момент, прекрасно ей подкрикивала об этом.

Он поднял голову.

Серые холодные глаза. Оценивающие. Он смотрел на нее так, будто знал, что она только что думала о нем. В целом то был взгляд человека, который знает, что все думают о нем, и привык использовать это знание как оружие

— 7B? — спросил он.

Голос низкий и хрипловатый, будто он только что покурил — или только что проснулся, или только что занимался чем-то, что требовало хриплого, глубокого голоса.

Даллас кивнула. Слова застряли где-то между горлом и грудью, потому что она вдруг поняла: если он заговорит снова, она сорвет собеседование. Она будет думать о его руках. Крупных. С длинными пальцами. С венами, которые тянулись от запястья к локтю под закатанным рукавом. Она видела его руки, и ее мозг, который должен был прокручивать стратегию переговоров с советом директоров, переключился на нечто совершенно иное. На то, как эти руки выглядели бы на ее талии. На ее бедрах. В ее волосах. Она мысленно застонала. Это был новый низкий уровень контроля.

Он поднялся и уступил ей проход. По нему было видно, что его тело привыкло занимать пространство, заполнять его собой, будто он имел на это право. Широкие плечи, узкие бедра. Он был построен как атлет или как человек, который привык двигаться быстро и решительно.

Даллас протиснулась мимо него, стараясь не коснуться. Провалилась в кресло, прижала сумку к груди, как щит, и уставилась в иллюминатор. За окном солнце слепило, отражаясь от крыла самолета, и она прищурилась, чтобы не смотреть на отражение мужчины в стекле. Но она все равно видела его. Четкий профиль, темные волосы, падающие на лоб. Щетину — черт, он даже не побрился сегодня, а выглядел так, будто сошел с обложки журнала, который она никогда не купила бы в обычной жизни, потому что там всегда были слишком дорогие часы и слишком идеальные люди.

Он сел рядом.

Их локти почти соприкасались.

Она почувствовала его запах. Мята, древесина. Что-то терпкое, вроде дорогого одеколона, который она не могла бы назвать, но точно знала, что он стоит больше, чем все её сбережения. Запах заполнил её легкие, и она перестала дышать на пару секунд. Потом вспомнила, что у нее есть самоконтроль, и вдохнула снова. Вдохнула и почувствовала, как этот запах оседает где-то в груди, смешиваясь с адреналином.

Пять минут тишины.

Пять минут, за которые она успела возненавидеть себя за то, что не взяла книгу. Пять минут, за которые она успела выучить наизусть микро-трещину на потолке салона и понять, что у женщины через два ряда красные туфли, которые она купила бы, если бы не собиралась на собеседование, где ее будут оценивать по принципу «подходит ли эта кандидатка для нашей компании?» А еще она успела понять, что в левом ухе у нее заложило от перепада давления, и теперь она слышала собственное дыхание как через вату.

Пять минут, за которые он, кажется, ни разу не взглянул на нее.

Но она чувствовала его внимание. Физически. Как тепло от работающего двигателя, он не смотрел, но она знала, что он знает о ней. Знает, что она нервничает. Что ее блузка прилипла к спине. Что она кусает внутреннюю сторону щеки, когда волнуется, и сейчас делает это.

— Ты всегда так напряжена перед важными делами?

Даллас подскочила. Почти буквально, это было неожиданно. Ее колено ударилось о переднее сиденье, и кто-то в первом ряду обернулся с раздраженным лицом. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам — не от смущения, а от злости. Злости на себя за то, что позволила ему застать ее врасплох.

Он улыбнулся. Едва заметно, так, чтобы она видела, но никто другой не заметил.

Она повернулась к нему. Было бы лучше сейчас блефовать?

— Ты всегда так нагло пялишься в декольте?

Он посмотрел на ее грудь — на то, что она видела над воротом блузки — и снова поднял глаза к ее лицу. Медленно. Так медленно, что это было почти оскорбительно. Почти.

— Нет, — сказал он. — Обычно я не пялюсь. Я смотрю. Это разные вещи.

Даллас закатила глаза. Это было автоматически. Ее тело знало, что делать с самодовольными мужчинами, еще до того, как мозг успевал принять решение. Она практиковала этот жест годами, с тех пор как поняла, что смотреть на мужчин с вызовом — единственный способ заставить их замолчать. Или, по крайней мере, сбить с их лиц это выражение уверенности.

— И в чем разница?

— В намерении. Пялятся, когда хотят обладать. Смотрят, когда хотят понять.

Ее пульс ускорился. Она ненавидела, что он так сказал. Ненавидела, что это звучало как вызов. Ненавидела, что ей захотелось ответить. Снова за рулем главенствует овуляция? Даллас была одна уже более двух лет. За это время ей неслабо пришлось попотеть над своими амбициями, карьерой и телом в спортзале, однако в связи с последними пунктами времени у нее осталось крайне мало. Настолько, что разговор с мужчиной мог вызвать неоднозначные чувства. Особенно с ТАКИМ мужчиной.

— И что ты понял?

Он не ответил сразу. Откинулся на спинку кресла, повернул голову к проходу, потом снова к ней. Его глаза скользнули по ее лицу медленно, как будто он читал книгу, которую хотел запомнить до последней буквы.

— Что ты не такая, как думаешь о себе.

Даллас моргнула.

— Что это значит?

— Это значит, что ты думаешь, будто ты неудачница, которая еле держится на плаву. Которая пришла на собеседование, потому что у нее нет других вариантов. Которая боится, что ей скажут «нет», и тогда она не знает, что делать дальше. Но я вижу другое. Я хорошо вижу людей. Почти как очки, которые позволяют видеть всех голыми.

Она открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Он был прав.

— И что ты видишь? — спросила она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.

Он наклонился ближе. Еще на пару сантиметров. Теперь она чувствовала его дыхание — теплое, с прежним запахом мяты. Теперь она увидела его татуировку. Черный дракон или змея извивалась вдоль ключицы, пряталась под воротником рубашки. Она хотела проследить линию пальцем. Понять, где она заканчивается.

— Я вижу женщину, которая устала быть той, кем ее хотят видеть, — сказал он. — И которая боится стать той, кем она хочет быть.

Даллас сглотнула. Ком в горле был размером с теннисный мяч.

— Это твой метод? Психологический анализ незнакомок в самолете?

Он усмехнулся. Настоящая улыбка, которая меняет лицо.

— Нет, — сказал он. — Это мой метод знакомства.

Она не выдержала и улыбнулась. Едва заметно, но он заметил. Конечно, он заметил.

— Макс, — сказал он, протягивая руку.

Она посмотрела на его ладонь. Крупную, широкую, с тонкими шрамами на костяшках. Она хотела спросить, откуда он. Потом поняла, что это плохая идея. Хорошая ли идея говорить ему свое имя?

— Алиса, — ответила она, вкладывая свою ладонь в его. Если блеф, то по-крупному. Потому что в конце концов, кто она такая, чтобы не попробовать быть кем-то другим на девять часов?

Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки. Теплые и сухие. Он не отпускал её дольше, чем требовали приличия, на пару секунд дольше. Она чувствовала его пульс — или свой, она не могла отличить.

— Приятно познакомиться, Алиса, — сказал он.

Она знала, что это неправда. Она отдернула руку. Отвернулась к иллюминатору.

Но он всё равно был рядом. Теплый. Девять часов в образе некоей Алисы из самолета начали отсчет. Стоит ли ей придумать этой женщине какие-нибудь дополнительные качества? Может быть, Алиса путешествует по Европе в поисках вдохновения. Или она бежит от прошлого. Или она просто хочет стать кем-то другим. Как и Даллас.

Макс смотрел на ее профиль — идеальный, как у статуи, которую он видел в музее в Риме, — и думал: «Я готов не лететь на эту свадьбу, лишь бы она села ко мне на колени».

Это было больше похоже на обещание, которое его тело давало разуму без его ведома. Потому что тело знало то, что разум отказывался признавать: она была той, кого он искал. Не знал, что искал, пока не увидел. Она была как книга, которую он не планировал читать, но открыл и не мог остановиться.

Её волосы. Темные, с медными прядями, которые вспыхивали на солнце, когда она поворачивала голову. Её шея. Длинная. Хрупкая. Он хотел провести по ней губами, почувствовать пульс под кожей. Её руки. Тонкие запястья. Пальцы, которые сжимали ремень безопасности так сильно, что побелели костяшки. Он хотел разжать их своими пальцами. Хотел, чтобы она расслабилась.

Она была красивой и это было очевидно. Но дело было не в красоте, вокруг было полно красивых женщин. В его мире красивые женщины были как мебель. Дорогая и удобная, а также всегда заменяемая. Однако она была другой. Она была живой и настоящей. Совсем неидеальной. И эта неидеальность делала ее идеальной.

Она закусила губу. Белые зубы впились в розовую кожу, и он почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он хотел быть на месте её зубов. Хотел чувствовать вкус её крови на своем языке. Хотел услышать, как она скажет его имя.

Он сжал челюсть. Включил самоконтроль. Но она все равно была рядом.

— Откуда ты летишь? — спросила она, потому что тишина стала невыносимой.

Она повернулась к нему. Её глаза — карие, с золотыми крапинками — встретили его взгляд. Он заметил, как она пытается выглядеть спокойной. У неё не получается. Он видел дрожь в её руках, которую он пыталась скрыть, сложив их на коленях.

— Из Чикаго, — ответил он. — Был на встрече.

— Встреча? — Она подняла бровь. — Ты выглядишь так, будто только что с вечеринки, а не с переговоров.

Он усмехнулся. Её дерзость была ей под стать. Неожиданная, как укус и такая же сладкая.

— Это был ужин с партнерами. Я не ношу галстуки на ужины.

— А что ты носишь на ужины?

— Рубашку. И ничего, что можем мешать мне дышать или достаточно активно двигаться.

Ее щеки покраснели. Едва заметно, но он заметил.

— Я лечу на собеседование, — сказала она, словно хотела напомнить себе, зачем она здесь. — В «Палмер-Грей».

— Хорошая компания, — сказал он.

— Ты знаешь её?

Он хотел сказать: «Я знаю их генерального директора. Он должен мне двести тысяч». Вместо этого сказал:

— Слышал о ней. Что за должность?

— Креативный директор. — Она сказала это с вызовом, ожидая, что он усмехнется. Он не усмехнулся. — Я знаю, это звучит...

— Звучит очень подходяще тебе.

Она замолчала. Посмотрела на него с удивлением.

— Как ты узнал?

— Твой стиль. Аутентичность явно с тобой давно. Твой топ стоит дорого, но ты купила его на распродаже. Ты выбираешь удобство. Я таких людей почти не встречаю, оттого и удивлен.

Она улыбнулась. Искренне.

— Я купила этот топ в секонд-хенде.

— Я знаю.

— Как ты можешь знать?

— На этикетке нет логотипа. Кто-то, кто мог бы позволить себе эту марку, никогда бы не стер логотип. Ты стерла.

— Я не стерла, — сказала она. — Я купила его уже без логотипа. Предыдущая владелица была слишком скромной.

— Или слишком умной.

Она не ответила. Просто покачала головой, но он видел, что она была довольна. Ей нравилось, что он заметил. Ей нравилось, что он смотрел.

И он смотрел. Что еще ей понравится?

Смотрел на её руки. На её губы. На линию челюсти. На то, как она дышит — коротко, прерывисто, когда он приближался. На её запах — цветы и ваниль. Перец? Он хотел понять, откуда этот перец. Она пахла как завтрак в воскресенье и дом, которого у него никогда не было.

Он хотел обладать ею.

Другими женщинами он уже обладал, это всегда было быстро и безлично, всегда ради разрядки, но он хотел обладать ею так, как обладают искусством. Медленно, долго и оставляя после себя след. Много мелких следов. Много крупных следов.

И он знал, что сделает для этого достаточно много. Для него это не должно составить труда.

— Мы будем так сидеть девять часов, — сказала она, глядя в иллюминатор.

— Я не против.

— Ты не против тишины?

— Я не против тебя в тишине. Другая тональность тоже подойдет, но это, возможно, позже.

Она повернулась к нему. Ее глаза расширились. Она хотела сказать что-то острое. Он видел это по тому, как она сжала губы. Но она не сказала, просто смотрела на него. Так, будто видела его впервые. Или будто хотела запомнить. Может быть, он ей тоже казался книгой, которую хочется прочитать.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Самоуверенный.

— Нет, — сказал он. — Только с женщинами, которые мне нравятся.

Она не ответила. Отвернулась.

Он знал, что выиграл.