С хлопком сетчатой двери Дут наконец вошел в дом с палящего послеполуденного зноя в относительную прохладу. По крайней мере, сейчас здесь было тихо.
Помнится, как Линди своим появлением и интересом к нему, Дуту (поистине золотой момент в его жизни!), вмиг заставила Гарзу и его дружков убраться. Они были так ослеплены этим явлением неземного во плоти (она, словно богиня, сошла в комнату с телеэкрана), что слиняли без всякого шума. Причем не просто ослеплены, а даже немного струхнули (Дут до сих пор подтаскивался от одной лишь мысли об этом. Хотя что она, по их мнению, собиралась сделать: загрызть их своими белыми зубками? Впрочем, в тот момент они, глупея от восторга, готовы были подставить свои шеи добровольно).
Может, сказался страх перед неизвестным. В выпускных классах была пара девчонок, которые тоже вот так пытались себя подавать, но было ясно, что под боевым макияжем и выпендрежем они все равно те самые школьницы, с кем ты учился в продленке, когда они только еще вынашивали планы, как бы им пройтись по улице в маминых туфлях на высоких каблуках.
Однако вокруг все еще виднелись следы той попойки.
С грохотом отлетела в сторону задетая ногой жестянка из-под пива. Надо закончить с уборкой и проветриванием этого вертепа, где все еще воняло застойным табачиной и прокислым пойлом, до того, как вернется отец. Хотя, если он вернется, а в доме будет пахнуть так, словно здесь взорвалась атомная бомба из лизола[21], он поймет, что что-то здесь нечисто. А уж когда узнает о пропаже ящиков с пивом…
«Блин». Что ни говори, а делать с этим что-то придется. Но не сейчас. Прямо сейчас у него на уме было кое-что другое. Он занес к себе в спальню пластиковую бутылку, в которой побулькивала та вода.
Письменным столом Дуту служил длиннющий – от стены до стены – верстак на металлических ножках, норовящих сложиться при любой попытке его передвинуть. И вся его длина была завалена книгами, журналами, бумагами и прочим накопленным хламом. Все «доброе и вечное», вроде библиотечной некондиции, которую Энн скупала по пять центов за штуку и переправляла ему (стопка Габриэля Гарсиа Маркеса, потрепанная коллекция Кафки, еще что-то из классики), под весом своей премудрости утопло вниз, оставив на поверхности кучу «Плейбоев», дурацких комиксов и иного чтива, которое, как известно, не тонет. Люди вокруг почему-то думают, что если ты прочел комикс про Темного рыцаря[22], то ты, блин, уже интеллектуал.
Дут локтем расчистил место на столе, спихнув для этого целую груду барахла на пол. Бутылку он водрузил на стол, а сам сел в паре метров на кровать, между подушкой и ворохом грязного белья. Сел и подпер руками подбородок, вперясь в белый пластик, из-за своего содержимого кажущийся еще темнее. Выше над столом висел плакат с изображением «ламборгини каунтач» – профиль в три четверти на черном фоне. На его переднее левое крыло вальяжно опиралась деваха в бикини, прикрывающем только ее киску, и в закрывающем всю голову шлеме. Энн жирным синим фломастером подрисовала к голове девахи речевое облачко: «Я изнывала от тоски, но нашла ведро, в котором таскать мои мозги». На фоне лощеного черного цвета слова едва читались.
Он подался вперед, поднял бутылку и отвинтил крышку. В комнату засочился запах серы. Дут опустил палец в горлышко бутылки и попробовал воду на вкус.
«Фу, гадость». В попытке избавиться от мерзкого вкуса он поскреб языком по передним зубам.
Поставив бутылку обратно, он оглядел спальню, встал и подошел к тумбочке, где стоял аквариум на полсотни литров – хромированные края в пятнышках ржавчины; вода в водорослях на пол-ладони испарилась, оставив на стекле беловатую с прозеленью кромку. Насосик рядом с аквариумом пыхтел, но трудился, посылая в одном из углов вверх ниточку из пузырьков.
Дут ногтем постучал по стеклу.
– Эй… Ребята, есть кто живой?
По утрам он сыпал в аквариум несколько щепоток корма – чисто по привычке, даже не интересуясь делами его обитателей. Фаза увлечения тропическими рыбками пару лет как миновала, когда друг почистил ему аквариум и подарил парочку цихлид, блю демпси и еще какую-то в серую полоску, названия которой Дут не запомнил. И то, и другое привело к уничтожению в аквариуме практически всего – те гребаные цихлиды оказались еще и убийцами.
Где-то в зеленоватом сумраке мелькнула розоватая вспышка. Здесь все еще плавали две оставшихся в живых гурами. При отсутствии конкурентов они вымахали до приличных размеров, с ладошку ребенка, и примерно такого же цвета.
Дут стоял и с минуту разглядывал рыбок. А затем сходил на кухню и вернулся с рулоном бумажных полотенец.
Выстелив двойной слой на столешнице, из коробки под столом он достал поделочный нож и положил рядом с бутылкой.
– Ну-ка, братка… – Шаря рукой в аквариуме, он загнал одну из рыбех в угол, схватил и отнес скользкое изгибистое тельце на стол, где положил на бумажные полотенца. Рыбка судорожно билась, сгибаясь посередке.
Дут с глубоким вздохом поднял нож.
– Дико перед тобой извиняюсь, но что делать.
Он качнул головой, вслед за чем медленно и осторожно стал опускать нож. Острие вонзилось в плоть, и Дут болезненно поморщился. Вид бьющейся рыбехи и сочащаяся на бумажные полотенца кровь вызывали тошноту. Дут сделал один глубокий надрез, длиной меньше полпальца. Через отверстие проглядывали рыбьи внутренности. Полотенца покраснели и набухли от воды и крови.
Наблюдая за мучениями живого существа, Дут прикусил губу. Сейчас все это казалось совсем не такой хорошей затеей.
Наконец рыбешка затихла. Он тронул ее пальцем, и она слабо дернулась. Стало быть, живая, но уже при смерти.
Из кухни он принес стеклянную миксерную чашу, до половины наполненную водой из-под крана. Ее он поставил рядом с безжизненной гурами. Из пластиковой бутылки Дут стал наливать в миску привезенную воду, остановившись, когда та приобрела сероватый оттенок, как будто бы кто-то опрокинул в нее чернильницу. Подняв рыбку за задний плавник, Дут опустил ее в чашу. Кровь, что сочилась из пореза, образовала вокруг рыбки красноватое облачко.
Дут отступил на шаг и стал наблюдать.
Издыхающая гурами висела в мутной воде, снуло шевеля плавниками и жабрами. Круглые глаза бессмысленно таращились на Дута.
«Вот же блин». Дут чувствовал себя идиотом. Прошло пять минут (время он засек по будильнику на комоде), и чем дальше, тем тошней и тошней становилось на душе. Та мелкая сволочужка, вероятно, уже издохла. Умерла если не от пореза, то оттого, что утонула (глупый, конечно же, конец для рыбы).
Чувствуя себя конченым глупцом, Дут тяжело опустился на край кровати. «Ох дебил. Ну и дебил». Вот взял и прикончил ни в чем не повинную рыбеху, у которой не то что умысла, а и мыслишек никаких не было, кроме как всю оставшуюся жизнь плавать взад-вперед в грязном чане с водой. И своей смертью она доказала, какой же он мудлон, что сам себе внушил ту странную чушь о гнилой воде из старой клиники. День тянулся нескончаемо долго. Дут плюхнулся обратно на кровать, вытащил из кипы возле кровати какой-то старый комикс, поднес к глазам и уставился на страницу, не перелистывая ее и даже не пытаясь прочесть слова.
Плеснула вода; Дут это отчетливо слышал. Он опустил комикс и посмотрел в сторону комода. Наверно, забыл закрыть аквариум крышкой. Что ж, если другая гурами выпрыгнула и испустила дух на полу, то это вполне в духе всего, что творится сегодня.
Однако крышка была где ей положено, на аквариуме. И было видно, как за стеклом там сонно плавает туда-сюда вторая гурами.
«Вот те раз. А ну-ка»… Он спустил ноги с кровати и сел, обеими руками вцепившись в матрас. Там на столе, всего в паре метров от него, в миске с мутноватой водой… Рыбеха – гурами, которую он разделал ножом, – металась взад-вперед, молотя хвостом по воде, да так, что через край перелетали капельки.
«Ни хрена себе. – Он встал и с изумлением смотрел на чашу. – Ах ты, хвостатая».
Рыбка шустро металась взад-вперед, бойко взбивая хвостиком воду.
Трейлеры смотрелись убого, как вагоны товарняка на захолустной станции. Вывеска возле парковки гласила «Передвижные дома», но они даже отдаленно не напоминали причудливые двухэтажные строения с навесами для автомобилей, что у более обеспеченных людей. Это были именно трейлеры.
И возле каждого бельевые веревки провисали под женским неглиже – какими-то здоровенными натитьниками и панталонами без размера.
Хоть заворачивайся в них, как привидение. Причем все это явно не из голливудских каталогов.
И почему везде возле трейлеров среди нестриженой травы валяются сломанные самокаты? Непонятно. Неужели ни у кого из здешней ребятни нет самоката нового, исправного? А еще везде куклы Берт и Эрни, а с ними Большая Птица[23], и у всех вид такой, словно они побывали на войне и вернулись с отстреленными конечностями. Будто бы дети с ними не играли, а использовали как мишени для стрельбы из отцовских ружей.
Моцик с шумным стрекотом пронесся по центральной улочке трейлерного парка. Какая-то старушенция в выцветшем халате и очках «кошачий глаз» проводила его сердитым взглядом с облезлого шезлонга.
Своего железного коня Дут припарковал в конце улочки и снял с багажника картонную коробку. В ней бултыхалась та самая бутылка, содержимого которой убавилось буквально на мизинчик.
Из-за сетчатой двери трейлера плыл шум. Слышно было, как ссорятся детишки – мелкие, лет пяти-шести, с голосками такими высокими, что режет уши, а также бухтел телевизор, настроенный на канал с сериалами. Дут постучал по тонкой алюминиевой раме, накладывая поверх остального шума еще и свой.
– Але, Энн! – позвал он, постучав еще раз. – Ты дома?
Один из малышни заплакал – всхлипывающий, раздраженный жарой вопль. В окошке напротив гудел вентилятор, но толку от него было немного. Эти жестяные бочки на колесах в жару напоминают духовки. Уж это Дут знал.
– Сейчас! – донеслось из глубины трейлера.
Он стоял и ждал с коробкой в руках. Один из малых, с мордахой, мокрой от недавних слез, подошел к двери и вопросительно на него смотрел.
Чтобы подобраться к двери, Энн пришлось оттеснить ребенка с дороги. При виде гостя ее лицо просветлело.
– Дут? Привет! Как дела? – она отперла дверь и распахнула ее настежь. – Заходи.
В трейлере пахло подкисшим молоком, а еще стоящим где-то мусорным ведром, доверху набитым памперсами – первый и верный признак большого числа спиногрызов. Казалось, с его прошлого заезда малышни здесь еще прибавилось; отчиму Энн давно пора было повязать за это ленточку. Сетчатая дверь за спиной захлопнулась, оставив их в тускло освещенной жаре трейлера.
Дут пожал плечами.
– Да ничего, вроде все в порядке.
Казалось, что с его последнего приезда действительно прошла уйма времени.
На Энн были ее всегдашние линялые джинсы и майка не по размеру, с надписью «Precision Castparts»[24].
– Это что у тебя там? – кивнула Энн на картонный ящик.
– Да вот, хотел тебе кое-что показать. – Дут поднял ящик. – Может, тебе даже покажется интересным.
– О? – Энн лукаво изогнула бровь. – Тогда давай сюда.
В ее комнатке пузом на кровати лежал кто-то из младших, возясь с парой трансформеров. Энн схватила игруна за лодыжки и подтянула через кровать.
– А ну кыш, мышь. Нам с приятелем Дутом надо потолковать. Давай-давай.
Она выпроводила младшего за дверь, легонько толкнув между лопатками, после чего села рядом с Дутом на кровать.
– Молодец, что хоть сподобился заглянуть. – Свою радость она выразила тычком ему в предплечье. – А то не виделись аж с выпускного – понятно, если б ты там был.
Ее нога была совсем рядом; чувствовалось ее тепло, проникающее через два слоя джинсы. Внутри томно замлело, но не так чтобы на реальный стояк – ничего такого, что пришлось бы скрывать. При желании Дут мог бы его у себя вызвать (в прошлом бывало), просто думая о некоторых частичках Энн. Под просторной майкой у нее их торчала целая пара. Да и ноги, и попа тоже вполне ничего себе. Она, между прочим, была первой девчонкой, которую он поцеловал, кажется, в шестом классе. Но это было еще до того, как ему открылось то, что, наверное, уже знали все его приятели. В том числе, что не стоит волочиться за девчонками, которые не красятся и у которых волосы коротко стрижены, а не собраны в большие жесткие пучки. А уж тем более за девчонками, которые играют на бонгах в школьном оркестре и учатся на четверки с пятерками – даже если они дерзят училке английского за то, что она обзывает Эмили Дикинсон[25] старой девой и мужененавистницей. В любом случае, большинство старшеклассниц уже докумекали, что та училка сама без пяти минут лесбиянка. Во время контрольных она всегда стоит сзади и пялится на то, что у них под блузками. Ярлык лесбиянки присобачили и к Энн – видимо, из-за короткой стрижки и из-за того, что ноги она начала брить только к выпускному классу, – но ей на это было наплевать. Дуту она уже давно сказала, что весь этот цирк с конями когда-нибудь взорвет.
Сейчас он положил руки на средних размеров картонный ящик.
– Я даже не знал, здесь ты или нет. Думал, может, уже куда уехала.
Энн покачала головой.
– Да нет. Стипендию мне обещают только частичную. Так что думаю остаться здесь до сентября – может, найду работу и подкоплю деньжат.
– Все еще думаешь поступать?
– Да. Во всяком случае, попытаюсь.
Дут раскрыл клапаны ящика.
– Вот и хорошо. Значит, не зря ехал. Глянь, что привез. Тебе, наверно, это покажется, типа… прикольным.
Энн освободила место на столе в углу комнаты. Книги и бумаги она не спихнула, а переложила на пол аккуратными стопками. А Дут между тем стал вынимать из ящика свои причиндалы и выставлять их на стол.
Она взяла пластиковую бутылку, внутри которой, побулькивая, перекатывалась темная вода. Отвинтив колпачок, Энн нюхнула и брезгливо поморщилась.
– Бе-е! Что это за хрень?
– Погоди. Сейчас увидишь.
На столе он расстелил пару привезенных бумажных полотенец, а из ящика извлек банку с водой из-под крана – в ней плавала та, вторая гурами из аквариума. Дут сунул руку в горлышко банки, достаточно широкое для запястья, и поймал рыбку. Ее розоватое, судорожно бьющееся тельце он положил на полотенца.
Энн недоверчиво наблюдала, как он берется за поделочный нож, предварительно вытерев его о салфетку.
– Вообще-то с препарированием я знакома, – заметила она, скрестив на груди руки. – Помнишь, мы вместе делали лабораторную на биологии? Разделывали на доске лягушонку. – Она усмехнулась. – Точнее, разделывала я, а ты тогда сдрейфил.
Дут не ответил. С ножом в руке он склонился над рыбешкой.
Энн покачала головой.
– Вообще, знаешь, это не вполне этично: резать какую-то бедную тварюшку без веской на то причины…
Дут опустил острие ножа.
– Причина есть. Погоди немного. – Спустя секунду он отступил от стола. Лезвие ножа было окровавлено. Дут нагнулся и достал из картонной коробки стеклянную миксерную чашу. – Сейчас увидишь…
Вода из-под крана переплеснулась в чашу. Затем Дут подлил туда из пластиковой бутылки до тех пор, пока вода не приобрела сероватый оттенок. Помешав воду рукой, он запустил туда гурами. Рыбка зависла чуть ниже поверхности, истекая кровью и подергиваясь.
Энн приблизила лицо к краю чаши. Рыбеха перестала шевелиться, дрейфуя сейчас в облачке собственной крови.
– Ну ты молодец. – Энн с грустной иронией посмотрела на Дута. – Взял и прирезал ни за что ни про что бедную гурами. И что теперь, мне аплодировать?
Дут со скрытной улыбкой постучал ногтем по чаше.
– Ты погоди, погоди.
Вид у гурами теперь определенно неживой, и явственно виднелся на боку сырой разрез. Энн отступила, качнув головой.
– Не знаю, Дут. Ты, часом, на солнце не перегре…
Живой всплеск воды. А затем еще один, как будто кто-то щелкнул по поверхности пальцем.
Энн оглянулась через плечо, распахнув глаза.
– Что за…
Они оба склонились по обе стороны чаши. Искаженное водной линзой лицо Энн увеличилось, отчего изумленные глаза стали еще крупней.
– Ну ты даешь, – произнесла она. – Офигеть можно.
Между их лицами рыбка сновала взад-вперед в темноватой воде, сноровисто и прытко огибая стекло чаши.