«…Неужели снова повезло? – думал Аверин, в ритме робота переставляя ноги. – Ушли и со следа погоню сбили. Эх! Лётчиков жаль! Хотя, если б не они и не поспешность ВСУшников, сейчас сидели уже на кукане, или у ворот святого Петра в очереди прохлаждались».

Под утро выдохлись. Устали. Всё тело ломало, а ноги гудели. Мечталось лишь о том, чтобы просто лечь на землю, вытянуться, положив гудящие ноги на рюкзаки. Ага, щаз! Поляков по очереди чуть ли на горбу не тащили. Когда те мало-мальски приходили в себя, заставляли идти и бежать самостоятельно. Сознание подстёгивало то, что, ни СБУшники, ни солдаты гарнизонов, временно брошенные на поимку или уничтожение ДРГ, не оставят попыток обнаружить группу. Вот и выходит, свои вертушки больше не прилетят, не заберут, а шаг в неправильную сторону сделаешь, обязательно на врагов напорешься. Воюй – не хочу. Только подставляться за здорово живёшь, совсем не хотелось. Погибнуть, прихватить с собой двоих-троих нациков при таком раскладе не подвиг, а дурость.

– Командир, полякам скоро аут, если передышку не сделать. – Предупредил флегматичный Галл.

– Да, знаю.

– Вон у реки развалины. Видишь?

– Ну? Только не хочется, чтоб, если заметят, к речке прижали. Степной район, мать его так! Но ты прав. – Объявил всем. – Шаго-ом!..

– Ф-фух! – выдохнул Светофор, он и сам на последнем нерве держался.

– …Стой! Рассредоточились по месту. Всем лечь и не отсвечивать. Галл, Орех, Аппендицит, ко мне!

Находились у поля, которое давно не возделывалось, проросло хилым подсолнечником, в котором спрятаться не было возможности. Самозасевом, островками «колосились» подсохшие, не похожие на солнышек подсолнухи. Подползли к майору.

– Группе нужен отдых, иначе сдохнем на марше или поляков в расход пустим, что тоже не хотелось бы. Потому,.. Галл, ты старший. Проверите развалины. Если норм, маякнёшь. Только делайте всё по-быстрому. Неровён час, дроны слетятся.

– Понял. – Кивнул парням. – Пошли. Направление не на развалины, к речке выходим, а там расходимся.

Что за строение раньше было? Почему капитально из красного кирпича выстроено? Сразу не поняли. Догадались лишь тогда, когда в полста метров от него широкую пристань увидели. Только в отличие от капитального в прошлом строения, превращённого сейчас в наполовину разрушенный дом,.. Судя по всему бомбой прямиком в крышу попало. …пристань была вполне пригодной для использования. А значит, ею могли пользоваться и по сей день.

Галл отпальцевал напарникам, жестами указал, кому куда идти.

Тишина напрягала. Галл до стены шагов двадцать не дошёл, когда чуть не упёрся в бок пикапа, выкрашенного в зелёный цвет. На станке в миниатюрном кузове был закреплён пулемёт с заправленной лентой. Машина тихо, мирно стояла в поросли высоких кустов, ещё и парой высоких деревьев прикрывшись.

– Оп-па! – прошептал. Интересно девки пляшут, по четыре девки в ряд! Только бы Аппендикс глупостей не наделал. Он может!

Ладонью к капоту приложился. Горячий.

«Это они недавно приехали».

Аппендицит с Орехом вошли в «разрушку» с разных сторон, причём Орех уже понял, что внутри кто-то есть, а вот Аппендикс не сразу сориентировался, но заслышав знакомый звук щелчка, который профессионал ни с чем не спутает, исправился. Автомат за спину, а в руку удобно легла рукоятка пистолета с навёрнутым глушителем. Шаг, второй, третий,.. под подошвой предательски хрустнуло кирпичное крошево. Сам отвлёкся, испугавшись последствий, и тут же по руке, выбивая из неё пистолет, пришёлся удар.

Стриженый парняга с голым торсом, покрытым наколками партаков всех мастей и раскрасок, как чёрт из коробочки, из-за угла выскочил и плашмя, малой сапёрной лопаткой со всей дури приложился к организму Аппендицита. Целил заточенной стороной в шею, да только разведчик тень всё же успел разглядеть и отклонил корпус. Получилось, как получилось. Больно, но терпимо. Между делом новый щелчок распознал, а значит кто-то из своих ещё кого-то обнулил.

Подшагнул к противнику-переростку, левой, здоровой рукой пробил в конечность с лопаткой, в свою очередь оставляя того без оружия, захомутал в объятиях. Сдавил.

– Сука-а! – захрипел украинец.

Рванулся так, будто штангист запредельный вес берёт. Отсохшая рука снова подвела. Айдаровец, а судя по раскраске на коже, он таковым и являлся, ужом выскользнул из захвата Аппендицита, рванул к стене и нырнул в кирпичный пролом.

– Стой, га-ад-д! – сквозь зубы процедил разведчик.

Дёрнулся догнать, но замешкался. Экипировка не позволила быстро провернуть ту же операцию. Смог лишь только высунуться.

Облом! Хоть в спину пали! Только нечем, автомат сзади, фиг достанешь.

Выручил Галл. Заметив в стороне движение и запалённое хеканье, метнулся на звук. У самой воды нагнал укра. Здоровый битюг, против поджарого Галла. Почувствовал, что смертушка рядом, развернулся к нему, готовый порвать противника. Стрелять нельзя, да у снайпера и не было пистолета.

Галл, сбросил на землю РД, выхватил нож и атаковал. Украинец ногой нож из руки выбил, кулаком, как кувалдой в челюсть приголубил. Галл с ног скопытился, но подскочил, а убегающий у самой воды уже был.

Прыжком на загривок противнику запрыгнул. Стоящий в реке нерусь споткнулся. Оба в воде забарахтались, молотя руками. И всё же Галл изворотливей оказался. Жилистей. Со спины налёг на противника, затолкал мордой в илистое дно. Удерживал дёргающегося, пока тот не затих. Утонул.

Галл отплёвываясь, мокрый до нитки, оставив жертву, вымотанным, пошатываясь почапал к берегу. Выбежавшему навстречу Ореху проронил:

– Готов!

– Точно всё?

– Ага.

– Апендиксу по тыкве настучать нужно. Это он его упустил.

– Настучим. – Согласился.

– Галл, я там подранка стреножил.

– Потом! Ты давай, сходи, маякни нашим.

– Понял.

Расположились почти с комфортом. Трупы прибрали.

– Охрану строим из расчёта, один спит, один охраняет,– решил Аверин. Такая арифметика – не в пользу сна. Зато она давала надежду, что их не возьмут спящими. – Распределились по двойкам. Места сами выберите. Внутреннюю связь проверить каждому. Галл, отвечаешь.

– Есть!

– Светофор.

– Я!

– Отдышался?

– Есть такое дело.

– Идём с пленным поговорим.

Четверо ВСУшников действительно айдаровцами оказались, но к поимке ДРГ они никаким боком отношения не имели. Здесь оказались из-за того, что у их командира, с гражданскими бизнес налажен. Наркоту тот толкал, которой в войсках Украины пруд пруди было. На штурмы русских позиций даже в пьяном виде бойцы не соглашались, а с повёрнутой от наркотиков кукухой, пожалуйста. Вот от излишков и избавлялись, нехило при этом наживаясь на них.

– Когда барыги подъедут? – задал вопрос раненому айдаровцу Аверин.

– Сегодня в течение дня ждать велено было. – Ответил тот. – Только не подъедут, а приплывут на моторке.

Пояснил:

– Боятся они нас. Приплывают на двух лодках. Одна к пристани подходит, груз забирает и грошами башляет. Вторая поодаль становится и ждёт.

– Чего ждёт?

– Ясно чего! Чтоб не кинули.

– А если б кинули?

– Уплыла бы и в Киеве кому-то настучали. Валету ответка бы прилетела.

– Валет это?..

– Комбат наш.

– Понятно. – Обратился к Степанову. – Светофор, я ничего не забыл спросить?

– Вроде бы нет.

– Тогда проводи товарища…

Странно, но спать Аверин не мог. Просто уселся поудобней и расслабил утомлённое тело. До ночи ещё далеко было. Странно и то, что сидевший почти рядом с майором польский подпол тоже бодрствовал. Вот, слово за слово и разговорились.

– …Думаешь, мы украинцев любим? Да мы их презираем! Мы и вас терпеть не можем, но мы вас боимся. – Буркнул вызванный на откровенный разговор поляк.

– Это правильно. – Не стал противоречить ему Аверин. – Только задним умом всегда думаете. На одни и те же грабли десятка два раз наступаете. А ведь всё в этой жизни просто.

– Что просто?

– Всё! Во всяком случае, относительно нас просто. Вы-то отщепенцы.

– Как?..

– Отщепенцы. Вера другая, теперь и корни… Мешочники. Всемирные попрошайки и предатели.

– И кого предали? – возмутился подполковник.

– Славян.

– Вас, что ли? Песья кровь нам не ровня.

– Во-во! Вы ж все шляхтичи, а мы дикари. Медведи в берлогах. Боитесь, говоришь? Бойтесь. Мы русские медленно запрягаем,.. вы даже успеваете втоптать нас в грязь, смешать с дерьмом, понасмехаться вволю, унизить, презреть, оскорбить. И в тот момент, когда вам кажется, что вы победили русских, уничтожили, ошельмовали на веки вечные, стёрли в порошок, вдруг происходит что-то необыкновенное, удивительное для вас. Русский медведь просыпается от спячки и приходит к вам в дом. Устало опускается на стул, положит на колени автомат и посмотрит в глаза. Он будет вонять порохом, кровью, смертью, и это будет в вашем доме. Русский задаст вам лишь один вопрос: «В чём сила, брат славянин?». Именно в этот момент вы 1000-у раз пожалеете, что вы не братья русским. Потому что брата они простят, а врага – никогда. Французы помнят. Немцы знают. Русский живёт справедливостью. Западный обыватель – лживыми брифингами и лукавыми пресс-конференциями. Пока жива в сердце справедливость, русский поднимется из грязи, из мрака, из ада. И вы ничего с этим поделать не сможете. Потому что сами русские ничего не могут с этим поделать уже не одну тысячу лет.

– Вот-вот! Потому что дикари!

Прислушиваясь к беседе двух непримиримых врагов, Колесникова сама от себя не ожидала, когда процитировала что-то с выражением и на польском языке:

– Zassałem mleko matki,

Co cię nie kochać jest święte i piękne!

A ta nienawiść to całe moje bogactwo.

Осознала, что командир мало что понял, повторила ещё и по-русски:

– Я с материнским молоком всосал,

Что не любить вас свято и прекрасно!

И эта ненависть – вот всё мое богатство.

– Сo to jest, panna? – спросил подполковник.

Вера хмыкнула и ответила:

– Стихотворение, называется «Москалям», классика польской поэзии XIX века Зигмунта Красинского. Кстати, в отличие от Адама Мицкевича, у него в России было немало друзей и единомышленников, если честно, в первую очередь это касается, конечно же, декабристов.

– Да-а?!

Вера между тем на себя разозлилась. Встряла в разборку двух мужчин. Всему виной обучение в Пансионе, куда из детей изначально набирали альфа-лидеров и прививали интерес ко всему: литературе, искусству, иностранным языкам, и прочим несущественным теперь для неё вещам. Вот чисто на интересе Дара в своё время и вычитывала о чертах характера разных народов и народностей. Пригодилось, чтоб понять, кто сейчас перед ней.

Что касается характера, то у поляков он отличен от других славян, потому, как ковался в горниле геополитики. Поляки, заслужившие репутацию лихих рубак, на самом деле – скаредные защитники собственной территории. Будь у них такая возможность, они предпочли бы воздержаться от войн. Даже в краткий период экспансии в XV-м столетии Польша, объединившись с Литвой для обороны от тевтонских рыцарей, покорила чужую территорию путём заключения договоров, а не в сражении. Совсем не в традициях русских!

Ксенофобия поляков, всего лишь защитный механизм. Они бы не выжили, если бы не лелеяли с неистовой одержимостью свой язык, культуру и традиции, вполне пригодные для распространения «в подполье».

Польские границы настолько гибки и изменчивы, что ходит слух, будто учителям географии приплачивают за дополнительные часы, потраченные ими на изучение вопроса, сколько же всё-таки стран граничит с Польшей в данный момент, и сколько рек находится на её территории и за её пределами.

Этим же легко объясняется факт, почему за рубежами Польши поляков больше, чем в её пределах. Многих попросту забыли и бросили, передвигая границы. Часть поляков стала туристами поневоле, выиграв путевку в тур по излюбленному маршруту «В Сибирь теплушкой». Других смыли за борт вздымающиеся волны мятежей и войн и выбросили на чужие берега, где попало. Например, поляки во Франции – реликты восстаний XIX-го столетия, а в Британии они застряли после Второй мировой войны, дав начало и бэлхемским, и манчестерским полякам.

Когда Советский Союз распался, поляков можно встретить на всех его бывших территориях, вплоть до Казахстана, и уж конечно, в бывших польских городах, вроде Львова на Украине или Вильнюса в Литве. Некоторые стали экономическими эмигрантами, и вслед за представителями многих других наций рванули без оглядки на поклон к статуе Свободы. Недаром на втором месте после Варшавы по плотности поляков на квадратный километр стоит Чикаго. В то же время дети и внуки польских изгнанников, со всего света стаями слетаются на историческую родину в роли советников или предпринимателей. Это также свидетельствует о том, что основными чертами польского национального характера является приспосабливаемость, дар импровизации и способность выжать максимум из имеющегося под рукой. Добрый польский повар способен сварить суп даже из ржавого гвоздя. Старинные польские поваренные книги приводят целый арсенал рецептов, где знакомые советы типа: «Возьмите дюжину яиц…» – бок о бок соседствуют с такими уловками, как: «Чем воспользоваться, если у вас нет…». Рецепт того же миндального пирога: «Миндальный пирог. Если у вас нет миндаля, используйте молотую фасоль и ароматизатор с миндальным запахом». Смешно? Грустно!

Региональные различия зачастую определяются историческими поворотами в XVII-XIX веках и, как следствие, особыми чертами национального характера обитателей того или иного региона. Поэтому Познань, которой некогда правили пруссаки, считается родиной законопослушных трудолюбивых людей, фанатически опрятных и чрезвычайно педантичных, имеющих возмутительную черту всегда и везде поспевать вовремя. Краков и его окрестности полны докучливых бюрократов, как две капли воды напоминающих своих прежних австрийских хозяев. А в Варшаве и прилегающих областях хватает расхлябанных разгильдяев – правду говоря, в точности, как и среди русских.

Из региональных меньшинств самой пылкой любовью всей нации пользуются гурали, обитатели Татр – они же служат излюбленными персонажами анекдотов про неотёсанную деревенщину. Один из анекдотов рассказывает, как однажды гураль застал возле туристской палатки горожанку за утренней зарядкой. Она отжималась в упоре лежа, и изумлённый гураль воскликнул: «Надо же! Оказывается, бывает ветер такой силы, что способен выдуть мужчину из-под женщины!»

Если рассматривать поляка в одиночном числе, то и здесь присутствуют различия от того же русского. Поляк настроен либо позитивно, либо негативно. Он либо работает, либо играет. Он совершенно не умеет играть в работу, хотя эта игра во многих западноевропейских конторах сходит за трудолюбие. Он либо искрится жизнелюбием, либо впадает в ступор; или любит, или ненавидит. Именно безоглядная преданность поляков тому занятию, которым они заняты в данный момент, принесла им репутацию деятельных людей. Как написал для одной из песенок польский поэт Мариан Хемар: «Вот если бы поляки систематично и экономично делали всё то, что делают спонтанно, то им бы просто не было цены!»

Ну, что ещё Вера о поляках знает? Ага! Врождённое чувство стиля!

Все поляки, или уж во всяком случае большинство, наделены им. Даже когда средств кот наплакал, а то и вовсе в карманах шаром покати, умудряются выглядеть стильно. В библиотечных источниках значилось, что такое бросалось в глаза особенно в 60-х годах, когда в варшавских магазинах прилавки ломились от затрапезных ширпотребовских одеяний, а на улицах шёл парад мод, перед которым блекло великолепие авангардной лондонской Карнаби-стрит или парижского Монмартра. Не хватало только этикеток, потому что все вещи шились дома, на швейных машинах с ножным приводом.

Так же известно было, что во время войны польские офицеры, бежавшие из оккупированной Польши в Палестину, поступили там в британскую армию. Так вот, не прошло и недели, как они переделали стандартные мешковатые шорты в элегантные вещицы. Ну и исторический факт на грани маразма – горстка польских кавалеристов, бросившихся с саблями наголо на танковые дивизии вермахта. Может, они и были самоубийцами, но зато какой шикарный способ отправиться на тот свет!

Стремление к шику является основной чертой всех сторон польской жизни: пусть стол качается, как пьяный, зато он покрыт белоснежной скатертью и украшен вазой с букетом.

Прибавить к характеристике дикую русофобию, чванливость по отношению к русским, заносчивость и мнимый шляхетский гонор – картина маслом в полный рост! Вот такого рафинированного представителя одного из славянских народов лейтенант Колесникова сейчас перед собой и зрела.

О чём думала его временная подчинённая, Аверину было побоку, а вот то, что следующая ночь ожидалась быть сложной, он не сомневался. Покосился на лейтенанта, тихо рявкнул:

– Спать!

Перевёл взгляд на поляка и тоже приказал:

– Вам, пан полковник, я тоже рекомендую дурью не маяться и поспать. Если вас снова на горбу таскать будут, застрелю, так и знайте…

Аверина разбудил едва различимый стрекот сверху. Дрон, а значит оператор не далее, чем в 10-ти километрах. Не только он проснулся, но и многие из отдыхающей смены. Кое-кто из них, через остаток крыши наблюдал за летающим «гостем».

– Нас ищут. Без суеты отползайте в сторону слепой стены. – Потребовал Аверин. – Вдоль неё в коридор и все в подсобку, там потолок сохранился.

– Он снаружи нас не видит. – Подал голос Орех.

– Пока да. Но вдруг оператор опытный и захочет внутри дома полетать. Уходим!

Дрон, как шмель, облетал «заброшку» то с одной, то с другой стороны. Внутрь не залетал.

– Блин горелый! – выругался майор. – Придётся уходить. Скоро у «птички» заряд бодрости кончится, гости пожалуют.

– Командир, у нас колёса есть. Слиняем! – напомнил Галл.

– Да. Только далеко ли уедем? Все дороги перекрыты.

– А если под айдаровцев закосить? Я в бардачке пикапа синюю изоленту видел. Перемотаемся и-и,.. жух по дороге.

Майор оглянулся, взглядом окинул своих. Да-а! На киношных спецназовцев не похожи, как в общем-то, и на тыловых военных. Смотрятся мешковато, х-ха, даже бомжевато, включая Веру. Ответил нейтрально:

– Попробуем…