Я к тебе вернусь из далекой дали.

Ты дождись, я еще вернусь.

Сквозь огонь прорвусь, обойду полземли.

Пусть другие не верят, пусть.

Я вернусь к тебе золотистой зарей,

По крыльцу постучусь дождем.

После успешного отражения немецкого наступления в битве за Москву советское верховное командование сочло возможным начать активные действия на других участках фронта. Военная промышленность, развёрнутая за Уралом, поставляла всё больше вооружений. РККА была пополнена очередным призывом. Всё это позволило не только пополнить действующие части РККА, но и создать девять резервных армий Ставки.

Стратегический план 1942 года состоял в следующем: «…последовательно осуществить ряд стратегических операций на разных направлениях, чтобы заставить противника распылить свои резервы, не дать создать ему сильную группировку для отражения наступления ни в одном из пунктов».

Одной из таких наступательных операций и была харьковская. В случае успеха наступление под Харьковом позволило бы отсечь группу армий «Юг», прижать её к Азовскому морю и уничтожить. В операции должны были принимать участие войска Юго-Западного и Южного фронтов.

Еще в январе 1942 года войска Юго-Западного фронта успешно провели наступление в районе Изюма, в результате которого был создан плацдарм на западном берегу Северского Донца в районе Барвенково, открывавший возможность дальнейшего наступления на Харьков и Днепропетровск. Была захвачена главная база снабжения 17-й армии в Лозовой и перерезана железнодорожная линия Днепропетровск — Сталино, по которой проходило снабжение первой танковой армии вермахта. С началом весенней распутицы наступление было временно остановлено…

* * *

Тропа, на которой должен появиться противник, круто поворачивает влево. Место для засады удачное. По одну сторону холм, по другую склон к оврагу, неудобно будет развернуться в цепь лицом к ним.

Пока Громыко обживал пулеметную точку, успел «ткнуть» четыре гранаты на растяжке. Будут обходить, обязательно нарвутся, а это по-любому заставит притормозить ретивых, сузит свободу маневра и укажет на телодвижения камрадов, а кроме того, у егерей появятся убитые и, самое главное, раненые.

Сколько там времени прошло? Двадцать минут? Ну, значит, с минуты на минуту появится «кавалерия», то есть следопыты, а у них на плечах основные подразделения попрут. Спешат потому что!

Для результативности огня применил способ стрельбы из автомата по-пулеметному. Чтобы Мр-40 при стрельбе очередями не трясло и не разбрасывало пули, автомат за ремень прихватыватил к стволу дерева. Просто и эффективно. Один магазин на распыл ствола расстреляет, не больше, а дальше, несмотря на соблазн, поменяет место, потому что ответная стрельба начнется уже секунд через семь-восемь, а организованное сопротивление — через двадцать. Вот его не дожидаясь, надо уже быть на ногах и убегать к новой лежке. Одни «охотники», как их натаскали, бросятся на землю вправо, другие — влево и немедленно отползут дальше от тропы, насколько местность позволит, а она не очень к этому предрасположена, потому это место и выбрал. Громыко стационарно работать будет. Его, отдав приказ, не переучишь…

О! Вот и гости. Такое ощущение, что полной группой бегут. На призраков в своих лохматых камуфляжах похожи, но Михаила этим не пронять. А вот каково сейчас Громыко? Не удивился бы, узнав, что в мозгах сержанта селится страх.

С началом выдвижения противника на основной отрезок избранного для боя места стал выбирать спуск и, как только шедший в голове колонны егерь «сел» на край мушки, дожал.

Та-та-та-та! Та-та-та-та!..

Да-да-да-да!.. — согласился с ним «дегтярь» Громыко.

Кто упал, в первую секунду простившись с жизнью, кто ранен, кто бросился на землю, по-рачьи пятясь куда возможно, только подальше от смертоносного огня.

На грани возможного, закинул «товарищам» сразу две из оставшихся у него трех гранат.

Б-бух! Б-бух!

Да-да-да-да!

В пылу боя боль в ноге чуть отступила, но все равно ощущалась. Перебегая, на ходу меняя магазин, отметил работу напарника. Большими прыжками, не пригибаясь, покрыл расстояние.

Фью-фью-фью!

Пули, свистя и сбивая листву на кустарнике, строчкой прошлись за спиной. Кто-то из егерей пытался достать наглого «бегуна», да не поспевал за ним. С разбегу плюхнулся на брюхо и тут же откатился, как раз достиг лежки.

Ф-фух, успел!

Чуть приподнявшись, осмотрелся. При перестрелке в лесу фокус в том, что нужно смотреть не только перед собой — боковым зрением фиксировать обстановку справа и слева. Противник, находящийся в стороне, очень часто открывается для огня сбоку, грех не использовать такую возможность. Вот как раз тот случай!

Та-та-та!

Чуть довернул ствол, заметив другую цель. Противник, выскочив из-за укрытия, «сел» на мушку. Еще минус двое.

Да-да-да-да-да!

Жив Громыко. Ему бы позицию сменить!

Фьють-фьють-фьють! Пули рядом прошлись. Одна из них царапнула, вырвав клок материи на куртке, обожгла предплечье правой руки. Твою!.. Отшатнулся. Вон, оттуда стреляли. Выждал.

Б-бух!

Слева и чуть впереди от него взорвалась граната. Кто-то везучий, постаравшись обойти их стороной, пока товарищи огнем не дают высунуться, на растяжку нарвался. А стрелок молодец, на «рывок» пошел…

Та-та-та! — Выжал спуск.

…и «наткнулся» на его пулю. Дурашка! По уму ему нужно было передвинуться вправо от себя, он прямо и чуть левее попер, поэтому и ствол автомата вверх приподнял, ибо дерево мешало развернуться.

Снова смена места лежки.

Б-бух!

Еще кого-то на растяжку занесло.

Кажется, сплошная перестрелка стоит повсеместно. Лишних пятнадцать минут они отыграли. Блин горелый! Почему «дегтярь» молчит?

Бежал пригнувшись, стараясь двигаться «рваным» бегом. В лесу нельзя находиться на месте, кто не маневрирует, тот подставляется и погибает. Чаще всего такого коллективно закручивают по левостороннему правилу и расстреливают, поставив его в невыгодные для стрельбы и обороны условия. В скоротечном лесном бою все происходит очень быстро. Каретникову, ко всему прочему, приходится думать и за противника.

Та-та-та-та! Та-та-та! Дз-зых! Дах-дах-дах-дах! Дз-зых!

А ведь стрельба в его сторону развернулась. По его душу пошли. Ну!.. Отдышался. Тоже дело, еще пять минут от группы Козырева оторвал.

Отягощенные ранеными и убитыми, может быть, потеряв инициативу и время, имея впереди неизвестность, егеря не будут способны на результативные действия. Нужно лишь измотать их. Правда, если подразделением командует опытный профессионал, желаемое может и не осуществиться. Если клещи окружения замкнутся за его спиной, придется туго. Спасение — в скорости исчезновения. Только какая может быть скорость, если он ковыляет и раны кровят?

Скат слева. Будет удобно отработать по погоне с правого плеча в любую сторону, да и вверх тоже. Влево стрелять намного быстрее и легче. Заметил движение под боком.

Та-та-та-та!

«Тень» рухнула метрах в семи от него, в смертельной судороге успев нажать на спуск автомата.

Та-та!

Пули ушли куда-то в сторону. Проковылял в просвет между кустами, ощущая, как вместе с кровью из раны его покидают и силы. Спасает только то, что в лесу трудно наступать сплошным фронтом — сильно пересеченный рельеф почти всегда разделит наступающих на отдельные группы, которым приходится гнать «дичь» не цепью, а походным порядком, друг за другом. Прочесывание без хорошего следопыта-лесовика превращается в банальный поиск иголки в стоге сена. На миг высунулся из-за ствола. Сколько же вас!

Заметили. Плотным, шквальным огнем прижали к земле, заставили плотнее залечь за дерево, лишив свободы маневра и не давая поднять голову для прицельной стрельбы. Все, что ли? Отбегался?

Одновременно сразу же, пока группа прикрытия с пулеметом держит Каретникова, основные силы, пользуясь рельефом, укрываясь за деревьями, резко делают рывок влево-вперед, стараясь зайти со стороны правого фланга.

— Н-нет! Хрен вам!

Извернулся. Толчком рванул рыбкой прямо по скату вниз, туда, где зияла темнота оврага. Ох-хо-хо! Больно…

Б-бух!

Темнота сплошной пеленой накрыла сознание.

* * *

Все, кто был в самолете, отчетливо осознали, где находятся, прочувствовав момент перелета с переднего края. Ночь на исходе, потому небо сереет, слышен звук залпов зениток с земли, но уже не так страшно, нет расцвеченных огнем сполохов от разрывов снарядов под боком. Авось Фортуна снова улыбнется, и они долетят до места без потерь. Хватит потерь, и так группа пятьдесят процентов личного состава потеряла. Невольно Саенко повел глазом по присутствующим. В полутемном отсеке самолета рассмотрел беспокойные лица Мамедова и Козырева. Анна с Надеждой прижались друг к дружке, переживали боязнь погибнуть. Радистка даже глаза закрыла, будто от этого легче станет. Щепетов от илюминатора оторваться не может. Что он там рассмотреть хочет? Вот Калюжный, тот дремлет как ни в чем не бывало. Вот уж у кого нервы железные. На всякий случай связанный предатель, которого все, включая женщин, воспринимали как груз, прислонившись к переборке, безучастно глазел перед собой. То, что он тоже боится погибнуть, выдает дрожь челюстей. Еще и как боится. Сволочь! Ему при любом раскладе пощады не будет…

Дернулся. Тряхануло основательно, и сразу холодным сквозняком потянуло. Попали? Точно! Вон дыра в обшивке борта.

Показалось, что после встряски самолет провалился в яму, но тут же выровнялся и, не сбившись с курса, продолжил полет. Повезло! Перелетели! Больше не слыхать, чтоб в них стреляли, двигатели работают исправно, ровно. Вздохнул с облегчением. Время тянется медленно. Теперь медленно.

Их переправке на Большую землю предшествовал оживленный обмен радиограммами. Феоктистов уже знал, что у группы на руках находятся сведения особой важности и «язык» из числа командования школы. Знал, что сама школа Абвера прекратила свое существование, во всяком случае номинально. Площадку для посадки борта подыскали Анна с Калюжным. Оба сильно переживали гибель Василя. Анна, кажется, действительно влюбилась в него, а Тимофей чисто по-мужски прикипел к напарнику… И что теперь докладывать начальству? Непонятная история с этим связником. Кто он — не ясно. На врага не похож, на друга… гм… человек сам по себе, но то, что на нашей стороне воюет… воевал, сомнений не возникает. Вместе с Громыко дали парням оторваться от погони, уйти… Эх! Громыко тоже жаль. Смелым человеком был и бойцом отличным.

В своих раздумьях пришел к мысли, что ни о чем он никому не скажет. Вообще не скажет. Скорей всего, его прямо с аэродрома в госпиталь увезут. На доклад пойдет Козырев, вот и пусть скажет, что посчитает нужным. Да! Так правильно будет.

Тупая, ноющая боль в сломанной ноге не унималась, Саенко, прикрыв глаза, постарался уснуть и… это ему удалось. Открыл глаза, когда услышал голос одного из летчиков:

— Просыпайтесь! Подлетаем.

Все как по команде приникли к окнам. Горизонт осветился солнечными лучами, а внизу под крылом своими очертаниями раскинулся большой город.

— Москва? — в оба голоса воскликнули женщины.

— Москва! — со своего места утвердительно подтвердил Саенко, напрягая и голос.

И вот самолет уже побежал по гладкой бетонированной дорожке.

— Командир, — его за плечо тронул Мамедов. — Смотри! Никак нас встречают?

По летному полю колонной катились сразу четыре транспортных средства. Две легковые машины, автобус и грузовик под брезентом.

Самолет подрулил к площадке, моторы взревели еще раз и заглохли. Открыли дверцу. В лицо ударили слепящие лучи солнца. Борт-стрелок выставил металлическую лесенку, первым спрыгнул из самолета на бетон. Саенко скомандовал своим:

— На выход!

— Смотрите, как начальство торопится, — хмыкнув, сказал Козырев. — Хотя зная, что мы везем, я бы на их месте тоже торопился…

— Вот когда будешь на том самом месте, тогда и увидим, — улыбнулся Игорь и тут же негодующе вскрикнул: — Полегче, Слон! Так тащишь, что и вторую ногу сломаешь!

— Эх! Нечаянно вышло. — Калюжный снес его вниз, посетовал: — Это Василь меня так кликал. Э-хе-хе! Погиб такой парень!

Саенко промолчал, а там уж и встречающие подходили. Феоктистов, Рюмин… Еще двоих Саенко не знал, но при их виде почувствовал острое ощущение тревоги. Энкавэдэшники, что ли?

В каких-то стесненных чувствах, отчасти из-за того, что стоять на своих двоих не мог и опирался на плечо сержанта, все-таки, приложив руку к кепке, доложил Феоктистову:

— Товарищ полковник!.. Задание выполнено, в группе имеются невосполнимые потери.

— Здравствуйте, капитан!.. — окинув его прищуренным взглядом, четко ответил Феоктистов, перевел внимание на других прибывших, поздоровался с ними: — Здравствуйте, товарищи!

Саенко хотел было поблагодарить за присвоение нового звания, но момент ушел. Чего уж теперь? А начальство уже распоряжалось, кого куда направить и отвезти.

— Живой груз в полуторку, под охрану. Капитана во вторую легковушку и в госпиталь. Козырев, ты с нами поедешь. Остальным загружаться в автобус. Отъезжаем!

Только после этого приказа внутренняя напряженность отпустила Саенко. Ничего, повоюем еще!..

* * *

Открыл глаза. Оп-па! И снова здорова! Живой, что ли? И… где это он? Повел взглядом. На больницу или госпиталь не слишком похоже. Скорее, в русской избе лежит. Башка побаливает, но тупо, не критично. Будто мешком по ней оглоушили. Головокружение, но опять-таки легкое. Спейс как после пьянки. Н-да!

От осознания того, что с ним было и что может быть сейчас, стал присматриваться к обстановке. Интерьер избы отличается простотой и целесообразным размещением включенных в него предметов, это может характеризовать саму «принимающую сторону». Основное пространство занимает беленая духовая печь у выхода, слева от дверей. Стол в углу. Над ним божница с иконами. Немаловажная, характерная деталь. Значит, живут здесь люди, верующие в Бога… Дальше. Вдоль стен лавки, над ними — врезанные в стены полки. Хозяйственный мужик, выходит, глава семейства. В задней части избы от печи до боковой стены деревянный настил — полати. Вот на этом настиле он и отдыхает.

Часть избы от устья до противоположной стены отделена от остального помещения занавесом из пестрого ситца. Ясно, пространство, связанное с приготовлением пищи, отделили. А вот кто там за занавеской шуршит, посудой гремит да мельтешит? Явно женщина, к тому же молодая. Прислушался. До ушей достал тихий напев со словами:

Какая там женщина! Судя по голосу, дите еще совсем. Лет эдак четырнадцать, максимум пятнадцать. Принюхался. Съестным вкусно пахнет. Как-то сразу пожевать захотелось. Позвал:

— Хозяюшка!

— Ой!..

Занавеска откинулась в сторону, открывая прилавок с полками внутри — кухонный стол. На стенах наблюдники — полки для столовой посуды, шкафчики. Выше, на уровне полавочников, печной брус с повседневной кухонной посудой и разнообразными хозяйственными принадлежностями, но на первом плане стояло чудо с косичками и любопытными глазами смотрело на Каретникова, пытавшегося со своего лежбища приподняться на локте.

— Лежите-лежите! Вам вставать не нужно пока.

Какое там не нужно!

— Мне бы до ветру сходить.

На детском лице отразилась гамма мыслей. Как поступить с гостем в такой ситуации? Видно было, что на его скорое выздоровление дитё как раз и не рассчитывало и указаний не получало.

— Есть кто из взрослых дома?

Уселся, спустив ноги на пол. Хм! Одет в чистое белье, но для него непривычное: рубашка и кальсоны из холстины. На одной из холош ниже бедра проявлялось кровавое пятно — перевязку сделали, значит. Качнуло, повело даже. Нехило приложило его, если морская болезнь на ровном месте донимает. А девчонка уже рядом, обеими руками упираясь ему в плечо, пытается утрамбовать на подушку.

— Лежите! Сейчас горшок принесу.

Какой на фиг горшок? Отвел руки.

— Тебя как звать, краса ненаглядная?

— Белла…

С ума сойти! Судя по обстановке деревенского дома, девочку могли назвать каким угодно именем, но вряд ли этим.

— Дед Олег Белавой кличет, я уж так и привыкла.

— Вот! Белочка, ты меня на двор выведи и направление укажи, а дальше я сам разберусь.

— Так дед…

— Ой, молчи! Веди скорей.

Ф-фух! Справился. А-ах, как полегчало сразу. Лепота-а! Н-ну, и что мы тут имеем?

Обширное подворье, огороженное добротным высоким забором. Скорее всего, участок разделен на основной и задний дворы. Такой вывод пришел в голову потому, что во дворе, в котором он находился, ощущалась парадность, отсутствовали подсобные строения, но в большом количестве росли деревья и зеленела поросль будущих цветов внутри кованых оград клумб. Что-то подобное он точно не рассчитывал увидеть в хозяйстве деревенских жителей. Что скажешь? Дом выглядел солидно, словно терем какой-то. Стоял по центру участка. Когда в сортир шкандыбал, не до разглядываний было, едва успел, так приперло. А тут… надо же!

— Ну и как вы тут с дедом живете, Белочка? — спросил у юной хозяйки, укладываясь на свое место. Есть хотелось капитально.

— Хорошо живем, — откликнулась та, садясь на краешек лежака гостя. — Дедушка, он хороший. Строгий иногда.

— А родители?..

— Папа воюет, наверное… Мы от самой границы бежали… Поезд разбомбило и маму бомбой убило. Вот!

— А к деду как добраться смогла?

— Нет. Олег Гордеевич мне не родной, я только почти год при нем живу. Сказал, когда немцев прогонят, мы папку найдем.

— Ясно. Сейчас-то он где?

— Дак в Кликуше у тетки Меланьи, Ксюха рожает. Повитуха Васятку прислала, просила помочь. Ребенок в животе поперек лег или как-то не так… Я толком не поняла. Вот дед и пошел.

— Он врач.

— Знахарь.

— О как!

— Ага. Я бывало сама удивлялась, а потом привыкла. Знаешь? — переходя на шепот, сообщила девочка. — Он и меня, как сам говорит, учит женским тонкостям, заговорам, умению оказать первую медицинскую помощь. Объясняет, какую траву и в какое время собирать, от какой хвори.

— Ну так, дело нужное.

— Он тоже так говорит.

— Белочка, а я есть хочу, — сознался Михаил.

— Ой! — подхватилась на ноги, зубками прихватила свой же кулачок. — Вот же я дура! Давно бы сама могла это понять. Сейчас принесу. Да ты лежи.

— Нет. Я за стол присяду.

Наворачивая наваристый борщ, продолжил выяснять обстановку. Спросил и про немцев. Удивился, когда мелкая, скривившись, обозвала представителей великой нации сборищем трусливых скотов и идиотов, людьми с неустойчивой психикой. По последней характеристике понял, из чьих уст ветер дует.

— Представляешь, приехало их человек двадцать. Все с оружием, на мотоциклах… В избу заперлись, потребовали стол для них накрывать, а двое… ко мне приставать стали… Ой, стыдно-то как! Ну, так дед Олег у них от всего охоту быстро отбил и выпроводил.

— Как это?

— Ха-ха! Он им говорит…

— Дед немецкий язык знает?

— Нет. Он через переводчика. Хотите, говорит, сейчас я весь дом водою залью? Дверь открою, и вода из сеней через порог в дом хлынет? Ну, эти уроды моральные все и согласились. Гогочут, галдят. Даже меня в покое оставили. Вот дед только дверь открыл, как вода хлынула в дом, все сразу на лавочки заскочили, кто на стулья, кто на полати полез. А вода бурлит, льется из сеней, весь дом в воде был. Все от увиденного рты пораскрывали, а потом в окна повылезали. Мокрые по двору бегают. А дед хлопнул в ладоши, и вся вода исчезла. Вышел к немакам и с порога объявил, ежели кто из ихнего вермахта у нас на хуторе или в Толмачево и Кликуше появится, сгинет бесследно. Те свернулись и уехали. Так теперь без оккупантов и проживаем. Правда, был один раз, приезжал в Кликушу большой немецкий чин, только быстро уехал со всем своим сопровождением. По слухам, до города не доехал, потерялся где-то. Новые власти на партизанов грешат. После того случая дед дом чистил. Объяснил, что прогонял духов-помощников, ну а я большую стирку устроила, постели, ковры сушила.

— Крутой перец твой дед Олег Гордеевич.

— А то!..

Поднялся из-за стола.

— Спасибо за угощение, хозяюшка.

Обычно в деревенских домах можно увидеть фотографии домочадцев, портреты в рамках, диковинные и редкие вещи, чем можно было бы гостей удивить. Можно по таким мелочам познать характерные черты окружения хозяина дома. Осмотрелся. Пусто. Спросил:

— Там что?

— Дедова комната.

— Можно?

Пожала плечами. Словесного запрета вроде бы не было.

Комната не большая. Зеркало. Шкаф. Деревянная кровать, заправленная постельными принадлежностями. Около стены стоит сундук, над которым на красивом ковре висит оружие. Шашки, сабли, кинжал. Старинное все, не новодел. На этой же стене охотничье оружие, вот оно-то как раз из современных образцов. Ха! Нарядная нагайка повешена. Так-так! Если вдуматься, толком ничего и не узнал. Обернулся к малявке, задал упущенный ранее вопрос:

— Лапа сладкая, а как я у вас оказался?

Снова на лице удивление.

— Так ведь тебя дед с дядькой Ильей на телеге привезли. Уехали, потом неделю их не было, и привезли… А, ну да! Ты же без сознания был.

— Ясно, что ничего не ясно.

Ближе к вечеру скрипнувшая калитка во двор впустила мужчину. Каретников настороже был, сразу в окно увидел. Ожидал старика, а в хоромину крепкий пожилой крендель вошел. По-хозяйски сняв пиджак, повесил на крюк вешалки у входа. Когда на Михаила глянул, показалось, глазом сверкнул. Малявка навстречу сунулась.

— Как там, дедушка?

Приласкал, особо не сюсюкаясь, по голове девке ладонью провел да взглядом отметил и все.

— Родила девочку.

— Ой, хорошо!

Каретников поднялся на ноги, поздоровался с вошедшим:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, молодец! Вижу, оклемался уже?

— Спасибо, здоров.

— Ну, да. Два дня влежку пролежал. Голодный?

— Нет. Накормили.

Хозяин перевел взгляд на девочку, подмигнул глазом.

— Молодец, Белавушка. Баню истопила?

— Давно готова.

— Ну, так чего потемки ждать? Идем мыться, потом поснедаем.

Каретников спросил:

— Как я у вас оказался?

— Ясно как! Привезли.

— А напарник мой?

— Напарник погиб. Прямое попадание в глаз. Видать, мастером был тот, кто его оприходовал.

Сразу и не понял, что расхотелось дальше о чем-либо расспрашивать мужика…

Баня находилась на заднем дворе, сразу за базом. Топилась она по-белому, дым через трубу выходил, а не через дверь. Не пожалел Гордеич места под баню, не построил ее маленькой, где и двум-то тесно развернуться будет. Хороша баня. Ох, и хороша, особливо после похода или болячки! Она у хозяина с предбанником и помывочной. Предбанник просторный, с занавешенным оконцем, с лавками, с вешалкой. Под потолком устроены вешала, где дубовые и березовые веники висят. Ох! Теплый дух и сюда достает. Поступившая команда не застала врасплох:

— Разоблачайся!

Хоть и был в одном нижнем, но хозяин первым поспел и вошел в парную. Последовал за ним. А-а-а! Кайф! Не горячо, как думалось. Духовито, парко и тепло.

— На полку лезь. На раны внимания не обращай, я их почистил и заживил, не откроются. Потей. Без разговоров, разговоры потом. Думай о чем хорошем, плохое и так найдет лазейку, чтоб к мозгам пристать.

— Понял.

Дед вышел, оставив его одного. И Михаил тут же из соседнего помещения услыхал характерный шум. Дрова подбрасывает. Печная топка выходит в предбанник. А что? Зимой очень удобно. Подкидывая дрова, хозяин может некоторое время не закрывать дверцу топки, выпуская тепло в предбанник.

— Ну что, готов к порке веником? — спросил вошедший Олег.

— Всегда готов!

— Тогда на живот ложись, парить буду…

Голова светлая, не болит совсем. Тело легкое, кажется невесомым. После «экзекуции» дубовым веником по распаренному телу, пока дед стегал себя, мылся в помывочной, из чугунка черпая щелок ладонью. Мыло отсутствовало как класс. Ну, и так сойдет!

Расселись тут же на толстенном дубовом бревне, выряженые в чистое белье, подперев внешнюю стену бани спинами. Отдыхали, попивая квас, принесенный Беллой. Сама девчонка, в это же время юркнув в предбанник, наверное, уже парилась.

— Ну-у… спрашивай, — скосив хитрый взгляд на гостя, разрешил хозяин.

Что ж, раз так, начнем с простого. Как говорится, от простого к сложному, а там между делом и вопросец-другой, левый задаст. Может, проскочит? Эх! Непрост хозяин.

— Где я нахожусь?

— Не о том спрашиваешь! Ну, коль охота по пустякам язык чесать, вольному воля. Это Выселки, старейшее поселение на этих землях.

— Козаки живут, что ли.

— Ха-ха! Некоторым образом и так можно сказать.

— Это как? — удивился Михаил.

— По седьмой ревизской сказке 1815 года, население составляло — 274 человека мужского пола, 316 — женского, шестьдесят семь дворов. И при великом князе, и при царе, и при императоре земли переданы во владения бояр-однодворцев, с незапамятных времен переселенных сюда, дабы крепить южные границы Руси, с выделением церковной земли на левой стороне реки Плотвицы и по обе стороны безымянных овражков. Церковь деревянная, во имя Димитрия Солунского освящена. Церковная земля при большой дороге Бобренев — Харьков. В приходе храма две деревни: Кликуша, восемьдесят шесть дворов, душ мужеска пола — 288, баб — 290, и Толмачево, сорок пять дворов, душ мужского пола 142, женского — 152. На сей день несравнимо меньше, — как по-писаному отбарабанил собеседник. — Ну, ответом доволен?

Полупал глазами, щурясь от начавшего садиться за деревья солнца.

— Откуда такие подробности?

— Ты парень молодой, а я свой век давно живу, потому и знаю. Не финти, боярин Белояров.

— Откуда?..

— Знаю! — с плеча рубанул хозяин. — Знаю! Потому как разум твой читается, словно открытая книга. Защита у него отсутствует. Да чего там! Тебя вон, даже цыганка прочесть удосужилась. Помнишь шувани Лялю?

— И про то знаешь?

— Чтоб попусту не трепаться, сразу объясню. Мы с тобой одной крови…

При последних словах Олега Гордеевича не смог сдержать сарказм от похожести ситуации на мультик из прошлой жизни. Все, как по Киплингу? Осклабился. Выдал:

— Ты и я!

— Чего-о?

— Ха-ха! Вспомнилась формула выживания в джунглях. — Повторил: — «Мы с тобой одной крови, ты и я!» Именно так трактовали закон звери.

— Ну, да! Забыл. Ты же перевертыш. — Махнул рукой на попытку открыть рот. — Объясню. Ты перевертыш. Я тоже…

— Да-а?!

— И это не все общее между нами. Я твой пращур. Аз есьм рожденный в 1648 году, это если считать от Рождества Христова.

Каретников вовремя прикусил язык. Пока рано записывать «дедушку» в местные сумасшедшие. Х-ха! Кстати, этот кадр и на дедушку-то не тянет. На вид ему лет шестьдесят пять дашь. Максимум. Стрижен по европейской моде. Нет седых усов и бороды, бреется. Одежда?.. Одет согласно нынешнему времени. Ну-ну? Продолжай, родственничек, а Каретников послушает.

— Удивлен?

— Олег Гордеевич, я уже давно ничему в этой жизни не удивляюсь. В прошлой жизни среди моих знакомых были буддисты и язычники. А ведь не в Азии и не в Африке живем. Знал бы ты, как много в конце двадцатого — начале двадцать первого века появилось молодежи, занимающейся шаманизмом. Модно потому что. Родноверы-неоязычники незнамо откуда повылуплялись. Эти деятели в смутное для страны время, когда жизнь человеческая наперекосяк катится, улавливают своих жертв через естественные человеческие порывы — быть ближе к природе, быть здоровым, иметь мир в семье, завести детей, узнать больше о предках, любить свою родину… Курсы пооткрывали, обрядовые клубы по изучению рукоделий, по подготовке к материнству, где под благовидным предлогом изучают откровенно оккультные вещи, часто под соусом из православия. Их так и называют — православные язычники…

— Х-ха! — на миг показалось, что как бы настали сумерки, и в этих сумерках у деда зеленым зажглись глаза. — Думаешь, сейчас по-иному? Есть здесь под боком селение, где почти все жители практикуют черную магию… там постоянно происходит что-то необычное, можно наяву увидеть всякую нечисть… И кстати, нечисть не нашу, не славянскую. При этом далеко не все его жители понимают, под чью дудку они пляшут. Эти засранцы к колдунам средневековья никакого касательства не имеют. Те осознанно шли на контакт с темными силами. У этих большинство до конца не верит, что они действуют по наущению дьявола. Что их «сила» — это сила бесов, а все, что творят, они творят силой нечисти. Среди колдуний есть те, кто держит дома иконы, почитает Христа, ходит в церковь по праздникам. Свои заговоры преподносят в форме молитв, часто с упоминанием святых и Богородицы. Насколько в тебе вижу, твой родной дед тебя ведь к особой стезе воина-волхва готовил. Так о чем речь? Витязь, подобный твоему наставнику, шабаш колдунов и колдуниц расстроил, только войну все едино не смог отсрочить.

— Что так?

— Погиб.

— Бывает. Я тогда в шахтах сам чуть Богу душу не отдал. Знал бы, может, и не рискнул лезть.

Олег Гордеевич поднялся с бревна, спросил:

— Охолонул? Тогда в дом идем.

Вот в доме уже втроем сидели за столом и пили чай из самовара, говорили, казалось, о пустяках, о жизни в довоенном СССР. Михаила позабавили воспоминания девочки. В какой-то момент глаза ее засоловели, Беллу повело в сон, на что дед сразу же указал:

— Иди спать, детка.

— А посуда? — сонно зевая, постаралась сопротивляться.

— Приберем.

Оставшись вдвоем, Каретников попытался вернуться к теме прерванного разговора о волхвах. Хозяин не повелся, вдруг спросил совсем о другом:

— Михаил, а ты знаешь, кем на самом деле был тот человек, с кем ты в последний бой ввязался?

Странный вопрос! Ауру Громыко он в самый первый день знакомства глянул. Чистая, с элементами неурядиц, большой невосполнимой потери, но без гнилья. Наш человек, короче. И погиб по-человечески. Ответил, пожав плечами:

— Советским человеком был. Жаль, что ты и его не вытащил.

Родственничек кивнул, скупо улыбнувшись собеседнику.

— Его не вытащить было. Он тоже из твоего времени.

— Попаданец? — задал вопрос Каретников.

— Да. Вы таких именно так и называете. Он в это время своеобразно ушел. Не через временную нору, не через место силы… Н-да!

— Тогда как?

— С богиней смерти договор заключил. Я уж думал, что о таком призыве давно никто не помнит, оказывается, есть еще люди в русских селеньях, хранят запретные секреты. Хреново, оказывается, все там у вас, сломался товарищ, но вместе с тем не пулю в лоб пустил, а пожелал, видишь ли, погибнуть в бою. Вот Мара и откликнулась на призыв. Подобрала, дала испить горького вина из своей чаши. Я его по-любому вытащить не смог бы. Сам понимаешь… Тебя-то еле у нее выцыганил… Ты тоже там должен был остаться. Цени!

— Значит, я тебе теперь должен?

— Сочтемся по-родственному. Урок свой ты в этом времени еще не прошел, Мишаня.

Каретников вздрогнул, напротив него сидел Константин Платонович, его родной дед. Сидел и улыбался, так же хитро, как мог только он.

— Да да! А ты считал, что это дед тебе помогает? Дурья голова! Сам прикинь, твой дед сейчас молод и силен и с немцами не хуже тебя, дурака, воюет. А вот встречаться вам с ним никак нельзя. Время придет, сам поймешь, почему. И… рекомендую, налево и направо своим семенем ты уж, пожалуйста, больше не разбрасывайся. Сейчас спать ложись, завтра трудный день предстоит.

* * *

По всей линии фронта установилось зыбкое затишье. Не стреляли, не бомбили, лишь солнце с небес жарило неимоверно, будто в этих широтах не середина мая стоит, а натуральный июль или август. Посыльный разыскал в расположении третьей роты и передал приказ прибыть к комбату…

— Разрешите, товарищ майор?

Дана, отбросив полог из старой, дырявой плащ-палатки, вошла на НП командира батальона, полуземлянку, только вчера находившуюся в ведении немецкого полка и в ходе наступления отбитую у противника вместе с позициями, окопами и траншеями ходов сообщения. Под бревенчатым накатом, сверху покрытым слоем земли, сейчас размещался штаб батальона. В обширной комнате лишних людей не было, все они «задержались» где-то в тылах. Масляные лампы под потолком тускло освещали стол, сбитый из досок от снарядных ящиков, на котором разложена карта с нанесенной обстановкой полосы обороны, в углу примостились связисты с радиостанцией и кучей телефонов, от которых прямо по земле в сторону выхода тянулась куча проводов. Комбат, комиссар, один из ротных одновременно оглянулись на звук девичьего голоса, оторвавшись от созерцания передовой линии за широкой щелью под самым потолком.

Комбат, высокий молодой чернявый парень со слегка поседевшими висками, с чистыми, правильными чертами славянского лица, улыбнулся при виде девушки в мешковатой одежде, с винтовкой, снаряженной оптикой, за плечом, как бы объявил во всеуслышанье:

— А вот и прикомандированный к нам снайпер пожаловал!

— Звали?

— Ха-ха! Звали-звали!

Веселый парень, ему по возрасту ротой командовать, а на нем батальон повис. Обратился к комиссару:

— Михал Семенович, видишь, каких кадров нам Москва подкинула?

Комиссар, мужчина в летах, точно за сорок лет перевалило. Серьезный товарищ, но комбата поддержал:

— Москва, Николай Николаевич, хорошим профессионалом поделилась. Там знают о серьезности предстоящего наступления. Как, ефрейтор Квитко, прижились в батальоне? Не обижают бойцы? Может, проблемы имеются? Рассказывайте, а то ведь видимся редко.

Ответила:

— Со мной все в порядке, товарищ батальонный комиссар.

— Конечно. С таким-то защитником и чтоб не в порядке было, — промежду прочим проронил из-за плеча комбата старший лейтенант Ярцев.

— Это вы о чем? — спросил комиссар.

— У товарища Квитко в полковом взводе разведки симпатия имеется.

В глазах пехоты разведчики выглядели «белыми людьми», которым с неба сыплются награды. Они имели хорошее обмундирование, были хорошо вооружены, у них даже собственная кухня имелась. И мало кто представлял, насколько сложно войти в расположение немцев, взять в плен вооружённого врага, несущего боевую службу и окруженного другими такими же солдатами, да еще и доставить его живым через линию фронта, когда в стане противника поднялся переполох.

— Да? И кто этот счастливчик?

— Карпенко.

— Ну тогда действительно… Только чтоб эта симпатия службе не мешала.

— Не мешает!

Майор Карбанович перехватил инициативу в разговоре.

— Ну раз не мешает, поговорим о делах батальона. У меня к вам претензий в общем-то нет, но только в последние два дня очень не радует гибель бойцов от выстрелов немецкого снайпера. Ведь эта сволочь для своей стрельбы полюбила именно участок нашего батальона… Узнавал, на других участках он не отмечается. Почему так? Может, вы мне ответить сумеете?

Задумалась, потом озвучила свою мысль:

— Могу предположить. Позавчера, после того как батальон эти позиции отбил и занял, я вражеского снайпера застрелила. Вот… считаю, что это его напарник мстит. Они ведь в парах работают. Первый дразнит, вызывая огонь на себя, а второй тем временем с фланга бьет. Он в меня стрелял, только промазал. Пуля рядом с головой прошла. Ну и я стреляла и тоже промахнулась. Удрал.

Комбат посуровел на лицо. Исчез улыбчивый парень, на смену ему вдруг возник суровый начальник, такой вполне мог справиться со всеми проблемами пехотного батальона.

— Удрал, значит?.. Одиннадцать! Одиннадцать человек положил. Среди них двух взводных командиров… Удрал! Чертова кукла! Почему за два дня не смогла его уничтожить? Люди гибнут за просто так, а еще в окопах страх поселился! Бойцы лишний раз боятся голову из-за бруствера высунуть! Симпатия у нее!..

Снова вмешался ротный:

— Товарищ майор, снайпер не только по личному составу нашего батальона охоту ведет. Сегодня ночью он обстрелял группу разведки рядом с позициями первого батальона. У Карпенко погибли два разведчика, один ранен.

Комбат потупился, стараясь погасить неприязнь к снайперу-девчонке. Вроде бы удалось. Посмотрел ей в глаза.

— Видишь, что у нас происходит, а ведь наступление скоро?

Комиссар вклинился в разнос.

— Оксана, снайпера необходимо уничтожить.

— Так точно! Я постараюсь.

— Иди.

— Есть!..

Дело к полудню, смена позиции ничего не дала. Может, немецкий волк, обожравшись кровью, спит? Ведь он тоже человек и должен отдыхать. Дана пошла на хитрость. В то место, где передний край делал уступ в сторону окопов противника и был установлен пулемет, чтоб в случае атаки бить по флангам, притащила куклу-манекен, используемую ею еще под Москвой. Нужно организовать течение событий так, чтобы заставить цель появиться и подставиться под выстрел.

— Максим Егорыч, просьба к вам будет.

Пулеметчик из кадрового состава, войну еще от границы начинал, кивнул:

— Излагай, девица.

— Вы своего второго номера в сторонку отправьте, пулемет вон на те кустики направьте и дайте пару коротких очередей. Только вот на свое место вместо себя мою куколку уложите, а я вон хоть с того места за немцами послежу. Только стрелять по моему сигналу будете, — попросила пулеметчика.

— Можно! А лейтенант ругаться не будет?

— Нет. Я с ним договорилась.

Устроилась со всеми удобствами. Ей проще. Ведунский заговор на сумерки не человеческий глаз отводит, а тем, кто на нее смотрит, зрение гасит рябью, чуть туманом замыливает.

— Давай!

Та-та-та-та!

В оптический прицел винтовки Дана высматривала своего, теперь уже личного, врага. Оборона немцев ожила. Заговорили пулеметы, с придыханием затявкали минометы. По линии наших траншей все забухало, завыло, застонало. И даже через звуковой кавардак услыхала матерщину сержанта-пулеметчика. Позвала:

— Что там, Егорыч?

— В пулеметный щиток влепил, паскуда!

— Может, не снайпер?

— Он. Точно. Засекла?

— Нет. Дай еще, Егорыч!

— Даю-ю!

Та-та-та-та!

Вот он!

Слабая вспышка выстрела и пылевая дымка подсушенной солнцем земли дала возможность определить местонахождение немца. Заметила, за каким кустом укрылась цель, но стрелять не стала. Караулила. Цель обязательно появится из-за укрытия — ей надо стрелять, а значит, хоть на сантиметры, но сдвинуться. И выдвинется цель, скорей всего, вправо от себя. Почему? Если противник стреляет из-за укрытия с правого плеча из длинноствольного оружия, оно своей длиной не даст ему развернуться или передвинуться влево.

Прицелилась в пустое место по ходу этого возможного движения, чуть подтянула спуск…

— Да-ай!

Та-та-та!

Выбрала спуск, и как только… сел в перекрестье прицела, дожала.

Д-дух!

Есть! Увидела, как голова в каске с напяленной сеткой, с вставленными в нее ветками, образовывающими подобие куста, ткнулась в траву перед собой. Ф-фух!

— Егорыч, жив?

— Живой!

Подползла к пулеметному гнезду, улыбаясь, сообщила:

— Все, застрелила волчару…

Наступление войск 38-й армии из района Змиева на Терновую застопорилось. В ходе подготовки к наступлению по всему фронту было спланировано одно, а получилось другое. В ночь перед атакой предусматривалось нанесение ночной авиацией удара по тылам, узлам связи и опорным пунктам немецких войск. Да и потом, с началом артиллерийской подготовки вся авиация Юго-Западного фронта должна была действовать на участках прорыва армий, в момент атаки переключившись на подавление резервов, нарушение движения через основные узлы дорог в ближайшем тылу противника и обеспечение действий подвижных групп. Операция началась. Ставка делалась на внезапность. Достичь ее не удалось. Необходимо было форсировать Северский Донец, и эта задача оказалась сложнее, чем предполагал командующий армией. Немцы очень упорно держались за свои опорные пункты. Неоднократные усилия переправиться и создать плацдарм на другом берегу оканчивались безрезультатно. Армия теряла войска, но не могла продвинуться и ликвидировать немецкие укрепления. Провести атаку решено было в ночное время.

В ночь на десятое мая специально подготовленные в каждом стрелковом полку отряды без артиллерийской подготовки, выслав вперед разведку, начали форсирование. Подразделения захватили небольшие плацдармы. С рассветом под прикрытием авиации на западный берег переправились главные силы полков. Они с боем продвигались к лесничеству, где противник располагал хорошо подготовленной в инженерном отношении системой сооружений, траншей, ходов сообщения и огневых точек. Плацдарм расширили и, создав противостояние, окопались. В этот день бои приняли затяжной характер…

Вечернее солнце, подогрев степь, готовилось опуститься за горизонт, но еще вполне четко впереди и справа позволяло рассмотреть ровную, с небольшим уклоном к центру, пологую котловину, которую надвое рассекали шоссе, немецкие окопы и даже ряды колючей проволоки перед ними, выставленной на колья. Открытое километра на два пространство перед передним краем полка к средине мая успело порасти буйной порослью бурьяна, по которому лишь кое-где незаметными ориентирами маячили низкорослые кусты зверобоя. Вырвавшись из-за горизонта, шоссе спускалось в низину оврага, откуда, извернувшись веткой, отклонялось в сторону строений населенного пункта. Пройдет каких-то десять-пятнадцать минут, и сумерки скроют большую часть ориентиров. Темнеет на юге поздно, но почти моментально. Ночь обещала быть неспокойной. И действительно, темнота как-то быстро наполнила все окружающее пространство. Бойцы в окопах пока еще на нервах, много курят и тихо переговариваются. Огоньки самокруток светятся у самого бруствера, можно заметить, как люди, не договорив, замолкают на полуслове, прислушиваются к обстановке. Где-то слева отсюда деловито глухо татакают пулеметы, всхлипывая, вспыхивают далекие ракеты, замирая, подсвечивая сполохами кромку неба и землю над ничейной территорией.

В траншею третьей роты один за другим сунулись люди с оружием в руках. В своем одеянии они смотрелись тенями. Разведчики их полка!

— Товарищ старший лейтенант! — окликнул кто-то из «местных». — К нам гости пожаловали!

— Тихо ты!

— Вижу, Смирнов. Кто у нас тут? Карпенко, никак сам поведешь?..

— Я, Федор. Я!

Поручкались, присев на дно траншеи.

— Саня, тут рядом твой начальник ошивается.

— Догадываюсь. Стало быть, решил лично проводить. «Язык» позарез нужен. Еще в штабе всю плешь проел.

Кажется, лишь шорох справа от них послышался, и знакомый голос с нотками сарказма обозначил присутствие начальства.

— Уж не меня ли обсуждаете, товарищи командиры?

Карпенко хмыкнул, поднялся в полный рост, надо признать, совсем не малый. В потемках козырнул ладонью, ответил, ничуть не смущаясь:

— Вас, товарищ майор! Пока время есть, кости перемываем.

— Шутник. Времени мало. Его совсем нет. Видишь, над травой туман поднимается…

— Самое оно!

— Немцы тоже так думают. Не дураки.

В это время разведчики, наряженные в поиск, в полемику к начальству не набивались. Кто расслабился, курил лежа на спине в проходе, кто с интересом осматривал окрестности места работы, изредка лениво перекидываясь ничего не значащими отдельными фразами с коллегой. Во всем окружающем ощущалось тревожное напряжение. Все, как перед бурей, затаилось, замерло.

— Ну, что? Осмотримся и в путь? — предложил Карпенко.

— Сейчас доклады из взводов от моих наблюдателей поступят, — сообщил старший лейтенант. — Они, почитай, с обеда за немчурой на нашем участке присматривают.

— Ну и как общие выводы? — спросил начальник разведки полка.

— А что выводить? Завтра наступление. Пока все как обычно было. Особо нас не допекали. В основном соседей пулеметами тревожили.

— С какой стороны?

— С обеих.

— А тебя, значит, игнорировали.

— Ну!

— Не нукай, не запряг! — покосившись на разведчика, подытожил майор. — Мотай на ус, младший лейтенант. Была бы возможность, приказал место перехода сменить. Эх! Только сам знаешь…

— Знаю, товарищ майор. Из дивизии жмут, а их кто повыше напрягают. Все будет хорошо. — Обернулся. — Бойцы, готовы?

— Готовы, товарищ младший лейтенант, — за всех ответил сержант Леснин, но по физиономии видно, что чего-то ждет, как, кстати, и остальной личный состав.

— Ну, что?..

— Рано! — не оборачиваясь, все еще пялясь в ночь, решил Илищук. — Еще минут двадцать выждем. Если уж туман, то пусть все как следует затянет.

Ну что ж, подождут. Встал рядом с майором. Неясность обстановки нервирует. В душу помимо воли закрадывалась тревога. Задал вопрос ротному:

— Федь, а с чего решил с утра наступать, приказ был?

— Пока нет, но очень может быть по всем признакам, что скоро поступит. Указание начальства мы уже частично выполнили, личный состав до восьми часов ужином накормили. Уйдете, так мы людей раньше времени спать уложим, дабы обеспечить всем девятичасовой сон. Подъем произвести в шесть утра назначено, а до семи раздать сытный завтрак…

— Командир, — в самое ухо пробасил протиснувшийся к Карпенко Волков.

Отодвинулся от бруствера, шагнул в сторону.

— Чего хотел, Коля?

— Тут к тебе пришли.

Даже в темноте смог разглядеть ухмылку на лице ефрейтора. Сразу понял, откуда ветром подуло. И это не в первый раз, его разведчики народ суеверный, то, как перед выходом с ним одна особа общается, как благословение всей группе принимали. Знал точно, что сейчас на душе у всех полегчает. Спросил:

— Где она?

— За изгибом траншеи дожидается.

Кивнул. Пошел, торопясь своим отсутствием не напрячь начальство.

А-ах!! Разведчик, понимаешь ли! Сразу за углом траншеи и мявкнуть не успел, как оказался в крепких объятиях девушки. Та жаркими губами в поцелуе присосалась к его губам. Краем глаз смог разглядеть, как, посмеиваясь от бурной сцены любви, отворачиваются солдаты, боясь помешать проводам за «языком» командира взвода разведки.

Она как чувствует, когда он за передовую уходит, всякий раз его провожает. Очередной раз удивляясь, как сладки губы у его любимой, тем не менее с силой и осторожностью освободился из объятий.

— Оксана!.. Люди смотрят! — не проговорил, прошипел на ухо.

— Ну и пусть смотрят. — Усмехнулась девушка. — Пусть знают, кто мой мужчина. Саша, заруби у себя на носу, я тебя выбрала и не отдам даже Маре! Ты только мой и больше ничей.

— Да знаю!

— Вот и хорошо!

— Мне в поиск выходить.

Попросила:

— Нагни голову.

Вздохнул. Каждый раз одно и то же! Нагнулся, чтоб дотянуться смогла. Девушка приложила ладонь ему на лоб, зашептала:

— Перунэ высокий, протяни свою длань над воином! Александр, сын своего славного рода встал на защиту земли своих предков. Твёрд и уверен он… — Проникновенным взглядом, подействовавшим на него даже в темноте, заглянула в глаза. — Путь твой правый. Защита твоя — сила духа предков-русколан. А дух предков поведёт тебя к славе. Символ рода твоего славен буди! Защити тебя священный Ратиборец, золотым щитом от сечи и пули, от пушечного ядра, от ножа и меча, от стрелы, от копья, от сабли, от любого мелкого и крупного оружия. Тело твоё крепко, как железный панцирь, сердце горячо и бесстрашно. Укреплён ты солнцем, месяцем, Родом-пращуром, никто того слова не снимет, тебя не возьмёт! Да будет так!..

Слова эти, кажется, он уже наизусть выучил. Молчал… Ладошка хлопнула по лбу.

— …Все! Теперь иди, любимый, и со щитом возвращайся.

Приник к губам, поцеловал. В отместку за издевательство над его натурой на прощание произнес:

— Со щитом не актуально, мне с немецким «языком» вернуться нужно. По-другому с меня начальство с живого не слезет.

— Все будет как должно…

Ночь полностью вступила в свои права, не стало слышно ни стрельбы, ни гула техники, ни голосов. Разведчики скользнули в темноту и сразу оказались на нейтралке. Александр шел пока головным и взял чуть в сторону, в направлении совсем темного пятна балки. Туман так себя и не оправдал, не лето на дворе, и потому выше полутора метров над землей так и не поднялся. Но и то хлеб, ползать не нужно! Вдруг на фоне темного гребня показалась цепочка согнутых фигур, по грудь скрытых в плавающей мгле тумана, спускавшихся по лысому склону в их направлении.

— Замри! Всем пригнуться! — обернувшись к Соловьеву, следующему за ним, тихо отдал распоряжение.

Им проще, они как раз в низине у самого подножия склона находятся. Туман, как одеяло, скрыл от чужих глаз. Немчура под гору идет.

— Волкова, Измайлова ко мне!

Разведчики бесшумно оказались рядом с командиром.

— Как с нами поравняются, Коля, «язык» за вами.

— Сделаем, командир.

— Приготовиться к бою.

Вскоре послышалась приглушенная немецкая речь. Вражеская группа тоже за «языком» шла. Немцам дали спуститься вниз.

— Огонь!

Та-та-та! Та-та-та!.. Б-бух!..

Группа захвата бросилась на фашистов. В скоротечном бою вражеских солдат как косой скосили. Двое попытались взбежать на склон. Куда там! От пули по открытой местности не сбежишь.

— Есть «язык», лейтенант!

— Уходим!

Словно разбуженные перестрелкой, фашисты открыли огонь из пулеметов, подсветили степь ракетами, а в ответ ударили наши, пытаясь прикрыть пространство перед своими окопами.

— Бегом! Влево принять!

Неслись как угорелые. Через какое-то время упали в бурьян, переводили дыхание. До траншей совсем недалеко осталось. Когда огонь несколько стих, Карпенко, набрав воздуха в легкие, прокричал:

— Эй, славяне! Не стрелять! Разведку пропусти!

Услышал:

— Прекратить стрелять!

И через короткое время, когда пулемет под боком смолк:

— Выходите! Ждем!

Разведгруппа выбралась назад в свои траншеи. Хорошо-то как!

— Ребята, закурить дайте!

— Потери есть?

— Нет потерь! Связь с третьей ротой второго батальона есть?

— На НП пройди. Есть там связь…

Вскоре начальник разведки Илищук появился в траншее боевого охранения, допросил пленного. Коллега Карпенко, унтер-офицер Крик, начал отвечать на задаваемые вопросы…

— Карпенко, уводи своих.

— Есть!

— Капитан, обеспечь сопровождение. Пленного нужно в штаб дивизии доставить. Срочно!

* * *

Вот уже вторая неделя минула, с тех пор как он «гостит» в доме Олега. В себя пришел, раны зажили. На ум все чаще мысль приходила, что пора бы ему уходить. Хотя дальнейшие действия представлял смутно. Извечный вопрос «что делать?» встал в полный рост. Спросить хозяина даже не собирался, а сам Олег на этот счет давать советы не спешил. Здесь на хуторе войны не ощущалось, но душу саднило, страна воюет, а он… Уже понял, некоторым образом дед проводит над ним этакий психологический тренинг.

Каретников про себя усмехнулся.

— Дед Олег, ты прямо большевистский агитатор, комиссар.

— Тьфу на тебя, недоросль! Я в свое время с комиссарами воевал.

— Правда, что ли? И где?

— У генерала Шкуро служил.

— Ух ты! Может, и Кочубея живым видел?

— Ваньку-то? Знал его. Не из наших он, из голоштанных казаков. Хотя смелым был и дураком никогда не был.

— А по другую сторону как оказался?

— Это почему с белыми не ушел?

— Да.

— Ну, Михаил! Я ведь тоже человек. Да-да! Не смотри так. После Великой войны малость закрутился. Знаешь, когда из окопов да к родным очагам народ потянуло… Потом революции, мятежи. А понял, что не ту сторону держу, отчетливо понял, когда Георг Пятый, который король английский, нашего Николая с семейством принять не захотел. Я сучье племя — волхвов из твоего времени — понимаю. Англосаксы нам врагами были, есть и будут во все времена. Кто обольщается обратным, дурак. Никогда мы в мире жить не сможем. Мы разные… Ну вот и ушел к красным. А еще… как я без своей земли жил бы?

Сидели на дворе, вели неспешный разговор о жизни. Похвалил Сирийца.

— Я о тебе знаю, может быть, больше, чем ты сам. И сюда загремел не без моей помощи, а мог бы «выпасть» с вероятностью, куда карта ляжет. Цени!

Михаил со вздохом ответил:

— Ценю. В самую жопу попал. Можно хотя бы за год перед войной…

— Нельзя. Я тоже не всемогущ. Тем более там, наверху, — потыкал указательным пальцем в сторону неба, — уже приметили мой интерес к тебе. Особливо когда Константина, деда твоего, не стало. Пришлось тихариться и выдергивать изгоя куда смог, а временных щелей всего две-то и было. Эта и в 1724 год. Ты бы сам какую выбрал?

— Эту.

— Ну вот я так и подумал. Твой наставник боец сильный и умелый, научил тебя главному, воспринимать ситуацию такой, какая она есть, и ты после общения с ним мгновенно приспосабливаешься к этой ситуации. Заранее знаешь, что делать, и это дает тебе необходимую скорость. Приспособился бы и к петровскому правлению, тем более в двадцать четвертом году царь Академию наук открыл, университет и даже о гимназии позаботился.

— Ну его нафиг! Уж лучше с немцем воевать. Тем более мыслишка проскочила, хочу воплотить…

— Избавь от подробностей, твой урок, сам его и решай. Мне с тобой лишь знакомство свести надо было, общую картину нарисовать, ну и… подарок вручить.

— Что за подарок?

— Перед уходом узнаешь.

— Так я завтра…

— Вот завтра и узнаешь. Тьфу т-ты! Отвлек от разговора. Так вот, твой Сириец вкладывал в тебя не только физические навыки, от простого к сложному вел. Бой ведь это не набор стоек и ударов, а система выживания. Идет война, страшная война. Науку наставника перенеси на повседневность бытия. Отбрось мораль, у русколан мораль умещалась только в понятии защиты своей земли. Выбрось прочь понятия: нельзя бить первым, нельзя бить в спину. Ради дела можно всё! Импровизируй. Импровизация это средство для победы. И главное — никаких правил, никакого ограничения. Правило всего лишь одно — победить и выжить. Слышал когда-нибудь о ратоборцах?

— Что-то читал когда-то.

— Чита-ал! Это люди, побеждающие не врагов, а вражду. Они не выигрывают войн, они их прекращают. Вот ты, когда стал Бусовым боярином, не удосужился вопросом, почему в других боярских родах каждый рожденный ребенок мужеска полу становится перевертышем, а в нашем роду только тот, кто ряд соответствующих признаков имеет?

— Прости, Олег. Подобного даже в голову не приходило. Все некогда было, все торопился куда-то! Теперь-то хотелось бы узнать, чего ж мы так ущербны и малочисленны.

— Дурак ты, братец! Нашим родом только гордиться можно.

— Ага, мы особенные какие!

— Да, особенные. Ратоборцы и знахари. Потому ты и изгоем стал.

— Ну уж знахарь из меня никакой!..

— Пока.

— Х-ха!..

— Понял тебя. Так знай же, знахарь не врач. Знахарь — знающий Хару. Ага! Ты же сам с усам! Дедовы записи тырить это мы можем, а на остальное времени жалко было. Науку халявно познавать решил… — Раздухарившись, быстро взял себя в руки, успокоился. — Н-да! Придет время, если живым будешь и ко мне вернешься, научу тебя с Родом беседу вести, входить в состояние сознания, при котором воин может управлять временем и пространством, влиять с помощью внушения на других людей, если потребуется, в лихое время прикрыться Золотым Щитом, обезопасив себя от любых атак, а при надобности — наносить противнику мощные удары. Нет, ты пока что не знахарь и даже не подмастерье. Извини, и близко на него не тянешь. Нахватался по верхам всего помаленьку и выплываешь, как можешь, а жизнь тебя то в омут затянет, то на поверхность выбросит, вот так и барахтаешься. Только ведь снова торопишься, потому учить тебя нечему. Времени нет. Когда сам объявишься, вот тогда и разговор будет. Идем снедать…

Только в дом вошли, Олег с порога кликнул:

— Белава!

— Здесь я!

Выпорхнула в проход горницы.

— Снадобье готово, ученица?

— Приготовила.

— Не перепутала ничего?

— Все, как учил.

— Неси.

Подтолкнул Михаила в спину.

— На лавку присядь.

Уселся напротив, дождался, пока девочка поднесет стакан с темной, пряно пахнущей жидкостью в нем. Взяв в руку, поднес к глазам, принюхался. Кивнул, похвалив помощницу:

— Молодец! Оно.

Передал питье Каретникову, приказал:

— Пей!

Михаил, взяв у него стакан, с опаской принюхался к питью. Употреблять жидкость внутрь категорически не хотелось. Кто знает, что там намешано? А еще взгляд девчонки выражал неподдельный интерес к происходящему. Так наверняка смотрят на лабораторных мышей при проведении опытов. С чего это? Помотал головой.

— Так ведь обедать хотели?

— Пей! Залпом! Потом пообедаем.

А-а! Была не была! Не отравят! Набрал в легкие воздуха побольше, через силу залпом влил в себя напиток. Горький, полынью пахнет и еще чем-то непонятным и противным. Бр-р-р! Скривился. Отравили бы, все легче было. Ё-ё-о-о! В голову дало! Просветлело в мозгах, а зрение четче стало, красочнее. Услыхал требование деда:

— Аршин верни.

Ага! Понял. Попытался вернуть стакан, но пустая стекляшка выпала из безвольной руки. Каретников как сидел, так и завалился на топчан. Ни рукой, ни ногой не двинуть. Тело как бревно, но слух отменный.

— Так, на живот его положим. Белава, ты рубаху с него сымай, а я за инструментом схожу.

— Деда, а ему не больно?

— С чего бы это? Снадобье безобидно, да и нам спокойно дело сделать позволит. Оно надо, вопросы выслушивать? «Да зачем?», «Да почему?», «Хочу!», «Не хочу!» Тьфу! А так, хошь не хошь, а получай что должен. Сымай говорю! Я щас!

Это обед такой! Даже зубами скрипеть не получалось. Древний маразматик и молоденькая ведьмочка, подсунув к лавке табурет и разложив на нем открытый чемоданчик с чем-то, чего он разглядеть не мог, изгалялись на его спине. Что происходило, он понять не мог — вообще не чувствовал тела. Лежал и только слушал наставления дедом Белавы.

— Наш мир безбрежен и насквозь магичен. Только дурак этого не заметит и не воспримет. Ну это его и беда и счастье. Мы живем на земле, завещанной нам предками, и обязаны ее оберегать, заботиться о ней. Мы русские. Хе-хе! Заметила, что даже люди других национальностей, но исконно проживающие здесь, для чужаков все едино позиционируются русскими. А почему?

— Не знаю, деда.

— А потому, что Русь! Культура компактно-общинного проживания и хозяйственной деятельности, а также сама Восточно-Европейская равнина — это те факторы, под воздействием которых родился изначальный русский характер, так сказать русский дух. Да вот наши дни возьми. Будь ты хоть чукчей, но для пришедших к нам с войной немцев — ты все едино русский. Поняла? Ага! А вот здесь мы черточку чуть правее нарисуем…

— Дед Олег, это ведь след от пули такой?

— От пули…

— Так, может, рисунок чуть сдвинуть?

— Цыть! Малявка! Нельзя. У него именно на сём месте клеймо изгоя стояло, пуля прямо в центр и клюнула. Нам птичку ка-ак раз на клеймо нанести необходимо. Никак иначе.

— Поняла.

Каретников даже не сопел, дышал ровно. Слушал и молчал, молчал и слушал. Не почувствовал даже то, как изо рта стекает нитка слюны. Мыслить он мог, но в данный момент его мысли ничего не стоят. А дед все вещал:

— В эпохи катастроф и военных поражений, когда поток жизненных неурядиц смывает с душ людей всю наносную грязь этических норм коллективного элитаризма, большему или меньшему количеству людей удаётся войти в русский дух, что влечет соответствующие последствия для тех, кто совершает агрессию против нас…

— Дедушка, а что такое э-элита-аризм?

— Н-да! Прости, занесло… Элитаризм… гм, разделение общества на элиту и массу. Тьфу т-ты, нелегкая… На правителей и чернь.

— А папа говорит, что при коммунизме…

— Забудь про то, что папа говорит. Деда слушай. Я жизнь долгую прожил.

Каретников мысленно смеялся, если в его положении это состояние в мозгах можно назвать смехом, скорее мысленным сарказмом. Жизнь, говоришь, прожил?.. Маразматик хренов! Нашел кому и о чем разглагольствовать! Да еще таким высокопарным слогом. Хотя-а… в детский мозг можно вкладывать все что угодно.

— Так вот, в старые времена русколаны путем совершенствования личной энергии, мужества, самодисциплины развивали в себе качества личности, которые позволяли осуществлять то, что можно назвать управлением временем и пространством. Они входили в состояние сознания, позволяющее видеть окружающее с разной скоростью. В этом состоянии человек видит полет стрелы словно в замедленном фильме и играючи ловит ее рукой… Вот и все, рисунок готов… Теперь его тушью набьем и силой напитаем. Отдохнем. Ты мне пока квасу принеси.

— Я сейчас.

— Не торопись.

Остались вдвоем. Дед приподнял Каретникову голову, заглянул в глаза. Видно сарказм в них увидел или мысли прочитал. Хмыкнул.

— Что, про свидетелей боевой волшбы подумал? Так тут все просто. Те, кто погиб, свидетельствовать не могли. Те, кто успешно драпанул, забыв себя и всё в непонятном ужасе, не могли разсказать ничего вразумительного, но свидетельствовали об ужасном разгроме и выдумывали причины для его объяснения в меру способностей своей фантазии. И унаследованная от них на уровне эмоций боязнь русских именно как военной силы, которая непобедима и якобы может быть агрессивна, жива доныне почти у всех народов — потомков соседей лесной Руси и у их соседей. Они убеждены по предубеждению в какой-то особенной и ужасной агрессивности русских, хотя сказать ничего конкретно о сути этой агрессивности и сути её ужасности не могут, а реальная история знает больше примеров их собственной агрессивности в отношении Руси и России, которую они подают «под соусом» превентивности и «профилактирования». А русские забавы, хоть тот же кулачный бой стенка на стенку и шутки на грани злодейства — непонятны, неприятны, желания поучаствовать в них не вызывают и потому пугают, что выражается во фразах типа «эти сумасшедшие русские». Да ты и сам о таком к нам отношении знаешь.

Прав старый. Все именно так.

— Ладно. Лежи, отдыхай, пока возможность такая есть…

— Деда, вот квас, пей!

— Спасибо, внучка.

Попив кваса, старый перец продолжил начатое дело, на какое-то время смолкнув, лишь что-то мурлыкал себе под нос. Потом с удовлетворением в голосе сообщил:

— Вот и набили татуировку. — Поинтересовался у «сообщницы»: — Как, нравится, Белава?

— Не очень. Когда просто рисунок был, нравилось.

— Это потому, что чуть припухло. А мы самогоном протрем. Неси.

Ну, что он там еще задумал?

— Ой! — воскликнула Белла.

— Нишкни! Так надо.

Олег кончиком ножа по кругу неглубоким надрезом обвел татуировку, добился выступивших капелек крови на коже Михаила. Надрезав свой указательный палец, смешивая кровь с кровью потомка, пальцем обвел круг. Накрыл рукой затылок молодого.

Каретников только теперь почувствовал покалывание в районе правой лопатки.

«Гад! Ты что там делаешь? Не ровен час своей лапенью инфекцию в рану внесешь. Знахарь доморощенный!»

Услышал проникновенный голос старого:

— Именем Света, именем Рода, именем силы его! Перун насылает благость на призывавших её. Силу и славу, твердость и ярость, даждь нам Перун в бою. Громом явленный, будь вдохновенным, волю яви свою. Именем Бога Седого Сварога Фениксу силу обновиться даждь. Силою Огня Небесного, Силою Огня меж Небом и Земью, Силою Огня Земного заклинаю! Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди!

Глубокий вздох.

— Все! Спи, сынок. Утро вечера мудренее.

Каретников отрубился…

* * *

Наступление войск левого крыла Юго-Западного фронта поставило в очень тяжелое положение войска Паулюса на красноградском направлении. Контрудар немецких танков в районе Волчанска, длившийся до вечера, принес лишь небольшой территориальный успех.

Утром 15 мая обстановка для советских войск начала осложняться. В район Заборовка, Бочковка, Черемушное из-под Белгорода стали прибывать передовые части 168-й пехотной дивизии, с ходу контратаковавшие позиции русских в направлении Муромы. Почти одновременно 3-я и 23-я немецкие танковые дивизии и до трех полков пехоты нанесли удар в северо-восточном направлении. Из района Борщевая, Черкасские Тишки до восьмидесяти танков и пехота атаковали позиции в Петровском и продвинулись на пять километров к востоку от этого села. Еще одна группа в составе нескольких батальонов и сорока танков двинулась из окрестностей деревни Непокрытая в направлении на Терновую, стремясь вклиниться в стык 28-й и 38-й армий…

Пытаясь добиться успеха, на позиции дивизии противник бросил новые танковые части. Более восьмидесяти вражеских машин и до батальона пехоты вышли во фланг их стрелкового полка. Над окопами, не так давно проштурмованными авиацией, из разных мест разнесся возглас:

— Танки-и!..

И тут же его прервал приказ:

— Приготовиться к отражению атаки!

Артиллеристы стояли за позициями третьего батальона. Им пришлось спешно менять направление стрельбы, подворачивая орудия в сторону образовавшейся проблемы. Командир дивизиона Куцый подал команду, и батареи открыли огонь. Орудийная канонада внесла и свою лепту во всеобщую какофонию боя. Вражеские танкисты ответили стрельбой из пушек и пулеметов. Противостояние двух смертоносных наковален перевалило апогей. Многие танки уже горели, уцелевшие упорно продвигались вперед и вскоре приблизились настолько, что боевые порядки артиллеристов стали поражать осколки от снарядов своих же гаубичных батарей, бивших по врагу с закрытых позиций. Один из снарядов угодил в ящики с боеприпасами.

Гу-гугух!

Орудийную прислугу разметало, превратив само орудие в груду металла. А наводчики соседних орудий, не отрываясь от панорамы, посылали снаряд за снарядом в борта вражеских машин.

Кр-рак!

Тонны брони обрушились сверху, под гусеницами смялась пушка с телами солдат из артиллерийского расчета.

Б-бух!

Не ясно как, но под днищем фашистской «тройки» взорвалась граната, будто мстя за погибших. Из щелей танка повалил дым.

Б-бумс!

Взорвался боекомплект, вырвав и отбросив танковую башню далеко в сторону. Вроде бы отбились. Перед их позициями навсегда замерли двадцать девять исковерканных, сожженных танков. Но не тут-то было, на огневых позициях роты Сташкова, на рубеже перед остатками дивизиона, рвались вражеские снаряды. Комья земли и осколки летели во все стороны, буквально засыпая бойцов. Да есть ли кто живой здесь?

Есть! Среди сплошного грохота разрывов, свиста снарядов и пуль наблюдатели взахлеб доложили:

— Тащ старший лейтенант, пехота близко!

Выглянул за бруствер. Противник примерным числом до полутора рот упорно рвался вперед к его окопам. А еще танки! В лобовую ползут, поддерживая пехотинцев огнем и маневром. Скомандовал:

— Рота, к бою! Пулеметчикам, отсекай пехоту!

Та-та-та! Та-та-та!.. Б-бух!

Стараясь перекричать шум боя, позвал связист:

— Командир, к телефону!

Метнулся в блиндаж.

— Слушаю, пятый!

— Сташков, с позиций не отходить!.. — Это комбат.

— Понял вас! Держимся!

— Полк находится в круговой обороне. За тылами приглядывай. Над нашими боевыми порядками пролетело девять немецких транспортных самолетов, выбросили в окрестностях штаба парашютный десант, по докладам численностью до трехсот человек. Так что смотри там…

— Понял.

— Конец связи.

С ревом и лязгом танки двигались к позиции роты. Когда они приблизились на расстояние пары сотен метров, из-за спины бойцов батарейцы открыли огонь. Запылали четыре вражеские машины. Не считаясь с потерями, танки противника рвались напролом. В клубах пыли и черного дыма гибли сраженные осколками снарядов советские люди. В ход пошли гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Дымом затянуло траншеи, а в этих траншеях вовсю шла рукопашная схватка.

В тылу тоже не все слава богу было…

— Возду-ух!

Как гром среди ясного неба прозвучало оповещение об опасности с неба. Штаб полка расположился в глубине обороны основных подразделений, приткнувшись к окраине балки. Тут и речка под боком, но в основном степь, пролегавшая между двумя населенными пунктами, строения которых можно отлично видеть с высоты кургана. Немецкие самолеты миновали передовую и тут же клюнули вниз, снизившись до высоты в двести метров.

— Сейчас бомбить начнут!

— Приготовиться к отражению атаки!

Бойцы задвигались, готовясь встретить врагов. Смертники. Им по положению укрываться от штурмовки не положено, право имеют отражать воздушный налет и… умереть, если на судьбе так написано. Две зенитки, куцая защита от десятка фашистских ястребов.

— Не. Это транспортники. Товарищ лейтенант, в сорок первом на нас таким макаром десант сбросили. Так еле отбились.

— Огонь!

Дудух-дудух-дудух!

Окрысились, в два ствола стреляя.

Ш-шух-ш-шух-ш-шух!

Снаряды авиационных пушек строчками вырывали землю, шматуя ее с корнями травы, а кроме того, пронизывая живую людскую плоть. Транспортные «юнкерсы» подлетали с прикрытием истребителей. Наши-то соколята где?

Синь неба расцветилась белизной парашютов.

— Смотри, ящики на парашютах бросают! Мины?

Начальник штаба на ногах, побежал, кричит, будто без ножа его режут:

— Комендантский взвод, взвод разведки, работники штаба и служб, занимать оборону согласно…

Тух-тух-тух!.. Ш-шух-ш-шух-ш-шух!

Все! Нет больше среди живых майора Сырцова…

Та-та-та! Тах! Тах!..

Все кто мог, включая поваров, медиков, хромых, косых… вооружились и стреляли в белый свет как в копейку.

В момент сброса парашютисты имели при себе только личное оружие. Групповое сбрасывалось отдельно в специально приспособленных для этого деревянных и металлических контейнерах.

Пытаясь сократить время выполнения заданий, сам сброс десанта производился у самой земли, поэтому нужно было действовать с исключительной быстротой. Во время боев в Голландии и Бельгии немецкие парашютисты несколько раз прибегали к тактическому приему, впоследствии названному «охватом сверху». Парашютные войска сбрасывались непосредственно в районы действующих частей противника, что было рассчитано на дезорганизацию его рядов. Вот и здесь командование немецкой армии упор сделало на знакомую тактику боя с «ударом в спину», а в дальнейшем прорыв обороны и расширение плацдарма.

Большинство немцев опустилось плотной массой прямо на штабные позиции. Это лишало наших бойцов возможности вести огонь, на что, очевидно, и рассчитывали немцы. Огонь со стороны десантников велся пока слабый, но…

Приподнявшись, Карпенко подал команду:

— Всем огонь по ящикам! Не подпускать к ним фрицев! Комендачи! Разведка! В штыки! Атакуем! — Поднявшись на ноги, бросился вперед. — Ур-ра-а!

Немедленно грянул дружный винтовочный залп, открыли огонь наши ручные пулеметы. Фашистские парашютисты, успевшие приземлиться, заметались в панике, стали беспорядочно отстреливаться из автоматов.

— Ур-ра-а! — поддержали бойцы.

— Пленных не бра-ать!

Может, и правильно. Чтоб неповадно было!

Часть парашютистов все-таки сумела подобраться к контейнерам, попыталась окопаться и оборудовать огневые позиции для минометов. Не учли фашисты одного: отличным русским штыком наш боец разит врага не менее искусно, чем пулей. На десант обрушились бойцы подразделений и в яростной штыковой атаке истребляли немцев, а там и резерв подтянулся, с танками и кавалерийским эскадроном…

А батальоны огня не просили. Не у кого просить. Грохот, свист. Молоденький лейтенант руками сжимает контуженую голову. В рот и нос пыль набилась, а воды нет. Немилосердно палит солнце. Такое ощущение, что нагревшийся воздух вздрагивает.

У Даны уже в глазах рябит, настрелялась, кажется, на всю жизнь. У нее всего три патрона осталось. Сползла вниз, сжалась в комок, испугалась того, что тело на лоскуты порубят. А как не испугаться, когда видишь, что перед тобой ложатся смертоносные очереди из танкового курсового пулемета, и они все ближе и ближе. Невольно хочется в этот момент стать невидимкой, втиснуть себя в маленькую щель, в душу начинает заползать липкий страх. Леденящий сердце образ богини смерти с протянутой чашей горького напитка витает где-то рядом.

Рев танковых двигателей и пальба с обеих сторон нарушались звуками перестрелки. С собой справилась, поднявшись, выглянула за бруствер. За танками в атаку шла пехота. Даже не так. Гитлеровцы передвигались перебежками. Гады! Страшные, откормленные, умеющие воевать. Они стреляли, и их пули иногда попадали в живые цели. Пули ложились левее ее позиции метрах в десяти. Зыркнула вправо-влево от себя. Мрак! По обеим сторонам одни убитые и раненые. Это осколочные снаряды собрали скорбную жатву. В безветрии жаркого дня черный маслянистый дым из подбитой немецкой «тройки», громадой бесполезного металла нависшей над траншеей, маскировал ее. «Тройка» не дала осколкам посечь и ее тушку, жаром пыхала, смердела, но приняла на броню весь металл, предназначенный Дане.

До отделения немцев бежало прямо к ней. Винтовку не тронула. Близко. Скорей всего, эти хитрецы тоже хотели использовать дым для маскировки. Всех сразу не перестрелять, сама виновата, раньше пошевеливаться надо было. Голову высунуть боялась. Дура!

Расстояние сокращалось быстро. Из трофейной сумки достала две наступательные гранаты, решила, как под самым бруствером окажутся, их и использует. А еще танк. Он позади этих шустриков едет. Ну и пусть будет, как будет! Еще метров на десять подпустит и… Погорюет Сашка и забудет…

Напряженное ожидание нарушил стрекот пулеметной очереди. Рядом. Совсем от нее под боком.

Ду-ду-ду-ду!

Из «дегтярева» стреляет, но хитрецов не углядел. Дымно!

Откуда-то из глубины позиций сразу двое красноармейцев выдвинулись в ее сторону из-за изгиба хода сообщения. Ближайший к ней высунулся к брустверу, осмотрелся и тут же ничком плюхнулся в пожухший от прошедшего жара ежик серой травы. Взяв автомат на изготовку, перекатом ушел влево.

Тадах-тадах-тадах! Тадах…

Двое из отделения упали, скошенные короткими очередями, остальные порскнули в стороны и залегли. Открыли огонь и снова поднялись. А тут и танк поддержал пехоту.

Б-бумс!

В эмбрион свернулась.

Г-гух!

Комья земли и облака пыли прикрыли траншею. Перелет! Подскочила. Глазами повела. Немцы совсем рядом. Срывая чеку, одну за другой забросила гранаты за бруствер. Сунулась вниз, на самое дно окопа, руками прикрыв голову.

Гух! Гух!

Глянуть! Нормально. Судя по выкрикам, немцы бранью выражают свое возмущение. Она их все же достала. Не всех, но достала.

— Живой? — отозвался сосед.

— Да!

— Ловко ты их!

Не узнал. А может, и не знал. Выглянул.

— Ё-о-о!

Сунулся вниз.

— Что там?

— Танк! Тикаем, сейчас окоп распашет.

— У меня граната есть…

— В сторону… В сторону отползаем! За ним пехота… — Окликнул кого-то: — Боря, живой?

— Здесь я!

— Давай сюда! Живей!

Дана, подтаскивая за собой винтовку, практически на карачках уползала в сторону. Рев мотора и смрадный выхлоп над головой заставили сжаться в комок. Услышала:

— М-мать честная!

Железная каракатица, полосуя траками сухую землю, перебралась через окоп. Понимая, что в таких условиях не сможет забросить гранату на танковую корму, РПГ-40 кинула под танковое днище.

— Бойся!

Упала, вжалась в землю окопа.

Б-бух!

Показалось, что всю ее подбросило кверху. Содрогнувшийся грунт ссыпался на голову, на одежду. Вроде цела. Но ничего не закончилось. Танк встал — траки перебило. В окопы сунулись фашисты.

Хорошо заточенным лезвием саперной лопатки легко перерезала горло спрыгнувшему в окоп автоматчику. Его телом прикрылась как щитом. Мелкая, верткая, она отбросила мертвого фрица на его сослуживца, попытавшегося воспользоваться винтовкой с примкнутым штыком. Тесно, не развернуться. От всей души приложилась шанцевым инструментом, надвое развалив череп немцу. Поворот. Сильным тычком в живот очередному противнику сделала харакири. Ее удары сыпались с места, на выпаде, в движении. Все тело в движении! Рядом свои дерутся, матерятся несусветно, понимая, что, скорей всего, последний бой принимают. Руки по локоть в крови, скользят, только петля не дает лопатке выскользнуть из руки в бою.

— Н-на!

— Teufelsweib!

— С-суки!

Траектории ударов лопаткой те же, что и для ножа. Укол прямо-вперед. Отскок. Спина въезжает в стену окопа. Отвлеклась на миг. Приклад лишь вскользь оцарапал висок. Повезло! Диагональный удар сверху вниз и тут же рассекающий в горизонтальной плоскости.

— Н-на!

Достала!

— Teufelin!

Под ногами месиво, а сверху напирают.

Тах-тах-тадах! Та-та-та!..

Наши подоспели. Отбросили пехотинцев. Кто смог, из окопов выбрался. Никто не стреляет. Тишина на мозг давит. Дана, шатаясь, выбралась из окопов, попросила солдат, копошившихся внизу у трупов:

— Ребята, винтовку мою разыщите. Только осторожно, может, оптика цела…

Бой на позициях батальона длился больше двух часов. Потеряв тринадцать танков и живую силу, противник вынужден был отступить…

— Вот ты где! Зачем так рискуешь? Твое дело фрицев стрелять, а не в окопе в рукопашной участвовать, — возмутился Ломов.

— Что-то хотел, товарищ лейтенант? — невозмутимо ответила взводному, в расположении которого застал ее бой. Состояние лености, ничего неохота. Отходняк. Сейчас бы полежать где, да чтоб ни одна сволочь не трогала.

— Я, нет. Ротный узнал, что у нас здесь снайпер, хочет видеть. Эх! Потери большие. Ладно.

— Идти-то куда?

Указывая, махнул рукой.

— В ту сторону. Он во взводе Остожко сейчас.

Кивнула, поднявшись на ноги, по ходу сообщения ушла, куда указали.

— Товарищ старший лейтенант, — приложила ладонь к пилотке, хотя винтовка в положении «на ремень» висела на левом плече, — красноармеец Квитко. Вы хотели меня видеть.

Усталый, потухший взгляд командира сфокусировался на красноармейце, сунувшемся под руку. Внешний вид еще тот, но… после боя они все непотребно выглядят. Отогнали супостата и то хорошо. А еще хорошо, что после такого он все еще жив и даже не ранен. Присмотрелся. Та-ак!

— Это у меня никак сама «Смерть с косой» на позициях объявилась? Я думал, из снайперов кто другой будет.

Разозлилась. Про свое прозвище у солдат на языках узнала недавно. Дане, конечно, на это наплевать, но валькирии зазорно так именоваться… Так то валькирии, а она сейчас кто? Вот то-то и оно! Пусть. Пронзительным взглядом, в котором и тупой прочитает апломб к собеседнику, предложила:

— Извините, товарищ старший лейтенант, тогда я другим снайперам скажу, чтоб к вам подошли, а мне в штаб уходить пора и так у вас задержалась.

Развернулась, готовая уйти от придурка.

— Обиделась? Стой! Я же не со зла! Правда, нужна очень.

О! Как заговорил! Видно подперло, действительно нужен снайпер.

— Слушаю вас, товарищ старший лейтенант.

— Что так официально? Меня Виктором звать.

Да он клинья подбивает! Смотри-ка как глаза заблестели, а ведь только что потухшими были. Ходока видно издалека.

— Так что вы от меня хотите?

Махнул рукой.

— Ладно. Пошли.

Привел. Высунувшись на бруствер, подал руку, приглашая последовать его примеру. В нейтралке после недавнего боя относительное затишье. Воспользовалась приглашением, прилегла рядом, уложив винтовку сбоку от себя.

— Видишь? Напротив роты дзот. В нем крупнокалиберный пулемет, и он нам очень мешает. А если завтра прикажут в атаку идти, вся рота здесь ляжет. Так просто в амбразуру не попасть, разве что прямым орудийным выстрелом, да и то вряд ли. Возьмешься?

Прильнула к прицелу, чудом не разбившемуся во время рукопашной. Наблюдала. Расстояние до дзота метров четыреста. Сам дзот — бревенчатое сооружение, защищенное толстым слоем земли. За пулеметом никого не было. Тоже отдыхают? Скорей всего. Согласилась:

— Товарищ старший лейтенант, если просто застрелить пулеметчика, найдут другого. Тут нужно именно во время атаки стрелять. Застрелю одного, на его место встанет второй номер, застрелю и его. Найдется кто третий, уничтожу и третьего, а там и наши в мертвую зону войдут и дзот захватят. Так пойдет?

— Отлично!

— Тогда отдохну, приведу себя в порядок и к вам. Подежурю.

День клонился к закату. Войскам фронта удалось сорвать встречное наступление противника. Главком подтвердил приказ: временно прекратить наступление, закрепиться на достигнутых рубежах для надежного обеспечения фланга ударной группировки.

Сведения, которые добывала разведка, свидетельствовали о том, что противник проявляет заметную активность в своем тылу перед правым крылом наступающего фронта. В армии поступило указание, подписанное Баграмяном: «Усилить действия войсковой разведки с тем, чтобы непрерывно иметь данные о частях противника, действующих на фронте. Добиться в каждые два-три дня захвата контрольных пленных на участке каждой стрелковой дивизии, особенно на важнейших направлениях: лозовском, красноармейском, славянском, ворошиловском, куйбышевском, ростовском…»

А Военный совет направления уже прямо потребовал от разведки фронта: «Вскрыть подготовительные мероприятия противника к возможному переходу в наступление и установить начало и характер перегруппировки войск противника перед фронтом».

Карпенко вместе с Илищуком вызвали в штаб дивизии. Добирались они ночью с оказией, на полуторке роты материального обеспечения, трясясь в пустом кузове. Начальник разведки полка невесело сделал предположение:

— Чую, начальство подляну подкинет. Пленных немцев не много, а такой дурик, какой вам в руки попался, у фашистов. Наверное, на всю их группировку единственным был, да и тот, рядовой…

Это он вспомнил недавний случай с немецким Сусаниным. Наступление — это во многих случаях отсутствие четкой линии фронта. Бывает, что мы берем населенный пункт, наступаем дальше, а туда снова входит вражеская часть, оставшаяся за спиной. Приходится разворачиваться, идти обратно, выбивать. Постоянно происходят стычки с мелкими и крупными группами противника. Тот крендель заблудился, прошел через лес на нашу территорию, мимо проспавшего его боевого охранения. Ночь, луну и звезды облаками затянуло. Немец со страху залез на дерево и начал плакать, кричать, призывая о помощи. И надо же такому случиться, весь этот концерт он устроил рядом с расположением взвода разведки. Часть ребят за «языком» в поиск ушла, а тут пожалте, нате вам и ходить никуда не надо. Ну и сняли товарища с дерева, весь полк валялся от смеха.

— Наверняка жирного «языка» притащить потребуют.

— Дело наше такое. — Не слишком расстроился взводный. — Скажут, будем добывать.

Майор косо глянул в темноту в сторону подчиненного. Молодой, кровь играет. Уж сколько за войну крови насмотрелся, а воюет, будто играет. Не наиграется никак. Но это, может, и хорошо, что такой. Будь он другим… Н-да! Пришлось бы в пехоту списать и на взвод кого нового подыскивать.

В штабе, своей мотаниной похожем на растревоженный муравейник, обоих прямо с порога да прямиком к командарму запихнули. Генерал со своей свитой штабников, несмотря на время суток, делом занимался, даже не сразу понял, кого перед ним представили и зачем. Объяснили.

— А-а! Разведчик! — особое внимание акцентировал на персоне младшего лейтенанта. Тут же приказал штабным: — Товарищи командиры, пятнадцатиминутный перекур. Прервемся. Начальнику разведки дивизии остаться.

Присесть не предложил, да и помещение к тому не располагало. Сразу быка за рога взял, обращаясь к тому, кто в ближайшие дни в его оркестре будет солировать первой скрипкой:

— Вся армия ведет наступление, а при наступлении важны глаза и уши, способные донести до мозга важную информацию. Придется тебе, младший лейтенант, не за «языком» идти, а в рейд по тылам противника. При этом обращаю внимание, что твоя группа не первой будет. По всему фронту немцы лютуют, четыре группы разведчиков сгинули, даже весточку подать не успели. Развединформации кот наплакал. Из людей своего взвода подберешь тех, кого посчитаешь нужным. Радиста тебе дадут. Выдвинешься в тыл немецких частей. Что от тебя требуется… Следить за подходом свежих резервов противника из глубины к линии фронта, установить районы сосредоточения этих резервов и вскрыть подготавливаемое противником направление главного контрудара. Следить за подвозом всех видов снабжения и особенно за поступлением артиллерии, танков. Это главное. Ну и, естественно, докладывать мне. Ясно?

— Так точно, товарищ генерал.

— Тогда всё. Все нюансы предстоящего рейда решишь с майором Кибальчичем и майором Илищуком.

— Есть!

— Тогда не задерживаю и… удачи тебе, лейтенант.

День на подготовку. В окопы передовой линии группа Карпенко вышла, когда совсем стемнело. В месте намеченного перехода их уже ждали командир батальона, ротный и начальник разведки полка.

— Ну как, готовы? — спросил взводного майор Илищук.

— Готовы.

— Саперы проход проделали. Сержант Мальцев проводит до колючки.

— Немцев не потревожили?

— Тихо все, но если заметят, сразу назад возвращайтесь, а то я тебя знаю. Постараешься на нейтралке отсидеться, а под утро…

— Товарищ майор, всего-то раз было.

— Так вот, чтоб не было. В случае огневого налета противника комбат минометами огонька подбросит, а Квитко ближнюю к вам пулеметную точку заткнет. Так что ноги в руки и бегом к своим окопам.

— Ясно. Что-то я самой Квитко не наблюдаю.

— Что, с симпатией своей не попрощался?

— Попрощался.

— Ну так и в голову не бери. На лежке она. Пора.

Карпенко, подтянувшись, прилег на бруствер, осматриваясь по смутно видимой округе. Немецких траншей не было видно. Их, как и наши траншеи, скрывали кусты, ополица и сгустившаяся темень. Правее, на стороне противника, будто чернота зависла, это опушка леса. Как только за фрицевские окопы переберутся, им именно туда попасть нужно. Лес хоть и небольшой, но скрыть на первое время сможет. Немцев в нем нет, потому как это большая балка, с оврагами, подъемами и ручьем.

Дах-дах-дах-дах!

Малиновые нити трассеров прорезали темноту по левую руку от места планируемого перехода. Не спит немец. Может, обождать? Оглянулся, посмотрел на своих.

Его разведчики молча стояли, закутанные в маскировочные халаты. Уже не сумерки, лиц не разглядишь. Коренастый, тот, что ближе всех к нему стоит, это старшина Крутиков. Сверчок, еще с довоенной поры немногословен и умен, любитель во всем порядок соблюдать, потому если не в поиске, ребят строит мама не горюй. Высокая, квадратная фигура — Чернобров, в прошлом краснофлотец с пограничной речной флотилии. Пулеметчик. Отличный пулеметчик, к тому же силач. «Языка» без видимых усилий может на себе десяток километров переть и не особо вспотеть. Проверено! Рядом хлипкая фигурка небольшого роста, лучший друг Черноброва, ефрейтор Скоморохов. Мелкий бес, этим все сказано. Дальше, младший лейтенант Пьяных… гм, переводчик. Его вместе с радистом, младшим сержантом Паничкиным, штаб в группу прислал. Посмотрим!.. Да. Всех кого выбрал, все парни добрые и разведчики умелые. Всего девять бойцов. С ним — десять.

— Пора! — подводя итог своим размышлениям, произнес Карпенко.

Разведчики зашевелились. Матушкин поправлял лямки увесистого вещмешка, Вовка Зайков потуже подтянул поясной ремень. Сам спустился к своим.

— Становись.

Встали в шеренгу.

— Попрыгали.

Глухой топот. Ничего не бренчит, не звенит, не клацает.

— Крутиков, первым пойдешь, за тобой Матушкин, я третий. За мной радист. Замыкающим — Чернобров.

— Пошли, ребята! — Моряк подсадил на бруствер старшину, который вскоре исчез в темноте. За ним потянулись остальные.

— Ни пуха ни пера вам, хлопчики, — пожелал поближе подошедший начальник разведки. — Ждем вестей.

— К черту! — в ответ услыхали едва различимый голос Скоморохова.

Все, ушли!

Разведчики тихо выбрались из траншеи. Сразу же за бруствером, как и со стороны своих, начинался степной участок, поросший бурьяном, ковылем и редким кустарником. Недавние бои сильно повлияли на природную составляющую всей местности. Подбитые танки, фашистские и свои, рытвины и воронки. Трупы не убраны с нейтральной полосы. В некоторых местах трава выгорела целой полосой. Где чуть пригнувшись, где припадая до самой земли, гуськом вслед за старшиной двигались разведчики, сосредоточенные, чутко прислушиваясь к каждому постороннему шороху, напряженно всматриваясь в таинственную, враждебную и одновременно спасительную темноту.

До немецких окопов совсем не много осталось. По кольям можно определить ряд колючей проволоки, вывесили ее фрицы в один кол, то есть один ряд пройти нужно.

— Пластуемся! — шепотом произнес младший лейтенант.

Теперь всем только ползком продвигаться надо. Замерли. Приминая локтями, грудью, животом жесткий ковыль, переваливаясь с боку на бок, к металлическим нитям с шипами поползли старшина Крутиков с Матушкиным. Дело привычное, подползти к препятствию, ножницами перекусить сталь, разведя концы в сторону, а верхний слой чуть приподнять, только чтоб проползти можно было. Главное, чтоб консервные банки не шелохнулись, иначе запросто прямо в упор нашпигуют свинцом. Чего эти фашисты нашего брата, разведчика, так не любят?.. А следом уже остальная группа подползает.

Только перебраться успели, когда совсем рядом, только чуть левее послышалась немецкая речь. Остановились.

— Не спят, заразы! — шепотом высказал общее мнение Скоморохов. — Погыркают на своем лающем языке, а потом через положенное время хлестанут очередью не целясь и снова галдят.

— А ну, цыть! Чего они? — пододвинувшись, спросил переводчика Александр.

— О потерях трепятся. Их рота больше чем наполовину уменьшилась. Второй соглашается, предполагает, что они оба в этих степях навечно остаться могут. Сетует, что не ранен.

— Идиот!

— Согласен, — так же шепотом ответил Пьяных.

Можно было бы прихватить немчуру, но «язык» не сейчас нужен. Успеется! Поостеречься нужно. Распорядился:

— Слева обходим.

Поползли. Посунулись. Еще с прошлого раза подметили, что в глубине немецких позиций после траншеи передовой оборона не сплошная, а построена из отдельных узлов. Перелезли ход сообщения меж двух таких точек. Тишина. Спят немцы. Они, как ни крути, а тоже к людскому семейству отношение имеют. Вымотались за день.

Вот и опушка лесная. Нырнули под сень деревьев. Теперь продвигаться вперед можно без особой опаски, только береженого… и Он бережет. Карпенко тормознул группу, накрылся плащ-палаткой с головой, развернул карту и посветил на нее фонариком, нужно свериться, определиться.

…Они шли к Харькову, получив задачу разведать обстановку и по возможности силы и средства противника. Шли, соблюдая высокий темп движения. Конечно, когда это было возможно. Хутора и деревни, городки и поселки. Балки и перелески, а еще степь. Вдоль линии фронта нужно прошмыгнуть в сторону севера. Так и вышли к поселку и сразу определили, что в населенном пункте находится штаб какого-то нового войскового соединения, не так давно прибывшего в эту местность…

До цели, которую обозначила авиаразведка, было не менее десяти-пятнадцати километров. То ли штаб группировки, то ли штаб большой части. Вот там «языка» предстоит брать и сведения из него вытаскивать. Это расстояние нужно было преодолеть в течение одной ночи.

— Старшина, Матушкин, выдвигаетесь вперед, мы следом. Направление строго на запад.

Не в мирное время по своей земле прогуливаются. Оказалось, что ночь не всем сон предоставила, немецкое командование перегруппировывало свои силы, поэтому по дорогам и направлениям шло кипучее движение в сторону переднего края. Гитлеровцы считают себя в полной безопасности, с защитными колпаками на фарах перемещают броню и пехоту на машинах. Но колонны не остановишь, не возьмешь, а стрелять станешь, считай, задание провалил.

Глазели со стороны, пропуская немцев.

— Танки! — изумленно послышалось от кого-то из разведчиков.

Ясно, что танки. Они шли правее шоссе, по которому проезжали машины. Длинная колонна. Стальные чудовища двигались размеренно и не спеша, все выползая и выползая из дрожащего, слегка подсвеченного пылевого облака, по немецкой педантичности строго соблюдая равнение и интервалы.

— Отходим в лес, — приказал взводный. — Паничкин, радио со штабом!..

Радиограмму, свидетельствующую об интенсивном передвижении вражеских войск на автомашинах и бронетехнике по дорогам в сторону Барвенково, вручили командиру дивизии. О сведениях разведки генерал отчитался командарму. Как выяснилось позднее, Паулюс, исчерпав свои резервы, решил снять войска с неатакованных участков обороны и бросить их в район Харькова и барвенковского плацдарма для отражения наступления советских войск.

А в ответ разведчикам пришло новое указание, двигаться в направлении Харькова. По вражеским тылам это совсем не просто, на маршруте сплошные укрепрайоны, движение частей, передвижные посты полевой жандармерии. Вот как та блоха, скакали от балки к лесу, от леса к речным зарослям, из зарослей в покинутые, до основания разгромленные и сожженные деревни. Спали урывками, питались как придется, но шли и информацию о противнике слали…

— Это не крупный поселок, а город, — сказал Александр старшине после недолгого изучения карты. — Город Змиев. Частей разных нашпиговано, словно изюма в булке. Район, можно сказать, перенаселен, сплошные поселки и деревни.

— Это я уже заметил, командир.

— Вот-вот, и заметь, нам мало что просочиться к Харькову нужно, так еще и контрольных «языков» почаще выщипывать и колоть.

От шоссе по оврагу километров на пять отошли. Дальше место открытое…

Передал бинокль из рук в руки подчиненному, мол, присмотрись.

— Придется пролежать здесь остаток дня до темноты. Обходить город считаю глупостью.

— Согласен. Ненароком нарвемся на кого-нибудь. Понаблюдаем за околицей, за шоссе и дорогами, которые к нему стекаются. Это ведь тоже входит в нашу задачу?

— Да.

— Командир, отпустишь за «языком»?

— Посмотрим. Распорядись, чтоб ребята отдохнули.

Подползший Савушкин, в разведвзводе вот в таких глубинных поисках выполнявший задачу штатного снайпера, тронул за рукав.

— Товарищ лейтенант, в поселке не немцы стоят. Форма другая.

— А кто?

— Может, румыны или венгры. Может, итальянцы.

— Ладно, посмотрим. Ты на пост иди, бди до смены.

— Есть.

Лежа на самой верхушке невысокого холма, Карпенко вскинул к глазам бинокль. На противоположной кромке степи, там, где начинались беленые домишки мазанок, во дворах толком ничего не рассмотреть. Где этот Савушкин тех румын углядел? Движение какое-то разглядеть можно, но… посмотрим.

Как раз сейчас лейтенант заметил поднявшиеся над степью клубы пыли. Новую дорогу наездили? Точно, определил он. А на карте ее нет. Из уличного прохода выехало несколько больших, крытых брезентом автомашин и, завернув, прямо по стерне помчались в сторону шоссейки.

— Пушки потащили! — уверенно высказал снова появившийся старшина.

— Ага! А вот танкетки необычные, раньше таких не видел. Может, действительно румыны штабом встали.

До самых сумерек пролежали разведчики перед Змиевом, наблюдая за поведением военных, считая машины, пушки и непонятных солдат. Определили, что в городе квартирует крупная воинская часть, а с темнотой в город ушли четверо…

Ночь прошла в сплошном беспокойстве. Уж утро наступило, а ребята все не появлялись. Тревога пропитала оставшихся бойцов. Что? Погибли? Попались? Когда градус накала ожидания скакнул выше предела, появились. Перешли степную полоску, отделявшую овраг от городских окраин.

Удачно сходили! Лица у всех продубленные, обветренные, серые, как следствие бессонной ночи и адского напряжения. Прежде всего старшина доложил о результатах поиска. Майора, офицера связи привели.

— Почему так долго?

— Не поверишь, командир! Там такой бардак, пока разобрались… Пока связные машины нашли. Не хотелось абы кого тащить.

А ведь действительно, в Змиеве не вермахт гнездо свил. Но и не румыны. Оказалось, с начала сорок второго года боевые соединения Венгерской армии были переформированы в дивизии. Первая 108-я легкая пехотная дивизия нового состава прибыла в Харьковскую область весной и вошла в 8-й армейский корпус вермахта. Вот штаб дивизии и расположился в городе Змиеве. На данный момент дивизия прикрывает левый фланг 8-го корпуса, удерживая рубеж обороны в районе сел Черкасский Бишкин — Нижний Бишкин — Верхний Бишкин, с опорным пунктом в селе Верхний Бишкин. Второй эшелон дивизии в составе 38-го полка находится в резерве корпуса, он-то вместе со штабом и занимает позиции у города Змиева и в самом городе. 12 мая полк был введен в бой у села Верхний Бишкин, что позволило удержать этот укрепленный пункт. К 14 мая 108-я дивизия понесла потери в личном составе — более пятидесяти процентов убитыми и ранеными. Уцелевшие части дивизии с 15 мая занимают рубежи обороны от Коропова хутора до села Тарановка.

* * *

В первой своей жизни то, чем занимался дед, и все, что с ним связано, вызывало у Михаила неподдельный интерес. Потом, конечно, перерос это, и всякие чудеса проходили как-то мимо, рядом с его жизнью, учебой, интересом к противоположному полу. Вторая жизнь сама по себе заставила окунуться в варево дедовой волшбы. Но опять не сложилось, иной дорогой пошел. Теперь вот, пройдя через время, пронизав его в физическом плане, столкнулся с еще одним умельцем. Проснулся среди ночи с ощущением, что за ним наблюдают. Руками-ногами пошевелил. Получилось. Уселся на лавке, свесив ноги на пол, прислушался. В темноте дед Олег храпит, в соседней комнате Белла едва слышно посапывает. Ай! Правая лопатка болит, чуть пульсирует, но вполне терпимо. У-у! Садист деревенский.

Показалось! Может, приснилось. Ночь. Через стекло в окно светила ущербная луна, но даже при этом на улице светло как днем. Вот! Опять! По крыше кто-то ходит.

Шаги явственные — мало того, было похоже, что на ногах, или что там у ночного гостя, есть когти, и когти немалые, ибо клацанье их Каретников слышал явственно.

Клац-клац, клац…

Как гром среди ясного неба, вдруг раздался заливистый женский смех, смех молодой девушки. Мурашки по спине пробежали, до конца притупив боль. Ночь теплая, окно открыто. Вдруг в дом полезет? Сказать, что совсем не страшно, соврать! От мыслей отвлекся, заслышав дедов голос:

— Да чтоб тебя! Спать мешаешь! Пошла вон! Накажу.

Повел взглядом. Дед тоже сидел на полатях, щурился, потешаясь, скорее всего, над ним.

— Чего не спишь?

— Так это… Кто это?

Олег беспечно махнул рукой.

— А! Не обращай внимания. Как знал… — зевнул, — заночевал здесь. Крысе старой скучно просто стало, вот и колобродит.

— Молодая вроде.

— Куда там! Этой курве уже за семьдесят. Хорохорится. Ты б ее светлым днем видел, без слез не взглянешь. — Повысил голос, чем разбудил ребенка в соседней комнате: — Прочь! Изведу!

На крыше скакнули, и все стихло.

— Деда, что, опять прилетала?

— Спи, Белавушка. Спи.

Каретников шепотом уточнил:

— Так кто это был?

— Я тебе про деревню колдовскую, кажется, рассказывал уже, вот одна из представительниц всей этой ведьмовской диаспоры и прилетала. Твоего Феникса почувствовала, вот посмотреть и вызвалась.

— Чего ж не изведешь, коль под боком такое?

— Паритет держим. Ты думаешь, только я один защитный зонтик над этой местностью держу? Ага! Замахался б пыль глотать. Силенок не хватило бы, а так еще и эти поганки чужакам козни строят. Выгодно всем. — Поднялся на ноги. — Ладно, коль не спишь, давай спину посмотрю.

Прибавил света в керосиновой лампе, заставил Каретникова повернуться спиной.

— Вот и добре! К рассвету совсем подживет.

— Болит!

— Чего ж хотел? Живое существо, можно сказать.

— Мне самому глянуть-то можно?

— А чего ж! Подержу зеркало, так, чтоб удобно было.

Итак, на его правой лопатке теперь «поселилось» тату нехилых таких размеров птички, объятой ореолом пламени. Глаза этой цыпы из зеркала, словно живые, пялились на хозяина красочного рисунка, набитого под кожу. Ни прежнего тавро изгоя, ни пулевого шрама словно и в помине не было. Рисунок скрасил, сгладил.

— Живое существо, говоришь?

— Нравится?

— Ничего. Только зачем и почему таким цветом? Кто увидит, засмеют.

— Как там ты Белаве ответил… О! Забей! Не бери в голову.

Повернулся спиной к Михаилу, задрал свою рубаху до самой шеи. Считай, на том же месте, что и у Каретникова, у Олега была набита подобная татуировка, различная лишь в мелких деталях. Вернул рубаху на место, заправил ее в штаны, лишь после этого продолжил разговор с пояснением неясностей:

— Птица Феникс. Загадочное даже для меня существо. Мой наставник также нанес его мне прямо на метку изгоя. Относительно цвета татуировки, так тут по-иному нельзя. Феникс величиной с орла обладает ярким золотисто-огненным цветом перьев. По преданиям смертных, живет около пятисот лет и более, а предчувствуя близость смерти — сжигает себя в собственном гнезде, для того чтобы заново возродиться. Символ у нас на спине несет в себе древнейшие идеалы и стремления человечества, мощную энергетику, силу духа и волю к жизни. Он отражает победоносность и неумолимость перед невзгодами действительности, неподвластность судьбе и желание быть хозяином своей жизни.

— Мне-то эта татуировка на хрена нужна?

— Ха-ха! Я тебе привязку к себе сделал. Хватит по лабиринту в потемках блукать. Тебе знания получить надо, а мне уходить время подошло.

— У меня дело…

— Знаю я твое дело. Сегодня уходить собрался. Что ж, уходи. Вернешься, когда готов будешь. Только поостерегись. Сорок дней ты как слепец будешь. Феникс силу набирает и потому тянет в себя энергетику мира, в том числе и от тебя. Твоя хваленая чуйка, как ты это называешь, все сорок дней молчать будет. Вернее до тебя не достучится. Вот такое маленькое дополнение к перспективе быть сильным, но поверь, плюсов больше. Существенно больше.

— Олег, так это любой может…

— Не может. Про это забыли давно, что есть такое. А еще Феникса нужно инициировать. Но это не все. Вспомни, как ты погиб в той жизни?

— Вертушку подбили, в ней и сгорел.

— Во-от! Я пороховой погреб взорвал, когда литвины с поляками крепостицу нашу захватили. Мой наставник — наш общий пращур, в пожаре сгорел, при половецком наскоке. Усекаешь?

— Так это что, мы каждый раз сгорать будем?

— Нет. Только первый раз. Но из сказанного должен уяснить один момент. Взять хоть того же Константина, твоего родного деда — Фениксом ему стать заказано было.

— Теперь понял.

— А относительно татуировки тоже не все просто. Татуировка хоть и дает большую силу и мотивацию к жизни, но не стоит забывать, что мощная энергия и сила подобной татуировки может дать и отрицательный эффект, в частности смертным, имеющим негативные черты и устремления, нечистое и порочное, порой разрушительное для них самих и окружающих их людей, мышление. Поэтому таким людям, коль в них есть еще что-то человеческое, стоит хорошенько подумать, а нужно ли это им, смогут ли они совладать с магической силой, которую дает тату Феникса, и направить ее в нужное и благотворное русло, как для себя самих в первую очередь, так и для окружающего их мира и людей?

— А я, значит, смогу?

— Ты Бусов боярин…

— Я изгой.

— В прошлом. Теперь ты сам по себе, но боярином Белояра остаешься. К тому же мы с тобой одной крови.

— Ага, ты и я.

— Точно!..

* * *

В сороковом году Дмитрий Юнг после освобождения Западной Украины сбежал к немцам. Просто вернуться на родину своих предков ему бы не позволили, потому как много лет состоял на службе в такой серьезной организации, как НКВД, изнутри знал работу советских органов безопасности. Перейдя границу, на территории генерал-губернаторства Третьего рейха сразу же попал в руки военных. Абвер моментально разобрался, какой подарок оказался в застенках армейского ведомства. После множества допросов ему поверили, наконец-то приставили к делу. Он ведь не столько оперативный работник, сколько ходячая машина убийства. Да-да! Все тридцатые годы оттачивал навыки рукопашного бойца на внутренних соревнованиях силовых ведомств СССР, считался одним из лучших. Международные соревнования для него табу, но в спортивных обществах он тоже проявился и одержал победу над признанными чемпионами. Нет, не на борцовских коврах чемпионатов СССР, а в закрытых спортивных залах. Он победил Чумакова, Соколова, Васильева, да много кого из знаменитых тяжеловесов. Юнг одержал над ними верх чистой победой, а титула чемпиона так и не имел. Обида, точившая самолюбие, довела до предательства. Хотя-а… он ведь тоже немец.

Рейхсвер нуждался в профессионалах. Юнга в чине гауптмана направили в один из мелких городков, практически пригород Мюнхена, где он стал тренировать диверсионные и поисковые солдатские группы в одной из дивизий егерей. Сам он был физически невероятно силен, к тому же подвижен и ловок. По его мнению, самбо своей эффективностью превосходит тот же японский аналог, а соединения егерей отличались высоким боевым духом и ревностно блюли честь мундира и своего подразделения. Солдаты боготворили своих командиров, таких как Эдуард Дитль.

В частях Рейхсвера подготовка личного состава для горных дивизий осуществлялась давно и главным образом в VII военном округе, объединявшем три баварских округа. Специально выделенные подразделения проходили сборы в горных лагерях. Уже перед войной с СССР командование на их основе смогло быстро сформировать несколько егерских дивизий.

Подготовка горных частей проводилась на территории оккупированной Австрии, имеющей пятидесятилетний опыт военного альпинизма. Однако, несмотря на большие возможности, качество обучения горных войск после 1938 года значительно снизилось. Объясняется это общей спешкой в подготовке германской армии к войне. Кроме того, немецкое командование считало, что не все солдаты горных частей в одинаковой степени должны обладать горной подготовкой. Общая программа была разделена на два различных по объему раздела: один для горных проводников и офицеров, другой — для специальных подразделений горных дивизий. К горным егерям предъявлялись такие же требования, как и к курсантам военных училищ. Кроме того, они должны были обладать достаточной физической выносливостью и диверсионной подготовкой. При всем этом Юнг как нельзя вовремя пришелся ко двору. Личный состав поисковиков учил всему, что знал и умел сам, натаскивал на правильное применение силы, использование пальцев для точечных ударов в горло, глаза, уши, коварные и жестокие удары головой, локтями, коленями, безжалостные выкручивания суставов и позвоночника, приемы перелома костей…

В плане науки Юнг не жадничал, понимал, его могут направить воевать с бывшими согражданами. Славяне в плане умения воевать слабы, силен лишь их дух. Тут никаких иллюзий. А еще они быстро учатся. Политика властей в СССР всегда сводилась к тому, чтобы не допускать народ до оружия. Даже за обладание финским ножом полагалось тюремное заключение! Что уж говорить о пистолете или винтовке. А вот приемы рукопашного боя у народа передавались от деда и отца, к сыну и внуку, и то не по всей территории страны, а лишь в определенных слоях общества и «племенах». Для толпы — классическая и вольная борьба, бокс. Для силовых ведомств — самбо.

Любознательный от природы, Дмитрий у «бывших», офицеров-дворян, почерпнул знания «науки красиво убивать», у казаков-пластунов — практику «Спаса», а среди крестьян и мастеровых находил учителей «Скобаря». Практиковался в лагерях на уголовниках и врагах народа. Учился, учился и учился, как завещал… Н-да! Потому и не проигрывал. Теперь вот бой предстоит, а в боевой обстановке надо стремиться к одной цели — быстрейшей победе над врагом ценой возможно меньших потерь. Для достижения этой цели приходится решать самые разнообразные задачи.

Иногда требуется взять противника не только живым, но и способным передвигаться. В других случаях нужно лишь одно — чтобы противник был живым, а его повреждения не играют никакой роли. Ну и главное — война, хороший противник — мертвый противник.

Юнг не ошибся, дивизию перебросили под Ленинград, а один из батальонов сунули на юг, в район Харькова. Здесь с обеих сторон намечалась мясорубка. В должности командира роты боевого обеспечения он оказался на юге России. Его рота состоит всего лишь из трех взводов, но задач навешали по горло. Хоть разорвись! От основного подразделения оторваны и брошены на периферию. Вместе с СД и жандармами присматривать за тылами группировки. А ведь в составе роты противотанковый взвод, снайперский и разведывательный взвод. Но жалеть не стоит, на передовой жарко. Очень жарко!

Казалось, не успели еще смежить веки, а уже начало розоветь. Темнота как-то быстро исчезла, и с лучами поднимающегося солнца обильно выпала роса. Она легла на траву, на кусты и на ажурно свитую между ветками западню паутины. Хорошо в лесу. Да эта дубрава толком-то и на лес не похожа. Встала пупком в степи, между тремя населенными пунктами. Нет! Не пупком, а… гм, чем-то иным, косогорами спускающимися в широкий яр. По докладам соглядатаев, где-то неподалеку отсюда видели людей с оружием, одетых в пятнистые маскировочные халаты. Разведчики Советов, больше некому быть. Пора подниматься и поднимать подчиненных. День обещает быть хлопотным, район поиска большой, одних населенных пунктов не меньше двух десятков, расположенных кучно.

Шевельнулся, привлекая внимание караулившего сон Хагена. Ефрейтор, заняв место неподалеку от спящих, между деревом и огромным муравейником, повел подбородком, молча, как бы задавая вопрос: «Личный состав поднимать?» Юнг понял, покачал головой. Рано. Пусть пока спят.

Поднялся на ноги, произведя своими телодвижениями легкий шум металла и шороха одежды, тем самым заставив открыть глаза пары егерей, шепнул:

— Спать!

Прошел за кусты, освободив мочевой пузырь от лишней влаги. Вернулся. Развернув карту местности, углубился в ее изучение, анализируя обстановку, делая предположение по возможному перемещению врагов.

До передовой не менее двадцати километров, даже сюда долетают звуки редкой орудийной канонады. Что-то рано друг по другу бьют. Да, так вот… От этой балки к югу склон уходит, и через три километра шоссе и длинный овраг. За оврагом и шоссе и далее сплошной массив леса тянется. Одна сторона оврага близко подходит к Змиеву, прикрывая его с запада. Сейчас в городе расквартирован штаб соединения, вернее штаб венгерской 108-й легкой пехотной дивизии, а значит, это место потенциального получения информации. Русская разведгруппа для того сюда и заброшена, чтоб обеспечивать сведениями свое командование. Значит… Из оврага проще всего подобраться к объекту. Это раз. Но в то же время с противоположной стороны к городу почти примыкает хутор, и, насколько известно, военнослужащих там нет. Хутор пустой. Отличный наблюдательный пункт. Это два. Шоссе через город проходит насквозь. Штаб хорошо охраняется, но по дороге снуют машины и делегаты связи. Эх, всего не охватишь… С ним взвод разведки, усиленный отделением снайперов. Если его разделить… Самый оптимальный вариант, иначе и опоздать можно. С самого начала было понятно, что русские из-за штабных здесь крутятся. Нужно поднимать солдат.

Тронул взводного, лейтенанта Крюгера, за плечо.

— Поднимайте людей, пусть оправятся, приведут себя в порядок. Через пятнадцать минут поставлю задачу и выступаем.

Вместе с восходом солнца, поеживаясь от утренней свежести, стали подниматься егеря…

Получив задачу, пока что все вместе выдвинулись в сторону шоссе. Несмотря на ранний час, шоссе было вовсе не пустынно. То и дело по нему в сторону переднего края проезжали бортовые машины с боеприпасами, обратно транспорт, на кунгах которого краской нанесены красные кресты, везет раненых и увечных. Нахлестывая коней, грохоча колесными парами, мчатся одинокие повозки, загруженные продуктами.

— Расходимся! — скомандовал Юнг, поведя глазами, заставил лейтенанта приостановиться. — Лейтенант, осторожней там, зря людьми не рискуй, под пули не посылай. Овраг проверите, если там их нет, следуете в штаб союзников. Найдете узел связи, доложите результаты.

— Ясно, герр гауптман.

— Удачи.

Дмитрий изначально считал, что если враг есть, то он засядет на хуторе. Место для наблюдения отменное, но овраг без внимания оставить нельзя…

Крюгер поднес бинокль к глазам, осматривая населенный пункт и разбуженный улей суеты штаба и пехотной части. Со стороны глянуть, то видно, что весь Змиев утопает в зелени, сквозь которую просматривались крыши домов, а на окраине беленые стены домишек светлыми кляксами выделяются в зеленом рисунке. Позолотой сверкала луковка церкви. На дома и хозпостройки в Фатерлянде окрестности города не похожи, чужой пейзаж, чужое и непривычное все, что глаз видит. В стороне въезда, как раз у шлагбаума с пулеметной точкой, укрепленной мешками с песком, вверх поднимались пирамидальные тополя. Венгры осуществляют пропускной режим. Солдаты полевой жандармерии вермахта возились у двух мотоциклов с колясками, иногда проверяя документы у водителей одиночного транспорта, въезжавшего внутрь охраняемой территории.

Возвышенность, с которой велось наблюдение, одним скатом устремлялась к городу, другим — в овраг, поросший почти непролазными колючими кустами терновника. Часть взвода, выделенная ему капитаном, расположилась у самой кромки огромной природной траншеи, до поры до времени затаилась, стараясь не мельтешить, меньше двигаться, укрывшись в терновнике, прячась и от своих, и от чужих. Еще по времени до полудня далеко, а солнце жарит неимоверно. Взводный вместе со снайперами бдит, ему не до отдыха. По небу проплыли два десятка бомбардировщиков Ю-87. В сторону фронта летят. Что тут высидишь? Вряд ли русские наберутся наглости, средь бела дня полезут в расположение охраняемого штаба. Лейтенант решился было поднять подразделение и уходить в город, уже и рот открыл, чтоб унтер-офицеру приказ отдать, когда Шнайдер, оторвавшись от оптического прицела винтовки, обернулся к офицеру, негромко произнес:

— Слева семьсот у самых домов…

Ага! Понятно. Приложившись к оптике, перевел бинокль по указанным координатам. Черт! Точно!

В бинокль увидел отходящую группу людей, одетых в маскировочную одежду. Русские! Кому еще здесь так передвигаться? И кажется, даже с уловом. Они друг за другом выскакивали из поросли сада, огороженного плетнем, и стремительно бежали к оврагу. Один! Два! Три! Четвертым бежал человек, одетый отлично от других. «Язык»! Пятый!

— Уничтожаем? — задал вопрос унтер.

До оврага им еще метров двести бежать. Четверо. Среди них связист отсутствует. Нет характерного груза за спиной. Да и остальные налегке бегут. Значит, есть еще и другие. Большая вероятность того, что отход проведут именно в сторону его егерей.

— Отставить, Ауэр!

Продолжил наблюдение. Враги добежали до оврага, скатывались в него и исчезали из поля зрения.

Распорядился:

— Все к оврагу. Быстрей!

Вот и овраг, и его люди, вставшие на ноги, без особой команды построившиеся в шеренгу, оставив овраг и кустарник у себя за спиной. Щурясь от бившего в глаза солнца, пристально, оценивающе приглядывался к егерям, прояснил диспозицию:

— Отходим назад. Метров через двести отменный участок для засады. Считаю, враг может выдвинуться в сторону шоссе, чтоб проникнуть в дубраву. У них наш пленный. Маскируемся по обеим стенкам оврага, первых и последних уничтожаем. Живыми взять радиста, по возможности командира группы. Всем ясно?..

Кивок согласия. Видно, как нервничает лейтенант. Оснований к беспокойству у него было более чем достаточно. Вдруг враг выберет другой вариант отхода? Тогда бегай за ним! И капитан недоволен будет. Егеря — молодые, крепкие парни с продубленными, медными от загара лицами, с такими горы свернуть можно. Осталось дело за удачей.

— Делимся. Вперед!

Почти бесшумно выдвинулись в заданном направлении, а заметив прореху в кустарнике, разделились. Предстоял настоящий бой, но приобретенный опыт позволял надеяться на его успех.

— Здесь!

Просигналили на другую сторону, остановиться, растянуться по дистанции и занять позицию. Из веток кустарника и клочков травы Крюгер, как и остальные, по-быстрому соорудил для себя маскировку и стал похожим на невысокий куст у самой кромки стены оврага. А еще солнце им помогало, если голову кто поднимет, то в глаза светить станет.

Примерно через двадцать минут от расчетного времени по дну природной траншеи прошли двое русских, в своих маскхалатах силуэтами сливаясь с пейзажем. Вот они уже прямо под ними. Жестом велел пропустить.

Прошли, прислушиваясь к посторонним звукам. Глупцы! Им бы по верху пройти. О! Вот и основная группа, вместе с пленным движется. Связист. Точно он. Нет! Другой. Как бы парни не застрелили в горячке. Ну и командир… или опять не угадал. Может, вон тот рослый, здоровый как слон. Вошли в зону полного поражения. Пора.

— Feuer!

Та-та-та-та! Тадах! Тадах! Та-та-та-та!

Стрельба четкая, резкая, кажется, со всех сторон ведется. Никаких иллюзий выжить. Пора.

— Greifer![60]

Сам как мальчишка сверзился вниз. Понимая, что выбранная жертва вооружена, достигнув дна, перекатом ушел вперед и вправо. Подскочил на ноги. Автоматом отбил направленный прямо в него ствол…

Та-дах! — Враг успел нажать на спусковой крючок, и короткая очередь ушла в небо. Вышиб оружие из руки.

Захватив противника за рукава, рывком потянул его на себя вниз. Одновременно лбом «засветил» в лицо этого молодого вихрастого парня в область носа и верхней губы. Только теперь ощутил, что вокруг него идет рукопашная схватка.

Закрепляя свой личный успех, высвободив правую руку, левой потянув скисшего противника книзу, сильно, наотмашь локтем ударил снизу вверх в челюсть. Все, как учил Юнг. Готов! Обморок.

— Вяжите всех, кто жив! Потом разбираться будем.

Сам же своего пленного прижал лицом к земле и, сидя на нем верхом, загнул ему за спину одну руку, затянул на ней петлю, обмотав потом веревку пару раз вокруг запястья. После этого подтянул к связанной руке вторую, наложил ее сверху и обмотал разъединенные концы петли уже вокруг обеих рук. Свободные концы веревки затянул в узел. Вот так. Утрем нос капитану! Поднявшись, справился:

— Ауэр, наши потери?

— Трое погибли, один ранен, но легко. И… «язык»… насмерть. Под пули подставился.

— Что-о?

— Так ведь живыми брали, герр лейтенант!

— Drückeberger! — в сердцах вырвалось из горла. — Сколько живых у русских?

— Пятеро.

— Радиста взяли?

— Так точно! Чисто. Радиостанция не повреждена.

— Хоть это радует. Бездельники. Десять минут перекур, и будем выходить к шоссе. Ауэр, выберите троих, пусть остаются здесь. Пришлем машину для погрузки покойников.

— Слушаюсь. Геркан, Лаубе…

* * *

Утром простившись с хлебосольными хозяевами хутора, пешком двинулся на восток. А вообще-то путь его лежал в сторону града Харькова, где вскорости, по его расчетам, для Красной Армии наступит полная ж… котел. Может быть, он сможет хоть как-то повлиять на обстановку и жертв будет меньше. Еще когда отлеживался, зализывая раны, выпросил у Беллы простыню и синей краской, найденной в сарае, по памяти наносил обстановку развернутых фронтов на двадцать пятое мая сего года. Увидев, как постоялец портит белое полотно, Олег поинтересовался:

— Уверен, что все так и будет?

Кивнул, не отвлекаясь от работы.

— На сто процентов. Я в академии именно по этой, неудавшейся операции реферат писал. С выводами и предложением возможного купирования проблемы.

— А на простыне зачем? Я бумагу дам.

— С материей проще, вокруг туловища обернул и забыл. Когда надо, достал.

— Ну-ну!

Теперь он в прямом смысле носитель гостайны, и эту тайну нужно донести до правильных мозгов. Прошло не более трех часов, как он покинул хутор, а казалось, пролегла целая вечность. Повезло. Из чего решил, что сегодня его день.

Ковыляя по дороге, по которой мало кто шел или ехал, еще издали заметил двух немчиков на обочине. Солдат ковырялся в моторе мотоцикла, а гусь в черной форме полоскал ему мозг. Далеко, слов не разобрать, но по жестам понятно, за вынужденную остановку виновник определен и назначен.

Замедлил шаг, присмотрелся к технике. О! Мотоцикл Zündapp KS 750 с двухцилиндровым, четырехтактным двигателем, мощностью аж двадцать шесть лошадей. Мотоцикл с коляской, но без пулемета в передней части. Добрый коняка, только судя по поломке, дураку досталась.

— Гей! Ти!

Это ему, что ли? Точно, гусь лапчатый конечностью машет, подзывает. Мудило! Какой он гей? Сам ты педераст тайный, чмо безголосое! Голос у молодого офицера и вправду срывался на фальцет. Глядя на форму, сразу понять можно, что этот глист к ведомству Sicherheitsdienst des RfSS отношение имеет. Пресловутая СД. Аж целый унтерштурмфюрер — младший лейтенант. Ну и чего ты от него хочешь, младшой?

Просеменил к немцу, с головы сдернул кепку, чуть ли не кланялся…

До передовой осталось всего ничего, рукой подать. Отчетливо слышна орудийная канонада. С восходом солнца покинул поселок, без проблем проехав фашистский блокпост на выезде, покатил по шоссе. И надо же такому случиться, хваленая немецкая техника подвела. Мотоцикл заглох и заводиться ну никак не хотел. Что ж, ему теперь пешком в немецкой форме в нужном направлении вышагивать? Не поймут. Скажут, чего это представитель СД один по дорогам ноги топчет? Странно это! Подозрительно. А подозрения сейчас, когда он у самой цели, никак не нужны. К тому же форма на нем сидела куце, покойный эсдэшник по росту с ним совпадал, а вот с комплекцией размера на три подкачал. Гнида недокормленная! Вот и ковырялся в моторе, пытаясь понять, чего этой железной сволочи не хватает для того, чтоб завестись и ехать. А еще «подарок» деда Олега беспокоит, саднит, пульсирует на спине у плеча. Обычная татуировка зажила бы давно, а этот пернатый, который из пепла возрождается, ведет себя как последняя скотина. Олег предупреждал, что пока силу набирать будет, извините за культурный французский, даст просраться. Но нужно потерпеть. Сцепить зубы и потерпеть. Во! Опять запульсировал. Силу потянул.

В стороне, откуда начало оврага потянулось, послышался шум стрельбы. Шмайсеры на распыл лаяли. Два раза гранаты бухнули и… все разом смолкло. Твою дивизию, с детства любопытством страдал! Ну, что там может быть? Партизаны? Вряд ли. Тогда что? Хоть одним глазком…

Вытер тряпкой испачканные маслом руки, с остервенением, в душе пиная себе, бросил ее в люльку трехколесной трахомы. Туда же сунул черный китель, с погоном эсдэшного лейтенанта. Уверяя сам себя, что при любом раскладе ни во что вмешиваться не будет, сунув финку в сапог, а пистолет за ремень на пояснице, поперся к оврагу. По верху вдоль самой кромки по одной из стенок глубокого яра, ускорившись, побежал, стараясь не топотать разбуженным носорогом. По правую руку через полоску непаханой степи просматривались окраины захудалого Змиева, больше похожего не на город, а на большой поселок.

Галдеж немецкой речи, долетевший снизу, как из глухой бочки, услышал издалека. Перешел на шаг и «на мягкой лапе» добрался до места.

О-о! Старые знакомые? Егеря. Нет, это не те, с кем дело иметь пришлось. Егеря, да только иной специализации. Не ягдкоманда. Понаблюдал. Послушал. Этих поднапрягли на поиски советской разведгруппы, и они вычислили и «исполнили» наших. Не всех. «Языков» захомутали. Нужно выручать…

Тату на спине снова напомнило о себе. Тише-тише! Он рисковать не будет и проделает это без фанатизма.

Как ни странно, немцы не на прямую повели захваченных людей к Змиеву, что было бы оптимально. Решили вывести их к шоссе. Зачем? Ну, этого он точно не узнает. А еще удивило, что егеря так беспечно себя ведут. Не выслали дозоров вперед и бокового, который, следуя по кромке обрыва, в случае чего мог подать сигнал опасности. Считают, что здесь для них глубокий тыл, безопасное место? Зря!

Пленников своих использовали тоже необычным способом. Их четверо. Разоружили и к делу приставили. Двое на самодельных носилках тащили раненого немца. Громадный, видно, что силы немереной, связанный разведчик на закорках нес своего раненного в ногу сослуживца. Расслабившиеся егеря, их девять морд лица было, лишь контролировали переноску да, тихо гогоча, подгоняли русских. Это у них постбоевой откат пошел, рады, что живы остались, что победа за ними.

Поднялся на ноги и бегом назад. Вот оно! В этом месте овраг развалился змейкой и в некоторых точках перекрывал прямую видимость. Если и нападать, то только здесь. Сбросил с себя лишнюю одежду, в левую руку пистолет с глушителем, финку в сапог, в правую руку метательный нож. Все, он готов, можно работать. Сунулся в овраг, за кустом затаился.

Человек — существо универсальное, от животных не только мозгами, чувствами отличается. Если подопрет, пойдет на многое. При этом следует отметить, что он, отчаянно борющийся за свою жизнь или стремящийся избежать пленения, разительно отличается от партнера на соревнованиях в спортивном зале. Под воздействием страха смерти может поднять тяжесть, в пять раз превышающую вес, который он даже сдвинуть с места не сможет в нормальном состоянии. Точно так же при аналогичных обстоятельствах он может выдержать боль, в пять раз более сильную, чем в обычной жизни. Если попытка освобождения окажется неудачной, то это не значит, что ситуация станет намного хуже прежней, но просто так пройти мимо Михаил не мог.

Галдеж и шаркание ног приближались. Вот они. В голове небольшой колонны офицер вышагивает. В отличие от подчиненных морда кирпичом, не разговаривает, не улыбается. В общем, сам в себе. Пропустил. И следующих троих пропустил. За изгиб природной стены зашли. Когда носилки поравнялись с кустом, стал действовать.

Рывком скакнул вперед, ствол перед собой. Враг совсем рядом, особенно даже целиться не нужно. Ствол в грудь ближайшему к нему фрицу. Выстрел.

Ф-фурх!

Правка потом. Направил на следующего… На следующего.

Ф-фурх!! Ф-фурх!

Чувствуется, глушитель раздолбан, но еще терпимо.

Ф-фурх!

Последний в колонне сориентировался, из-за спины МП перебросить успел, но куда там, пуля быстрей.

Ф-фурх!

Прямо в лоб угодил. Вот только тот, кто перед носилками шел, успел обернуться на щелканье затвора парабеллума, но сразу не въехал в обстановку, а потому долю секунды прощелкал. И за эту долю секунды Каретников смог бросить нож в живую ростовую мишень.

Плененные, запыхавшиеся под тяжестью переносимого веса, как и немцы, пребывали в легком ступоре. Не помогают, хорошо не мешают.

Руку в сапог. Финка в запястье. Метнулся за угол. Трое. И они с интересом смотрят на незнакомца и в некотором замешательстве начинают соображать. Нож эффективен только в ближнем бою, когда противники сходятся почти вплотную. Бросок тела вперед. Удар клинка направил в шею. Заученно опустил руку с пистолетом вниз для предохранения от возможного удара ноги немчика в промежность. Партач. В крови измазался, а заодно дал возможность ближнему егерю опомниться. Лезвие ножа немец принял на ствольную коробку автомата, но действовал вяло и медленно, надеясь на силу. Тот еще боров был… Был. Каретников не мальчик, первый удар лишь как средство для открытия дороги второму, достаточно сильный, но с расчетом на блок, второй — проходной, нанес точно в сердце, но с гораздо большей силой. Из-под руки новопреставленного выстрелил в офицера.

Ф-фурх! Ф-фурх!

Всё! Финку в сапог сунул. Нажав на защелку, из рукояти на ладонь выбросил магазин. Хмыкнул. Два патрона осталось, их таких в подсумках обычных армейцев не найдешь. Выстреляет, и наган можно выбрасывать. Ладно, воевал же раньше без бесшумки, и, в общем-то, неплохо воевал. На место метательный нож вернул. Подошел к своим, ожидавшим, чем дело кончится.

— Ты кто? — спросил его, скорее всего, командир, стоявший столбом среди прохода оврага.

Быстро сориентировались, успели вооружиться оружием егерей. Не бойся, не Дед Мороз. Ответил просто, своим старым криптонимом[61]:

— Ветер…

* * *

— Иван Иванович, чай будешь? — спросил Виноградов и, не дожидаясь согласия начальника, открыл дверь и приказал адъютанту: — Два стакана чаю, Сеня, только покрепче. И к чаю чего-нибудь, печенья, что ли…

Вернувшись, уселся в свое кресло, усталыми, умными глазами глядя на генерала Ильичева, в такое горячее время исполнявшего обязанности начальника Разведупра из-за банального воспаления легких оного, каким-то невероятным чудом подхваченного в начале мая при перелете из Ленинграда в Москву. Знали друг друга с незапамятных времен и потому при отсутствии свидетелей обходились без политесов.

— Илья, чай я мог и в своем кабинете попить. И тебя к себе вызвать. Только мне когда про шифровку от твоего Ветра доложили, не поленился — сам пришел. Ты понимаешь, насколько это серьезно, то, что он прислал?

— Понимаю, Иван. Сам хотел к тебе прийти, только сперва переговорить, скажем так, с людьми, косвенно причастными к этому.

— Когда говорить с ними будешь?

Генерал Виноградов глянул на циферблат наручных часов.

— Вызваны… Через десять минут зайдут.

— Вот и хорошо, я поприсутствую. И тебе лишний раз на соседний этаж спускаться не нужно будет.

— Как скажешь.

Поднявшись, подошел к карте на стене, сдвинул шторки из черного репса. Служба в системе разведки выработала ряд некоторых качеств соблюдения мер безопасности, въевшихся, кажется, в кожу. В этот самый момент в дверь постучали, и на пороге появился адъютант… без чая, но с докладом о том, что вызванные приказом военнослужащие прибыли и ожидают.

— Пусть заходят. Да! Семен, чай отставить.

В кабинет зашли трое командиров, вставших у стены в одну шеренгу. Ильичев оценивающе обвел их глазами, предоставив непосредственному начальству разбираться в произошедшем.

— Товарищи, — Виноградов предпочел общаться стоя. — Для каждого из вас, за исключением капитана Разина, не секрет, что для адресата А-17, полковника Феоктистова из района проведения Харьковской операции пришла шифрограмма, подписанная позывным Ветер.

Разин не догадывался, кто такой Ветер, потому спокойно стоял и ожидал пояснения причины вызова.

Генерал, приблизившись, сказал, глядя прямо в глаза полковнику:

— Ветер сообщает, что на южном направлении немцы готовят котел для всей нашей группировки. Майор Марков, шифрограмма при вас?

— Так точно.

— Зачитайте вслух.

Майор, раскрыв папку, принялся докладывать:

— Лейтенант Апраксин радиограмму передал открытым текстом…

Вот тут Разин навострил уши.

— «Ветер — А-17. Секретно. Разведдонесение № 0238…»

Ильичев возмутился:

— Стоп! Как это может быть секретно — открытым текстом?

Смутившийся майор дал пояснение:

— Открытым текстом Ветер передал, что расшифровать радиограмму сможет капитан Иванов.

— Это кто?

В разговор вмешался Виноградов:

— Иван Иванович, капитан Иванов, один из командиров, с кем Апраксин летел в Крым и с кем он более-менее по-дружески поддерживал отношения. Наполовину русский, наполовину башкир. В его детстве дед по матери хотел, чтоб он стал муллой, ну и готовил к служению Аллаху…

— И подготовил так, что тот стал разведчиком? — невесело усмехнулся нач ПО. — И что дальше?

— Прочитать текст мы не смогли, группа Иванова уже месяц как считается без вести пропавшей, поэтому полковник Феоктистов предложил вариант, оказавшийся правильным. Обратились в мусульманскую общину Московской соборной мечети. Там помогли. Текст написан на одной из разновидностей арабского языка.

— Ясно. И кто рядом с Ветром знаток арабского?

— Неизвестно.

— Подписку взяли?

— Так точно.

— Майор, продолжайте доклад.

— Есть. «…Согласно разведданным, полученным из достоверных источников и проверенных опытным путем…»

Далее в сжатом виде шло описание развернутых на местах сил и средств вермахта, перечисление армейских корпусов, дивизий полков, передислокация частей и в какие районы, тыловые структуры, время подхода резервов и даже из каких ударных структур они задействованы. Все сводилось к тому, что основной удар немцы нанесут 25 мая, последовательно вводя части и дополняя их резервами. Указывалось, где планируются основные прорывы.

— «…План операции, нанесенный на карту, передан командиру разведгруппы 105-й стрелковой дивизии, младшему лейтенанту Карпенко. В разведотдел дивизии прошу отправить подтверждение моих полномочий…»

На какой-то момент секретчик смутился.

— Что? — спросил Ильичев, внимательно слушая первоисточник.

— Тут… товарищ генерал, прежде чем подписаться, Ветер привет Разину передает.

— Мальчишка! — проронил нач ПО.

Феоктистов вступился за подчиненного.

— Товарищ генерал, он этим хотел сказать, что работает не под контролем.

Виноградов обратился к Маркову:

— Вениамин Сергеевич, с вами всё. Можете быть свободны. И подготовьте выписку для Генерального штаба и ответ в дивизию, я подпишу.

— Слушаюсь!

Ильичев чуть шевельнулся на неудобном стуле с гнутой спинкой, последний приказ Виноградова ему не очень понравился:

— Проверить бы сначала.

— Проверим. Вот капитан Разин и проверит. Он Апраксина как облупленного знает. Так?

— Так точно! — подтвердил Виктор.

В Апраксине он нисколько не сомневался. Позавидовать можно, такую информацию вскрыл. На «Героя» тянет.

— Вот сегодня со своей группой и полетишь. — Перевел внимание на полковника. — Владимир Иванович, времени совсем нет. Вам тоже придется в штаб Юго-Западного фронта слетать. Разин за линией фронта пробежится, а вы на своем направлении по всему фронту поработаете. Подумайте, кого включить в рабочую группу. Самолет в восемнадцать часов, предполагаю, что с вами полетят представители Ставки. Не смею больше задерживать, работайте, товарищи командиры.

Оставшись вдвоем, Виноградов напрямик спросил:

— Страшно?

Ильичев понял вопрос. Сослуживец и одновременно подчиненный имел в виду доклад Верховному. Ответил:

— Страшно. Вдруг информация не подтвердится или твой Ветер наковырял специально подсунутую дезу. А может, все это донесение — сплошная провокация, чтоб придержать наше наступление?

— В разведке все может быть, Абвер тоже не зря свой хлеб ест, но не доложить — все равно что на преступление пойти. Эх, времени мало!

— Одно успокаивает, что Апраксин сообщает не какие-нибудь абстрактные сведения, — взволнованно высказался Ильичев. — Он же перечисляет номера армий, корпусов, дивизий, выдвинутых на определенные участки фронта. Сообщает даже примерный срок контрудара.

— Да. Другие источники тоже шлют похожую информацию, только в меньших объемах. Все по крохам собираем и систематизируем. Общая картина складывается так, что Апраксин прав и немцы ударят.

— В Кремле выскажут недовольство, почему, мол, так поздно спохватились?

— Могли бы и вовсе прогавить немецкое наступление.

— Могли. Крайними все равно нас сделают.

— Иван, это теперь не важно. Война! Есть возможность спасти положение, в котором оказалась армия, оправдываться потом будем.

Ильичев бросил на него сердитый взгляд, поднимаясь из-за стола, раздраженно высказал старому товарищу, словно упрек:

— Да. Если позволят.

— Значит, судьба…

Уже через три часа начальник Генштаба РККА Василевский пригласил прибыть к себе с подробным докладом Ильичева и Виноградова. Выслушав их, нанося на карту обстановку исходя из донесений, полученных от разведчика, работавшего в немецком тылу, позвонил в Кремль, с просьбой о немедленной встрече с Верховным.

Приняв Василевского у себя в рабочем кабинете, Сталин, кажется, не очень удивился, услышав предложение генерала прекратить наступление на Харьков и начать вывод войск с Барвенковского выступа.

— Почему вы считаете, что это нужно сделать? Ведь товарищи Тимошенко и Хрущёв доказывали в Ставке, что угроза контрнаступления немцев преувеличена и операцию можно довести до конца. Аргументированно докладывали. Сомневаюсь, что находясь там, они не просчитали всех тонкостей проведения операции.

— Товарищ Сталин, разрешите развернуть карту с обстановкой, нанесенной на основе информации, полученной сегодня из Разведывательного управления Генерального штаба. Считаю, что она достоверна.

— Показывайте.

Иосиф Виссарионович закурил трубку, из-под слегка прикрытых век наблюдая за волнением Василевского. После зимних сражений, в которых Красная Армия добилась хоть и не полных триумфов, но безусловных успехов, принудив доселе непобедимого противника к отступлению и стратегической обороне, весеннее наступление юго-западного направления казалось реальным выигрышем. Во всяком случае, стратегический план харьковской операции предполагал последовательно осуществить ряд стратегических операций на разных направлениях, чтобы заставить противника распылить свои резервы, не дать создать ему сильную группировку для отражения наступления ни в одном из пунктов.

— Товарищ Верховный Главнокомандующий, — обратился генерал к Сталину. — План немцев, получивший кодовое название Fredericus, состоит в том, чтобы сдерживать ограниченными силами наступление советских войск в направлении Харькова, нанести два удара по южному фасу барвенковского плацдарма. Этими ударами планируется расчленить войска 9-й армии Харитонова, а затем окружить их и уничтожить. Затем удар на Балаклею, соединение с частями оборонявшейся 6-й армии Паулюса и окружение всей южной группировки войск Юго-Западного фронта. Прошу обратить внимание на то, что на карте нанесена реальная обстановка на утро сегоднешнего дня, а также спланированная обстановка немецкого командования на 25–26 мая…

Генерал сделал акцент на то, что наступление на Харьков происходит под сильными авианалетами люфтваффе, которым ВВС РККА уже сейчас не могут помешать. Командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал фон Бок планирует к 23 мая большую часть южной ударной группировки Красной Армии окружить в треугольнике Мерефа — Лозовая — Балаклея. К 25–26 мая немцы будут уже иметь не только численное превосходство, но и свободу маневра. К 26 мая окруженные части Красной Армии окажутся запертыми на небольшом пространстве площадью примерно пятнадцать квадратных километров в районе Барвенково. Отсутствие боеприпасов, горючего и продовольствия усугубится открытой степной местностью, на которой невозможно укрыться от артобстрелов и авианалетов. Попытки прорвать окружение с востока блокируются обороной немцев при активной поддержке авиации.

Но главное, помочь группировке мы уже ничем не успеваем. Остается одно, последовательный вывод войск с Барвенковского выступа, попутное перемалывание германских войск. И самое главное — своевременный подвоз боеприпасов и тылового довольствия. Товарищ Сталин, доклад окончен.

Сталин стоически выслушал доклад. Сейчас именно от его решения зависел весь ход дальнейшего развития событий на юге. На время он как бы выпал из действительности, забыв про вставшего по стойке смирно генерала. Прошел к окну, рукой отодвинув штору, посмотрел вниз на брусчатку мостовой. Маятник мыслей качнулся в одну сторону… 15 мая Военный совет юго-западного направления сообщил в Ставку Верховного Главнокомандующего, что противник не располагает силами, чтобы предпринять встречное наступление. Сегодня девятнадцатое. Маятник качнулся в сторону противоположную… Если сведения достоверны и Ватутин, задолго до сего дня предлагавший остановить операцию, прав, то если не вывести из-под удара армии, под Харьковом случится катастрофа.

Повернулся. Приняв решение, отдал приказ:

— Действуйте, товарищ Ватутин…

Самолет, на борту которого находились Разин с Феоктистовым, их группами и десятком командиров, представителей Ставки, взлетел с Центрального аэродрома и, не делая традиционного круга, взял курс точно на запад. Световой день еще не кончился, и в иллюминаторы отлично был виден пейзаж на земле. Летели низко, и было понятно, что штурман сделал привязку маршрута к полотну железной дороги. Разговаривать с кем-либо совершенно не хотелось, и, чтобы отвлечься от мыслей по предстоящей работе и о молодом товарище, которого давно считал потерянным на дорогах войны, Разин глазел вниз на эшелоны поездов. Сверху создавалось впечатление, что они не движутся, а просто расставлены по всей дороге с небольшими промежутками. Показалось, что самолет скакнул в сторону, словно препятствие преодолел, перепрыгнув «железку».

Теперь внизу был лес, над которым они летели так низко, что капитан видел качающиеся верхушки деревьев. От праздного созерцания отвлек его Феоктистов, попытавшийся поговорить, но осознав, что придется повышать голос, а значит, делиться мыслями с посторонними, махнул рукой.

— Потом!..

* * *

На скорости подкатив на армейском «Айнхайтсе» к нужному адресу, взбежав по ступеням, мимоходом ответил на воинское приветствие часового. Будто только что вспомнив о водителе машины, обернувшись, резко отдал приказ:

— Ожидать не нужно. Езжай, сам доберусь.

Юнг в бешенстве переступил порог здания гестапо. Зол прежде всего на себя был. Потерять считай половину взвода, это Das ist ja die Höhe![62] А виновен кто? Да прежде всего он сам. Не просчитал врага. Теперь вот, лови его по всему южному сектору Харьковской области. А если не поймает? Что тогда?

У дежурного по городскому околотку, из-за свежевыструганого прилавка выбежавшему навстречу офицеру в полевой форме спецвойск вермахта, поинтересовался:

— Начальник гестапо?

Откормленная морда в черной форме, с пустой петлицей на воротнике, прежде чем ответить, вздернул руку в партийном приветствии, сочным голосом проблеял:

— Хайль Гитлер!

Ответил, сократив установленную фразу до минимума:

— Хайль!

— Как о вас доложить?

Дмитрий хоть и считал себя истинным немцем, воспитанным родителями в лютеранском аскетизме с прививкой к порядку, но оторвавшись от корней, пообтесавшись среди русских людей и послужив в системе НКВД, сбросил лоск почитания к остальным ведомствам, ко всему прочему приобрел черты характера русака. В душе понимая, насколько он отличается от других представителей Фатерлянда. Что поделать, если в кожу въелись привычки и традиции унтерменшей. Он сейчас больше русский… Сейчас бы с замаха, чисто по-русски засветить в глаз этой жирной сволочи!

Скрипнул зубами, поняв, что гестаповец тут ни при чем. Просто под руку попался. Отогнал бредовые мысли, представился:

— Гауптман Юнг. Скажите номер кабинета, докладывать смысла нет.

— Ну, как же, герр…

— Номер!

Сдулся гаврик, лепетом сообщил, куда идти:

— Тринадцать.

Смешно! Чертова дюжина, и он до сих пор жив? Широким шагом по коридору дошел до места, постучавшись, потянул на себя дверь.

Хозяин кабинета со всеми атрибутами чиновника средней руки, с портретом Адольфа Гитлера в золоченой раме, висевшим на стене прямо за креслом гестаповца, оберштурмфюрер СД Диц, оторвавшись от бумаг на столе, даже не удивился приходу армейского капитана. Поднялся навстречу вошедшему, улыбнулся как старому знакомцу. Внешне и по конституции тела он напоминал молодого Геббельса. Поздоровался первым:

— Здравствуйте. Рад видеть гауптмана Юнга у себя в гостях.

— Мы знакомы?

— Нет. Относительно вас мне звонили из Харькова, приказали содействовать вашей группе в очистке тылов от шпионов и диверсантов. Кстати, информация о появлении русской разведгруппы исходила от меня.

— Да. И мы бездарно их упустили, — погорячившись, по русской традиции посамоедствовал Дмитрий.

— О-о! Не все так плохо! Разведку-то мы им сорвали. Часть группы уничтожена, а остальные…

— Остальные ушли, имея при себе радиопередатчик, при этом со своей стороны наградив нас невосполнимыми потерями.

— Война!

— Господин оберштурмфюрер, мне необходимо доделать начатое.

— То есть нейтрализовать сбежавших?

— Да. У меня погибли одиннадцать солдат.

— Понимаю. — Отвлекшись, поднял телефонную трубку, без лишних слов приказал кому-то на другом конце провода: — Кутного ко мне в кабинет.

Посмотрев в глаза Юнгу, кивнул улыбаясь.

— Поможем. — Спросил: — Какого мнения вы о вспомогательной полиции?

— Дерьмо! — Дмитрий односложно охарактиризовал местные кадры предателей родины. — Ни на что не годятся.

Снова улыбка на лице гестаповца.

— У меня имеются те, что сгодятся. Да-да! И не кривите лицо. Это они мне сообщают о маршруте разведгруппы. Кстати, и ваших солдат они тоже выпасали. Умельцы. И между прочим, не местные.

— Откуда?

— Из западных областей Украины. Общеполицейские функции в городе должна выполнять полиция порядка, из шуцполиции, жандармерии, полиции пожарной охраны и некоторых других подразделений. Она исполняет различные задания от патрульной службы на местах до использования на фронте в составе вермахта при особенно критических обстоятельствах. Но её главное задание состоит в обеспечении безопасности занятых районов. Однако даже значительных немецких сил не хватает для наведения порядка в Харькове. Вражеское подполье работает. Поэтому по приказу рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера мы привлекали к службе в шуцманшафте местное население. Количественный состав — тысяча человек. Понимаете, какая сила?

— Дерьмо! Этих козлов голыми руками передушить можно.

— Ха-ха! Я наводил о вас справки. Очень лестная характеристика! Живая машина убийств. Так вас назвали. Да! Так вот. Начальником вспомогательной полиции должен был быть безупречный, верный, надёжный, энергичный украинец. Таким был признан некто Конык, который прибыл в Харьков с Западной Украины и был членом ОУН. Почему был? Потому что убрали вовремя. Организовал несколько демонстративных прохождений полицейских отрядов с оркестром, исполнением украинских песен и гимна «Ще не вмерла Україна». Идиот! Но дело сделал. Создал двадцать один полицейский участок.

— К чему это все вы мне рассказываете?

— Среди командного состава полиции немало украинских националистов — выходцев с Западной Украины, а рядовой состав набирался из военнопленных красноармейцев и местной украинской молодёжи. Сейчас сформированные полицейские подразделения Харькова переброшены на фронт в направлении Изюм — Красноград для ликвидации прорыва Красной Армии, а вот камрадов с Западной Украины я выпросил себе и не прогадал… Откровенно сказать… я вас ожидал.

— Да-а?

Кивнул. Закурив сигарету, по столу подсунул пачку ближе к Юнгу. Тот отрицательно помотал головой. Диц пожал плечами, прищурился. Решившись, предложил:

— Давайте заключим сделку? Вас подведут к разведгруппе, а дальше все в ваших руках. Их всего пятеро, и среди них имеется раненый.

— Ваш гешефт?

— Разведчиков я мог бы уничтожить и без какой-либо помощи, но мне они живыми нужны. Вы можете их взять тепленькими. Это меня устраивает. Как, по рукам?

— А может, русские ушли уже?

В дверь постучали.

— Herein![63]

В помещение вошел угловатый мужчина с резкими, будто топором вырубленными чертами лица, на котором селединами выделялись вислые усы. Одежда его имела налет национального колорита. Под пиджак надета белая вышиванка с красными кисточками тесемок у ворота.

— Вызывалы, пан оберштурмфюрер? — спросил, поедая начальство глазами, подмешав в вопрос слова на украинской мове.

Жестоко коверкая русскую речь, гестаповец повел разговор:

— Пан Кутный, вы их не упустили?

— Ни боже ж мой, пан начальник! Москали попытались в сторону фронта пролизнуть, так и мы не пальцем деланные… Я сотню своих хлопцив на пять разных частей поделил та и перекрыл ими все мало-мальски проходные места. А еще «глаза» настрополил для стороннего пригляду. Одначе… жандармерия на колесах ночью, да по проселкам! Не-е, мышь не проскочила. Ци халэпы тилькы и змогли, що из лиса в лис пэрэскочить. Хлопци нэ протывылысь. Хай!

— Добрэ, пан Кутный. — Перевел взгляд на Юнга, уже по-немецки спросил: — Ну что, этот дикарь на ваш вопрос ответил? Сидят русские на месте. Как? Беретесь поучаствовать? Только чтоб живыми…

— Черт с вами! Берусь.

— Вот и хорошо! Сейчас пройдите на наш склад, он за зданием гестапо находится. Я распоряжусь, вам подберут подходящую одежду, а я пока этого господина проинструктирую. Есть у меня задумка на ваш счет… И еще… от меня презент для дела.

В ладонь Дмитрия легла увесистая и вместе с тем компактная фляжка из серебра. Поболтал ею, ощутив наличие содержимого.

— Французский коньяк, — улыбаясь пояснил Диц.

— Зачем?

— Потом объясню. Только не пейте. Фляжка с сюрпризом…

После того, как гауптман вышел, гестаповец снова закурил. Предлагать присесть собеседнику даже и в мыслях не было. Быдло идейное! Русских они ненавидят! Сами такие же скоты грязные. Поинтересовался:

— Где они сейчас?

— За железкой Студенковский лес. Вот там и прячутся.

— Как думаешь, что они делать будут?

— Это ясно. Ночью снова попытаются железную дорогу перейти и в Будковский лес проникнуть, а из него до передовой не больше восемнадцати километров будет. К своим прорваться попытаются.

— Гут! Значит так, гауптмана лично проводишь до Будковского леса. Дашь знающего проводника, чтоб вывел на русских, а сам грамотно отвалишь прочь. Своими людьми перекроешь все проходы из леса, чтоб не смогли даже нос высунуть. Я со своей стороны маршевый батальон подгоню. Все ясно?

Вытянулся по стойке смирно, отрапортовал:

— Так точно, пан оберштурмфюрер! Будет исполнено!

— Тогда дерзай. Жду от тебя результат…

* * *

Нервы на пределе. Давно такого не испытывал, чтоб спланированное, казавшееся простым действие не получалось. Времени потратили много, а результат нулевой. Меняясь, парами целый день провели вблизи железной дороги. Кажется, можно бегом пробежать, пересечь насыпь, а там по полю еще километра полтора и выйдут к цели. Но нет! Железнодорожное полотно, будто пограничная КСП[64], охраняется. Ночью попытались к деревне заросшим мелколесьем, казавшимся глухим оврагом, пройти, нарвались на пулемет. Едва целыми уйти смогли. А в деревне непонятно откуда полицаи окопались. Несколько грунтовых дорог сходились к этой деревне, днем нетрудно было пронаблюдать за движением немецких войск на лесном участке «железки». Надежно замаскировавшись в густых зарослях, они наблюдали половину дня. Их спаситель, странный он парень, тогда высказал Карпенко свое мнение об их положении:

— Саня, мы у немцев под плотным колпаком сидим. И не выкуривают они нас лишь потому, что каким-то образом рассчитывают живыми захватить.

А то он сам не догадывается! После обеда в деревню прибыло больше десятка больших грузовиков с пехотой. Часть прибывших рассыпалась по «железке», а другая направилась к лесу, туда, где они укрывались. Какой выход? Бой принимать? Последний и решительный! Только боеприпасов мало. Поистратились. Снова Ветер с предложением влез. Мол, не дело разведке так подставляться. К западу отходить нужно, а там из леса в степь выйти и схорониться, надеясь только на то, что после прочесысания леса немцы уедут.

Разведчики отползли поглубже в лес и, поднявшись во весь рост, бегом понеслись в сторону реки. Зидьковка — речка мелкая, переправиться, а дальше степь… Только от линии фронта все дальше отходят, а с теми сведениями, что сейчас у них на руках, им бы наоборот поторопиться.

Как ни странно, получилось отсидеться, а к вечеру в лес вернулись и снова к железной дороге вышли, теперь их время наступило. Карпенко отправил вперед старшину.

Крутиков, пригнувшись, прокрался к ближайшим кустам. Было едва видно, как он осмотрелся по сторонам, присел, а потом и вовсе прилег на траву. Время шло, а старшина лишь в сторону от кустов отполз и вроде как затаился.

— Чего он там медлит? — озвучил невысказанный Карпенко вопрос Чернобров.

Взводный уже принял решение выходить из леса.

— Чернобров, бери Паничкина…

— Стоп! — остановил его Ветер. — Он возвращается.

Точно. Снова пригибаясь, движется к ним. Войдя под деревья, выпрямился в рост. Запыхался, выдохнул:

— Мины!

Твою ж дивизию! Это что, солдаты не просто лес прочесали, а еще и пространство до «железки» заминировали? Сюрприз оставили. А чистых минеров у Карпенко нет. И что?

— Я пойду, — не спросил, а утверждающе произнес Ветер.

— Сможешь?

Усмехнулся.

— Сапер ошибается один раз.

— Может, обойдем?

— Вряд ли получится, опять на полицаев нарвемся. Пойду. Ожидайте.

А что еще остается делать?

По следам старшины прошел к кусту, присел. Темновато, но работать, проход делать, все равно на ощупь придется. Так что все штатно. Вместо щупа использовал НР, с ним запросто проход в минном поле средней плотности постановок сделать без особого труда можно, естественно, при соответствующей подготовке. Мины немецкие, противопехотные. Саперы «осчастливили» точечным стандартом установок. Конфигурация как в допотопных учебниках. Не слишком усердствуя, клинком вспарывал землю.

Ших, ших, ших. Цок!

Есть. Отвалил свежий пласт дерна. Отгреб рыхлую землю. Оп! Если память не изменяет, Sprengmine 35. Осколочная, кругового поражения, выпрыгивающая мина нажимного действия. Простая и надежная как молоток. Наступишь, заденешь, выпрыгивает на метр-полтора и… пишите письма! В клочья порвет. Вывернув взрыватель, разрядил боеприпас.

Ших, ших, ших. Цок!

Итак, это действительно было точечное минное поле. Фронтальная и тыловая линии закладки в цепочку. Промежуточная — змейкой.

Ших, ших, ших. Цок!

Фух! Холодная струйка пота стекала по хребтине. Вспотел малость, но это от неудобств и стараний тишину не нарушить. Никаких сюрпризов. Вот и насыпь, проход проделан, пора возвращаться, но что-то мешает спокойно уйти назад. И это всего лишь мысль. Его выпестованная, вскормленная в войнах и командировках чуйка молчит, как партизан на допросе у следователя гестапо. А вот если чисто на опыте опереться, он сам бы…

Стараясь не зашуршать щебнем, прополз, лег на шпалу, прижавшись к металлу рельса. Осмотрелся. Вон в тех кустах очень может быть соглядатай, ведь недаром же их у деревни через овраг не пропустили. Выждал. Дождался, когда туча затянет ночное светило, сделал рывок. Трава заглушила приземление на другой стороне полотна. Есть! Теперь по дуге обойти стремное место и выйти в тыл.

Тихий шепот разобрал уже вблизи природной засады. Двое. Значит, простые соглядатаи. В пистолете как раз два патрона осталось, потом им хоть орехи коли. Таращиться в темень смысла не было, подползать ближе — опасно. Поэтому, встав на колено, закрыл глаза и, на вытянутых руках выставив перед собой ствол, выстрелил на звук и источник чесночно-табачного запаха.

Ф-фурх! Ф-фурх!

Отбросив парабеллум и в одно касание выдернув нож, рванул к кустам. Вот они! Попал, однако. Кто-то еще пытался дернуться и стонать, но затих. Правка все же понадобилась.

Действительно, их только двое. Две винтовки, два вещмешка, подхватив которые, направился к проделанному проходу, в своих размышлениях приходя к выводу. Разведчиков пасут, но готовы пропустить в Будковский лес. Значит, там что-то намечается, но им все равно через «железку» в любом случае переходить придется, уж слишком жарко в Студенковском лесу стало, да и лес больше на запущенный парк похож.

Вернувшись, не заходя в лес, позвал:

— Выступаем. Пристраивайтесь ко мне за спину и двигайтесь след в след.

Так и пошли. Старшина Крутиков, Карпенко, несший рацию, а замыкал шествие Чернобров, на закорках тащивший раненного в ногу связиста. Как поступят преследователи, ясно. Сейчас, когда темно, даже если уничтоженный пикет обнаружат, разбираться не станут, до утра все оставят. Вот только можно быть уверенными, что в Будковский лес со стороны передовой уже подтянуты необходимые силы правопорядка, и уж они-то находятся во взведенном состоянии. Ответственный за проведение операции наверняка давно назначен.

На топокарте этот лес напоминает расплющенную кляксу зеленого цвета. В натуре, да еще и по ночной поре, эта чаща с соседним лесом ничего общего не имела. То ли так на самом деле, то ли потому что ночь, Будковский лес казался сомкнутым частыми карандашами деревьев. А еще заросли, вымахавшие выше человеческого роста. Куда ни глянь, мрак кромешный. Куда ни ступи, либо в ветвях запутаешься, либо на пень налетишь. Тишины в темноте нет, одна сплошная, чуть различимая какофония шелестящих звуков. После получаса такой муки в составе каравана хромых, косых городских недотеп на ум Каретникова наползла подспудная мысль: «Вернуться обратно». Остановился, ощущая запаленное дыхание ребят. Высказал командиру перспективу дальнейшего пути:

— За ночь мы лес вряд ли пройдем.

— Что, десяток километров не осилим?

— Не-а! Мало того, нам на тропы выходить нужно. По тропам и идти. Только чтоб не было мучительно больно, если вдруг нас ожидают, предлагаю растянуться по тропе. Я иду передовым дозором. Ты, командир, идешь в замыкании. Остальные растянуты по дистанции.

Согласился Карпенко. Чувствовал, что вымотавшись, какими они бойцами будут? Ветер вывел их на тропу и по ней повел на юго-восток. Относительно встречи с немцами все было под вопросом. А вот полчища комаров на маршруте, слетевшихся на запах пота и немытых тел, дали о себе знать сразу. У-у! Фашисты пернатые! Креста на вас нет! Но в целом передвигаться стало существенно легче. Резвей пошли, но Каретников мог положиться только на слух и обоняние, а оно его не подвело. Унюхал запах костерка и чего-то съестного на нем. Притормозил, дождался задних.

— Что? — спросил Карпенко, переводя дух.

— Впереди кто-то на костре жрачку готовит.

Принюхались все, включая раненого Паничкина. Жрать хотелось неимоверно.

— Точно!

— Проверю. Здесь ждите.

— Давай.

Дмитрия не слишком волновала предстоящая встреча с русскими разведчиками. Главное, чтоб она состоялась. Проводник довел его до большой поляны, как чудо раскинувшейся посреди непролазной чащи, сообщил:

— Все, пан начальник, на место пришли.

Юнг уточнил:

— Мимо не пройдут?

— Не! Поляна значимая. С незапамятных времен к ней все стежки-дорожки тянутся. Если они не идиоты, которые весь лес преодолевать по бурелому возьмутся, то обязательно об вас споткнутся. — Указал рукой в определенную сторону, объяснил: — По той тропе пройдете, на перекрестке примите вправо. Там вас связники ожидать будут. Либо помощь окажут, либо за подмогой побегут. Вы им только фляжку от оберштурмфюрера покажите, она опознавательный знак. Вас-то они не знают.

За козырек потянул с головы кепку, поклонился.

— Ну, так я пошел, пан?

— Иди.

Оставшись в одиночестве, Дмитрий, пока не зашло солнце, обошел поляну, выбрав место, расположился. Развел костерок, сначала сухими веточками, потом подбросил сухостой и полено, добившись ровного, жаркого пламени. Наступившая ночь подчеркнула оранжевое пламя. Пройти мимо и не заметить его невозможно. Разогрев банку каши с мясом, с аппетитом уминал ее, пока в солдатской каске вермахта подкипала вода.

Со стороны одной из тропинок послышалось шуршание веток и нарочито громкие шаги. Развеселился. И это разведчики русских? На зверя так точно не похоже. Человек. И он один. Как сидел, с места не двинулся, лишь незаметно растегнул кобуру и выложил в траву пистолет, чтоб под рукой был. Со стороны приближавшегося чужака на видном месте лежит МП-40 со сложенным прикладом.

К костру не спеша приблизился солдат в накинутой поверх одежды немецкой плащ-накидке, тоже вооруженный МП. Это был молодой, явно крепкий парень. В неярком свете костра рассмотрел его. Даже слишком молодой для разведчика. Лет эдак девятнадцать максимум. Боец, прежде чем заговорить, с интересом рассмотрел Юнга. Показалось, что даже принюхался к нему.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант…

Смотри-ка, в такой темени кубари в петлицах рассмотреть смог, а ведь Дмитрий старался не слишком лицом и формой «светить», решив при знакомстве оставаться между светом и тенью.

— Тоже из окружения выходите?

— Из плена сбежал, — начал выдавать подсунутую Дицем легенду, — под Изюмом в землянке завалило, контузило, вот так в бессознательном состоянии в плену оказался.

— А мы из окружения выходим…

Подыграл:

— Мы? Вас что, много?

— Нет. Пятеро. Разрешите ребят к костру позвать? Набегались.

Дмитрий кивнул, сделав приглашающий жест, указал место за костром перед собой.

— Так я сейчас.

Когда подошли, в душе веселился, выслушивая выдуманную, шитую белыми нитками историю, рассказанную лейтенантом. Пока друг другу лапшу на уши вешали, русские делом занимались, кашеварили, раненого обихаживали. Смутило Юнга только одно. Что-то шепнув командиру, неутомимый боец, тот, кто первым к костру вышел, растворился в ночи. Шило, что ли, в заднице? Небось, осмотреться ушел. Ну-ну! Один в поле не воин.

На расстеленную тряпицу выложили продукты, сваренный в той же каске концентрат тоже немецкого происхождения. Лейтенант предложил:

— Товарищ старший лейтенант, составьте компанию.

Есть не хотелось, но вот повод исполнить задуманное без лишнего шума подвернулся.

— Можно. — В свою очередь предложил: — А что на сухую?

Из вещмешка достал фляжку, подержал на руке, как бы взвешивая. Объяснил:

— Трофейная. Много не налью, но по пятьдесят граммов получится. Коньяк, он силу поддержит, а сила нам сейчас особо нужна. Как?..

Вопросительно взглянул на командира разведчиков. Тот ответил его же согласием:

— Можно.

Что-что, а кружки, как и ложки, оказались у каждого.

— Ну! Подставляй тару, славяне!

Разливая коньяк, вспомнил Дица, ухмылявшегося, пока объяснял хитрость изобретения немецких умельцев довоенной поры. Ограниченную партию фляг произвели еще в тридцать пятом году, и вся она разошлась в основном по заграничным резидентурам СД. Самому Дицу необычная «игрушка» досталась случайно и уже через третьи руки. Весь фокус в том, что после скручивания колпачка с горловины алкоголь можно было разливать всем желающим выпить, но прежде чем налить его «другу», которого нужно усыпить или отравить, в зависимости от обстоятельств, одним неуловимым для посторонних глаз движением требовалось провернуть часть этой самой горловины, дабы сменить контейнер внутри емкости и сместить проход горлышка в иную плоскость, содержащую жидкость с ядом.

Сам себе удивился, как виртуозно проделал фокус, почти на глазах у всех одним пальцем сместив отверстие-заглушку. Подняв кружку, произнес с пафосом:

— За нашу победу!

Что там во фляге намешанно было, наверное, даже Диц не знал, но пойло подействовало быстро. Минута прошла, не больше. В своем сознании у костра остался сидеть лишь Юнг, остальные лежали тяжело дыша. Как бы не сдохли еще!..

* * *

Слежку Михаил не сразу почувствовал. Даже не почувствовал — определил. После опытов Олега над его тушкой, понятие «почувствовал» исчезло как класс! Потому пользовался лишь наукой Сирийца, на уровне инстинктов вбитой в подкорку. Можно сколько угодно красться, попадая в шаг, сдерживать дыхание, но «мелодию» леса очень легко нарушить, особенно ночью, когда не видишь, куда ногой ступить. А потому фальшивая нотка нет-нет да и проявится. Шли за ним двое, и эти двое имели понятие, как вести себя в лесу. Не городские. На след встали сразу после того, как на развилке вправо свернул.

Пользуясь наукой все того же пресловутого наставника, его жизненным принципом «никому не верь!», от костра ушел проверить подозрения. Не находятся ли они под колпаком уже на этой поляне? Встреча со старлеем в ночном лесу могла ведь быть и постановкой хитрого противника. Медлить нельзя. Беглый товарищ не внушал… хотя Каретников его даже понюхал незаметно. Земляничным мылом тот точно не пах, а потом разило, подтверждая сказ, что действительно не пять километров прошагал. Но червь подозрения точил, вот и сдернулся от благодатного костерка, от черствого куска хлеба, от отдыха.

Как оказалось, хотел — получи! Ускорился. Лес не парк, с тропы сойдешь, шуму наделаешь. Но вот за изгибом еще изгиб тропы просматривается, а значит, за этот ствол дерева спрятаться можно. Глаза к темноте привыкли. Комфорта мало, но работать вполне можно. Р-раз, и на тропе его уж след простыл.

Что-то припозднились гаврики, прибавь он темп бега, так вполне сбежать смог. Или гонятся, а в мыслях одно на уме: не слишком ли быстро я бегу? О! Наконец-то!

Дождался, когда дерево минуют. Вышел на тропу за их спинами. Левое плечо вперед, правой рукой с зажатым в ней метательным ножом замахнулся вверх. Ось клинка, как продолжение оси предплечья. Бросок.

Ш-шух!

— А-а-пп!

Второй верткий зар-раза, со звериным чутьем и с такой же звериной повадкой. Кажется, не должен был, но непостижимым образом воспринял бросок ножа во впереди идущего товарища. Умней бы был, с тропы в чащу шуганул. И поминай как звали! На что-то понадеялся, крутанулся на месте, с попыткой выставить ствол. Его счастье, что живым нужен, поэтому ласково, ручками! Перекат под противника. Ствол улетел в темноту. На выходе удар ногой в колено. Извернулся, сгребя вражину в капкан своих рук.

Известно немало способов удушения руками, но недостатки всегда имеются. Когда душат, то при неудачном захвате противник либо кричит, либо издает громкие нечленораздельные звуки. Душить смысл имеет только, когда «язык» позарез нужен. А он нужен! Сдавил артерии в области горла и дождался, когда товарищ брыкаться перестал. Вот и все. Теперь отдохнуть, в себя прийти.

«Языка» приколол. Так и знал, что с этим старлеем не все так просто. Разговорчивый лесовик оказался матерым нациком из Западной Украины, под Харьков таких сотню рыл ОУН направило, как гуманитарную помощь дойчам. Только те на фронт не рвались, понимая, что для новых хозяев они на уровне рабочего скота воспринимаются, и всячески косили от войны на передовой. В общем-то, их понять можно, кто угодно бы откосил, тем более хитрожопые западенцы. Им бы пограбить, погулять, понасиловать, на большее эти моральные уроды не способны. Ладно, дело не в этом. Вопрос. Зачем нужно было немцу так рисковать? А со слов покойника, они двое должны у него на подхвате быть. Из-за чего Каретникова из засады не застрелили. Думали, начальство соизволило объявиться, в глаза-то его не знали. Фигня, разберемся! Теперь главное побыстрее до своих дойти.

На поляне картина полностью маслом написана, только почему-то все больше в черных тонах. У ярко пылающего костра вповалку лежали ребята, признаков жизни не подавали. Этот фрукт что? Всех обнулить успел?

Отшагнул, на слух определив движение за спиной, но не так чтоб уж близко. Негромкий смех, скорей походивший на хмыканье, подтвердил худший из раскладов.

— Товарищ боец, бросьте на землю автомат, и без глупостей, иначе заполучите пулю в спину.

Он, зараза!

— Все! Я понял! Выполняю.

За ремень, сняв с плеча автомат, наклонившись, положил его у ноги. Выпрямился.

— Правильное решение. Ремень долой! Та-ак! Из сапога финку. Бросьте ее на землю, она вам не понадобится. Теперь три шага прямо. Молодец! Лечь. Руки за спину.

Выполнил. Пуля она быстрее.

Немец у запястий умело связал руки, приподняв за воротник, усадил на землю, при этом обнаружил метательный нож на спине Михаила. Весело пожурил, видно весь процесс происходящего доставлял ему удовольствие.

— Ай-яй-яй! Да вы баловник, любезный.

— Есть немного.

Уселся напротив, предложил:

— Ну, рассказывайте, как вам моих орлов одолеть получилось? Ведь они вас в плен взяли. Давай, военных тайн я не спрашиваю, нам здесь до утра куковать придется.

Ага, ща прям раскололся. Держи карман шире! А поговорить… отчего бы и нет? Поговорим. Время есть. Спросил в свою очередь, мотнув головой в сторону лежавших рядком разведчиков:

— Прошу прощения, а мои все мертвые?

— Да что вы? Спят. Они ведомству СД живыми потребовались. Хотя лично я, скорее всего, каждому глотку перерезал бы. Так как насчет заданного вам вопроса?

Культурный, вежливый, блин!

— Так ничего сложного не было. Ваши солдаты облажались, плохо обыскали. Ну и старшина Крутиков смог освободиться от пут, сорвал чеку с гранаты… «Лягай!» кричит, а сам над головой гранату держит. Кучно стояли, вот все на землю и попадали. А дальше можно представить, что было.

— Маловероятно. С егерями, которых я натаскивал лично, такого быть не могло.

— Однако так. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

Видел, что собеседник не поверил. Пусть! Пока языком молол да собеседника байками грузил, без особых проблем освободил руки и даже успел вправить пальцы на место. Собеседник, развалившись полулежа, о чем-то задумался, глядя в костер. Это он зря. Тем более что пистолет упрятал в кобуру, защелкнув ремешок.

— Долго они спать будут?

На автомате ответил:

— Ни малейшего представления. Самому интересно наблюдать было, как твои соотечественники, как тараканы, сморились. Ха-ха!

Подбросил в костер пару поленьев.

Расшевелить гада надо, а то так до утра и будут у костра сидеть. А это ему надо? Произнес, вкладывая в голос нотки сарказма:

— До ветра, по малой нужде хочу, барин! Ты б поднял на ноги, мотню растегнул и хозяйство куда надо направил.

— Дерзите, мой друг? — не повелся немец. — Прудите в штаны.

— Не приучены мы. Интеллигенция, понимаешь ли? Это ваша немытая Европа баниться только в начале девятнадцатого века стала, а до той поры от колыбели до могилы немытой ходила да на вшей в волосах охотилась. Что с вас взять, дикари-с!

— Наха-ал! По ушам получить хотите? А то ведь могу…

— Ага! С пукалкой в кобуре каждый может. А вот с голыми руками слабо!

— Ох, напроситесь! — благодушно откликнулся урод…

Не велся на разводку, хоть ты черта дай!

— Разве что скуку скрасить? Спать-то еще не хочется. Только ведь я не альтруист и вполсилы бить не умею.

— Я тоже. Предлагаю спарринг на ножах.

Юнгу стало даже интересно сменить простое общение, переведя его в плоскость, более привычную бойцу. Если даже убьет этого хама, то ничего страшного не случится. Одним русским больше, одним меньше… Хоть душу отведет. Расстегнув, сбросил в траву ремень с пистолетом в кабуре. Поднявшись на ноги, не поленился, сходил к спящим, одолжившись у них НРами, такими простыми и привычными ему. Бросил один нож под ноги сидевшему по-турецки молодому пленнику.

— Вот нож, сам себе путы режь. Поизгаляйся, а я понаблюдаю.

Каретников из-за спины свел свободные руки, тремя пальцами за конец рукояти беря нож. Ох и морда у фрица была удивленная.

Лжестарлей взял-таки себя в руки, лишь головой покачал. Почти фронтально к Каретникову встал в открытую боевую стойку. Михаил отметил ее как классическую «испанку». Ноги слегка согнуты в коленях. Левая вынесена несколько вперед, корпус слегка развернут левым плечом. Вес тела при перемещении будет равномерно распределяться то на одну, то на другую ногу — в зависимости от обстановки в каждый момент боя. Правая рука согнута в локте под острым углом и держит нож в кулаке обратным хватом на уровне груди, левая согнута в локте, защищая область сердца. Достойно. Раз так Европу обожает, противопоставил поединщику любимую стойку Кузьмича. «Корсиканскую». Ох и гонял же его Сириец!.. Общее положение тела то же, что и у противника, но правая рука, почти выпрямленная, опущена вдоль правого бока, держит нож прямым хватом горизонтально на уровне бедра, острием в сторону противника.

Костер пылал жарко, распространяя вокруг себя не только тепло, но и свет. Поляна более-менее ровная, для поединка вполне сойдет, да и не нужна она вся. Каретников подмигнул своему визави, предложил:

— Потанцуем?..

Бой на ножах жесток, груб и вовсе неблагороден. Это не фехтование, с его демонстрацией превосходства над противником. Напротив, цель действий ножом заключается в том, чтобы не дать противнику возможности что-либо сделать. Только начавшись, бой должен тут же закончиться. Но когда встречаются два мастера…

Нож — в правой руке, в одну линию с кистью и предплечьем, острие направлено вперед. Вес тела перенес на левую ногу, чуть развернув носок правой ноги внутрь. Колющий прямой удар с места. Распрямляя, выбросил руку с ножом вперед. Цель — горло немца. Н-на!

Противник всем корпусом с выпадом ноги делает уклон вправо. Большой шаг вперед, резко опуская нож вперед-вниз от правого уха. Удар по вертикальной линии. Нож рассекает воздух с легким свистом. Зараза, в лицо и локтевой сгиб целился. Каретников отскочить успел. Но напористый немец продолжил атаку. Тычок в корпус. Отступ, еще тычок. Захватил руку с ножом, но своим клинком воспользоваться не успел, немец осуществил бросок через бедро. Но и он на добивание не вышел. Не получилось у него. Свернул сопротивление, качнувшись маятником под немца, на противовесе кубарем отправил его чуть ли не в костер.

— Шайзе!..

Немец уже на ногах, готов к бою. Быстрый, с-сука!

— Браво, молодой человек! Давно не встречался с достойным противником. Откуда такие познания в искустве смертоубийства?

— Учителя хорошие были.

— Да вы просто кладезь загадок! Мои узлы так просто не развязать. Уважаю!

Промолчал. Давай, хвали. Думаешь не понятно, что из равновесия выводишь? Сместился, чтоб пламя костра не светило в глаза. Ну, нападай! Напал.

Провел «расписывание», движением внутрь и наружу по траектории «восьмерки», лежащей на боку. Хлесткий удар! Непрерывным волнообразным движением, сначала справа налево, затем на отмашке наоборот.

Ушел от удара прыжком в сторону и назад и тут же атаковал сам. Нож прямым хватом. Удар режущий прямо сверху вниз, тут же прямо снизу вверх и, перенаправив лезвие на горизонталь, справа налево. Достал! На отмашке достал.

— Verdammte Scheisse![65]

— Leck mich am Arsch![66]

Рукав левой руки на локтевом сгибе быстро потемнел. Не ожидал? Думал на раз-два-три мальчишку сделает! Покрасоваться захотелось? Шалишь, брат! Любого противника не нужно воспринимать тупым болваном, тренировочным мешком. Не Сириец тебя учил. Бой ножом начинается либо с мгновенной атаки в жизненно важную точку тела, либо с защиты, направленной против атакующей конечности. Аксиома! Такой бой прост и сложен одновременно. Прост потому, что практически все удары и защиты совпадают по своим траекториям с ударами и защитами безоружной рукой. Сложен он потому, что, во-первых, нож надо чувствовать неотделимой частью руки, во-вторых, для работы ножом в скоротечном встречном бою требуется молниеносная реакция. В-третьих, именно на автоматизме основано свободное комбинирование ударов. А принцип ножевого боя прост. Скорость, точность поражения, простота и чуть-чуть удачи. А она как видно, сегодня на стороне Каретникова.

— У вас неплохой хохдойч, юноша!

— Стараюсь.

— Где учились?

— Кузьмич натаскивал.

— Кто?

Внезапно, не дождавшись ответа, режущим движением по горизонтали атаковал Михаила в нижнем уровне, пытаясь поразить его ногу под коленом.

Чего-то подобного ожидал. Немцу тянуть никакого резона не было, кровь терял обильно. Ну, т-ты! Убрал ногу, одновременно меняя хват ножа. Правая рука, согнутая в локтевом суставе под прямым углом, коротким замахом поднялась вверх-назад. Правое плечо и правый бок быстро идут вперед. В удар вложил вес тела, заканчивая его резким соприкосновеним ножа с головой «старлея», так глупо подставившего ее.

— Х-ха! — не удержал выдох.

Прошел к разведчикам, удостоверился в том, что они действительно живы. Спали, как в старину говорили, мертвецким сном. Не разбудить. Каретников присел у костра, было о чем подумать. И главный вопрос… Что теперь? Зевнул. Навалившаяся на плечи усталость приволокла за собой сонливость. Откат в полный рост. Казалось, глаза прикрыл, на самом деле в нирвану ушел.

Бой. Снится, что ли?

Куда ни глянь, ад кромешный. Обложили демоны бородатые. Отовсюду летел свинец, горели постройки. Тела убитых лежали в ходах сообщений. В поисках патронов сунулся к броне, оттуда кто-то почти без перерыва садил по наступавшим, значит, есть что позычить у сослуживца. Оба бэтээра приказали долго жить и черным дымом грязнили атмосферу горного воздуха. Отшатнулся. У борта правой машины лежало тело Деда, прапорщика Михайлова. Седая голова поникла на грудь, уткнувшись подбородком в нагрудную пластину бронежилета, лицо, припорошенное пылью, с открытыми, невидящими глазами, с приходом костлявой, расслабилось, было спокойным, восковым. Не смог ветеран пережить войну, разыгравшуюся в родной стране, не смог уберечь пацанов от бойни. Теперь вот лежал и мертвыми глазами уставился на бушевавший костер. Стараясь не смотреть в мертвые глаза, прошелся пальцами по подсумкам. Есть! Значит, поживем еще.

Напавшая банда словно взбесилась, обрушила на блокпост море огня и металла. По количеству их было даже меньше, чем у Мовсаева, но качество подготовки разнилось. На расположение взвода вышли настоящие псы войны — наемники, в задачу которых входило уничтожение выявленной группы российской разведки.

Примкнув магазин, перещелкнул затворную раму на «калаше», досылая патрон в патронник. Справа промелькнул силуэт чужака. Блин! Не успел. Вот он снова появился. Крадется к пулеметчику, стервец. Поймал на мушку.

Та-та-та-та!

Готов! Сам на себя разозлился. Экономнее расходовать патроны нужно.

Вскочив на ноги, пригибаясь, побежал к пулеметчику, запыхавшись от бега и от гари, ногами вперед запрыгнул в отрытую и обустроенную ячейку.

— Х-хык!

Чуть язык не прикусил. Проорал, через грохот стрельбы пытаясь «достучаться» до приятеля:

— Артем! Задорожный, патроны экономь!

Прищур глаз Тёмки и своеобразная, тягучая мантра были ему ответом:

— С-су-у-ки-и-и!

То вверх, то в его сторону, как горох, летят стреляные гильзы.

— Давить! Их давить и давить надо, пока по России не расползлись! — В следующий миг лицо Задорожного стало злым, по пыльной щеке пролегли грязные потеки пота вперемешку с кровью, и смотрел он в его сторону. — Миха, справа обходят!

Пока ствол перебросил, успел летящую в их окоп гранату увидеть.

Б-бух!

Темнота и тишина накрыли одновременно… В себя пришел от того, что кто-то мокрой наждачкой полирует щеку. Открыл глаза и… офигел. Огромный пес, породы немецкая овчарка, периодически своими янтарными глазами всматриваясь в его глаза, мокрым языком вылизывает лицо…

От неожиданности проснулся, в натуре глаза открыл. Что, сон продолжается? Янтарные глаза прямо напротив его глаз продолжали пялиться на Каретникова. Но нет, перед ним явно не собака. Ну и харя! Обезьяна, что ли? Так в этих местах обезьян отродясь не было.

— Ты кто? — задал вопрос, чтоб определиться, на самом ли деле примат или?..

Образина отпрянул, но не сбежал, шагах в трех задержался. Не ответив, в свою очередь спросил:

— Выходит, ты и есть Феникс?

Вот уж действительно, из огня да в полымя. Ну и туша! Такой кулаком приложится, мокрое место останется. Это ж что?..

На память Михаилу пришло прочитанное им еще в его первой жизни. Трудно было поверить, но в печати утверждали, что в шестнадцатом веке в густых садах Коломенского видели волосатого дикаря, реликтового гоминоида. Упоминание об этом нашел ученый Андреев в летописях того времени. Один из известных случаев встреч с этим миролюбивым чудищем произошел 29 августа 1566 года. Отдельные московские исследователи утверждали, что в советское время трехметровый гоминоид захаживал в здешние сады в 1926 году; этот случай был описан в номере «Пионерской правды», в статье «Пионеры ловят лешего» Ну, а в последний раз гоминоида наблюдал на дне местного оврага 10 июля 1955 года участковый милиционер, и этот случай был запротоколирован. Скрыть встречу с трехметровым лешим было нельзя, поскольку милиционер открыл по гиганту огонь из табельного пистолета. Но гигант скрылся, словно растворился в кустах. Да-а! И вот, пожалуйста, небывалое бывает, во всей его красе. В полный рост стоит перед ним. Как два еврея, вопросом на вопрос…

— Ты леший?

— Покажи его!

Каретников дотумкал. Как-то перестав вдруг особо опасаться, стащив гимнастерку и оголив спину на лопатке, повернул изображение татуировки к костру.

Лохматый гигант всмотрелся в тату, даже ладонь вперед вытянул…

— Ай!

Но быстро отдернул, поделившись с Каретниковым ощущениями:

— Молодой совсем! Все к себе притягивает, потому я тебя уж давно приметил. Ваше племя, почитай, и не чувствуете, как силушка утекает, легкое недомогание и только. Феникс, пойду я.

— Постой! Так ты леший?

— Смертные иной раз так называют, а еще нежитью… Ты знаешь, что лес окружен людьми?

Конечно, он знал, а когда с немцем разделался, мысленно выход из положения искал. Естественно, четверых взрослых мужиков и арсенал с вещевыми мешками Каретникову не утащить, тут и пробовать нечего. Сделать схрон, заполнить его носимым имуществом можно. Только ведь это делу не поможет. Четверых живых людей под землю не спрячешь, а если детально поиск проведут, то и схрон отыщут. Через два часа рассветет. Что тогда?.. Бой? А может…

— Догадываюсь. Выбраться помочь сможешь?

Каретников едва поспевал за проводником. Вот уж у кого действительно силища! Еще на поляне удивился, когда трехметровый «бибизян» одним ловким движением принял под мышки по паре разведчиков, выпрямился и даже не крякнул натужно, лишь предложил:

— Пошли, что ли?

Вот и плелся Михаил след в след за нежитью, весь обвешанный оружием и имуществом. Мрак! Еще двести метров пройдет и… отдых.

Двести метров прошли. Еще двести метров без отдыха. Еще. Еще! Брел на автомате, как робот. Сжав зубы, шел, различая лишь спину реликтового гоминоида, испокон века величаемого славянами Лешаком.

* * *

Высокий, обрывистый правый берег господствовал над более низким левым. Пойменная часть его была узкой. Вдоль берега тонкой щеточкой тянулись заросли осоки, камыша, чередовавшиеся с небольшими песчаными пляжами. Старшина подполз, прилег рядом, тихо промолвил, как бы в подтверждение мыслей Карпенко:

— Вон там их траншеи тянутся. Вряд ли в камыши полезли, мокро, да и не увидеть ничего. Если и переправляться, так только в этом месте.

Ночь. Все замерло. Тихо, лишь под слабыми порывами ветерка шелестит осока, да сонная одурь повисла над плавнями. Карпенко не торопился соглашаться, по рассказам других разведчиков знал, что как раз на последнем рывке через передовую в основном и гибнут. Им реку переплыть осталось, а с раненым это сделать проблемно, лодки-то нет.

— Ждем! — ответил старшине.

Понимал, что не терпится Крутикову поскорей до своих добраться. Так и он этого хочет. Только об опасности забывать не стоит. И так столько народу потеряли, что на глаза начальству попадать неохота. Он командир, в ответе за всё и за всех. Знает, что его ребята научились воспринимать чужую боль как свою, ценить настоящую мужскую дружбу. Совсем недавно они поровну делили невзгоды и радости. Теперь… Теперь, когда в двух шагах от своих, хотя бы этих троих сохранить.

— Ждем!

А время бежит. Напряжение не отпускает. Шорох справа не заставил обеспокоиться и готовиться к бою, по звуку характерного дыхания узнал Черноброва. Моряк добрался до них двоих, сдерживаясь, доложил:

— Метров триста отсюда вроде как пляж, вот там немаки и окопались. Пехота. Минометы видел… Нашу сторону не секут. Пост выставили и все. Если плыть, так только здесь.

Старшина поддержал:

— Вот и я о том же!

— В этом месте река широкая. Даже отсюда водовороты видать. Утонем.

— Осилим, командир!

Эх! Был бы здесь Ветер…

Карпенко так и не понял, как и когда представитель разведки Центрального управления их покинул. Его самого разбудил Паничкин, из-за раны в ноге проснувшийся первым. Оказалось, они все четверо находятся уже не в лесу, хотя отблески крайних воспоминаний были именно таковыми, а в каком-то полутемном подвале. Осмотрелся. Над головой свод низко висит, обит горбылем, промазанным, скорее всего, дегтем. Погреб сухой, но захламленный, с прорехами в трех местах, через которые и пробивались потоки солнечного света.

Остальных двоих подчиненных Карпенко разбудил уже лично. Оружие на месте. Вещмешки. Ветер исчез.

Приказал Черноброву:

— Проверь, где это мы…

Оказалось, что лесом здесь и не пахло. Деревня. Только сожженная.

— А где Ветер? — спросил Крутиков.

— Не знаю.

— Командир, а как мы сюда попали? А еще старший лейтенант был? Куда…

— Не знаю, — с раздражением ответил подчиненному.

Крутиков, рассупонив лямки вещмешка, зашуршал чем-то. Позвал снова:

— Тут на бумажке что-то написано.

— Дай сюда.

Приблизил бумажный лист к свету, на дворе день-деньской, прочитал:

«Саня, дружище! От деревни до речки меньше десятка километров, но войск понатыкано много. Другой берег пока что наш. Не жди вечера, выбирайтесь. Чтоб по пути вас за задницу не взяли, пошумлю в стороне, отвлеку оуновских засранцев, егерей и батальон охраны тыла. По-другому уйти не получится, мне об этом один местный житель на пальцах объяснил. Мою простыню передашь кому следует. Лихом не поминай, целую в десны. Да! Чуть не забыл, старлей в лесу засланцем оказался, он вас снотворным траванул, но о нем забыть можно. И еще, рацию притопи, с ней вам реку не переплыть. Ветер».

Убрались, как советовал. Деревня давно за спиной осталась, а справа темным пятном опушка леса нарисовалась. Едва видна. Приняли левее и уходили по крутоватому откосу, по майской поре поросшему высокой травой. Пригибаясь, почти на карачках ползли, по очереди подтаскивая за собой раненого радиста. Все потому, что сравнительно неподалеку усматривалось хаотичное движение вооруженных людей в униформе вермахта. Когда со стороны леса послышалась стрельба, военные быстро ретировались с открытого места и пешим порядком убрались к лесным пределам. Все как Ветер спланировал! Теперь в отрыв… Так и ушли.

Сейчас у реки вспомнил о молодом парне, благодаря которому они еще живы. Ну что за человек? Ведь могли бы вместе попытаться проскочить. Да! А могли ли?..

Дождался, когда облако на ночном небосводе затянет тонкий лунный серп и хоть чуть-чуть затемнит высокое майское звездное небо, придирчиво осмотрел бойцов, напомнил об осторожности. По-прежнему спокойна река, лишь легкий бриз что-то шепчет камышу. А камыш не слышит, тоже спит. И плавни спят. Только они бодрствуют. Распорядился:

— Старшина, рацию притопи…

— Жалко, командир!

— Топи, куркуль! Не допрем. Чернобров, хватаем Паничкина под мышки. Пошли!

В воду входили, стараясь не хлюпать ногами. Берег топкий, а вода совсем не теплая.

— Поплыли. Загребай потише.

Хлюп… Хлюп… Хлюп…

Совсем беззвучно выплывать не получается. Когда в водоворот потянуло, шумнули.

Берег уже близко, но не виден. В эти мгновения хочется сжаться в комочек, стать невидимкой. Неужели заметят? Выгребают все трое, даже Паничкин пытается помогать. Внутри все напряглось, замерло. Зубы от напряжения и холодной воды начинают непроизвольно выстукивать дробь. Что-то будет, когда подплывут?

Справа и слева по реке в небо поползли одна за другой ракеты, и их дугообразные траектории сходились где-то вверху над водной полоской. Заметил? Нет? Ведь в ночном воздухе отчетливо поплескались, когда преодолевали круговерть водоворотов. Из-за темного нагромождения камышей, со стороны пляжа, скороговоркой застрочил пулемет, веером разбрасывая горячие кусочки свинца в недалеком приближении от разведчиков.

— Ныряй! — тяжело загребая одной рукой, выдохнул Карпенко.

Вместе с Паничкиным ушли с головой под воду. Александр ни на минуту не отпускал от себя радиста, тянул его, вырубившегося, в глубину. Может, почувствовал, что беда над головой прошла, может, из-за нехватки воздуха в легких, но работая ногами, потянул вверх. Вынырнули. Остальные тоже все живы, вот только радист аморфный. Только сейчас не до рефлексии, доберутся к своим, там глянут, что с человеком. Может, воды нахлебался.

Чернобров перехватил радиста, загребая рукой, поплыл. Ну и они за гигантом. Берег вот он, совсем рядом. Пулеметы на немецком берегу снова ожили, бешено вспарывая темноту и гладь реки длинными трассирующими колючками очередей.

Уже не соблюдая тишину, Чернобров прикрикнул:

— Надда-ай!

В полной темноте подплыли под нависающий крутой берег. Не говоря ни слова друг другу, каждый испытывал невыразимое чувство радости. Дошли.

А и вправду дошли, только ногами до дна не достать, приходится бултыхаться, как… гм!.. это самое в проруби, ожидая, что их действительно заметят и как куропаток…

— Браточки-и! — позвал старшина.

— Стой! Стрелять буду! — хрипловатый окрик по-русски прозвучал с верхотуры обрыва.

Карпенко прорвало на мат, в конце концов, перешедший в нормативную лексику:

— Ополоумел?! Зови командира, скажи, разведка возвратилась… И веревку там кто бросьте! Вымотались, потонем!

— Ща-а!

Когда они, считай под конвоем, добрались до штаба чужой дивизии, даже не соседней, было еще темно, но чувствовалось приближение рассвета. Мокрые, страшно уставшие. Одно радовало, Паничкина в медсанбат отправили.

— Куда их? — спросил сопровождавший сержант.

Дежурный по штабу старший лейтенант невыспавшимися глазами окинул троих разведчиков, приказал:

— Во второй дом веди, к капитану Приходько. Ему уже сообщили, ждет.

— Слушаюсь!

Капитан Приходько не смог задержать у себя. После доклада в штаб армии разведчиков немедленно велели доставить не куда-нибудь, а прямиком в штаб фронта.

Беспокоил холод. Сырая одежда при езде леденила тело. Усталость, конечно, давала себя знать, но спать в кузове трудно. Утреннее солнце в глаза светит, мотор ревет на повышенных оборотах. Трясет, а на поворотах еще и из стороны в сторону бросает. Чернобров первым не согласился с таким к ним отношением, высказался в адрес лихого наездника. Поднявшись, кулаком постучал по кабине.

— Эй! Не дрова везешь!

На что услышал ответ шофера:

— Приказано побыстрей привезти.

Карпенко поддержал лихача:

— Гриня, не трожь его, потерпим.

Ну, да! Осталось только терпеть.

Внезапно, хотя этого момента уже и ждать перестали, перед въездом в мелкий населенный пункт у шлагбаума машину остановили трое, командир и два красноармейца. Вышли навстречу. Винтовки наготове. Ждут команды.

— Документы? — потребовал лейтенант.

Старший машины, он же сопровождающий, выскочил из кабины, протянул вытащенные из планшетки бумаги комендатурскому, повысив голос, поторопил:

— Побыстрее, лейтенант! Разведданные командующему доставляем, по его личному распоряжению.

В военной кипучей и напряженной жизни младшего лейтенанта Карпенко, кажется, кроме передовой с обеих сторон нейтральной полосы да боев, когда подопрет противник, больше ничего и не было. О! Оксана была! А мирная жизнь осталась в прошлом, забылась совсем. Казалась совсем иной, чем на самом деле. Случившиеся с ними события последних дней были ошеломляющи. А как апогей, вызов к самому главному начальнику на всем фронте.

Утро в разгаре, штаб как растревоженный улей жужжит. Оробевшего разведчика в грязной, во многих местах разорванной форме поставили пред ясные очи крепкого, высокого роста мужчины с наголо бритой головой, со знаками маршала РККА в петлицах и горстью орденов на генеральском френче. Сказать кому, не поверят, сам Семён Константинович Тимошенко, советский полководец. Карпенко и сам бы ни в жисть не поверил!..

Да, это был маршал Тимошенко. Юго-Западный фронт, призванный закрыть прореху на всем направлении, он возглавил лично. В этой должности руководил одной из первых успешных операций Красной Армии в Великой Отечественной войне — освобождением Ростова-на-Дону в конце ноября 1941 года. Победа советских войск в декабре под Москвой, а также локальные успехи на других участках фронта заставили Сталина и высшее руководство страны поставить перед военными амбициозную задачу — в 1942 году разгромить вермахт и полностью выбить гитлеровцев с территории СССР, а начало этому должна была положить именно Харьковская операция, главная роль в которой отводилась Юго-Западному фронту маршала Тимошенко. В случае успеха наступления планировалось отсечь немецкую группу армий «Юг», после чего её предстояло прижать к Азовскому морю и уничтожить. Правду сказать, сначала наступление на Харьков велось против воли маршала и по инициативе Ставки и Генштаба, поэтому, получив приказ и не использовав попытку что-то кому-то доказать, взял под козырек и выехал на театр военных действий, а потом ничего, втянулся в работу.

Операция по захвату Барвенковского плацдарма на западном берегу реки Северский Донец началась 12 мая и поначалу развивалась успешно. За пять дней наступления советские части вышли к окрестностям Харькова, а конная разведка даже добралась до пригородов.

Однако наступление на разных участках шло крайне неравномерно. Взаимодействие с фронтом Малиновского было налажено из рук вон плохо, оборона на направлениях, представлявших опасность для гитлеровских контрударов, не была эшелонированной, а инженерные работы проводились на минимальном уровне.

В то время как передовые части Красной Армии ещё наблюдали окрестности Харькова, 1-я немецкая танковая армия 17 мая нанесла удар в тыл наступающим, прорвав советскую оборону.

Сегодня девятнадцатое число. В штабе фронта полно «посторонних». То ли проверяльщики, то ли помогальщики, ночью на самолете прибыли и десантировались прямиком в его хозяйство. Новый начальник генштаба Василевский прислал приказ прекратить наступление и начать немедленный отвод войск во избежание окружения, грозившего катастрофическими последствиями. Как и в случае с Киевом, маршал Тимошенко медлил с этим решением. Более того, и он сам, и член Военного совета Юго-Западного фронта Хрущев считали, что угроза окружения преувеличена. Но тут кроме всего прочего… приказ Сталина.

В большой горнице много народа, стол по центру застлан картой. Маршал оторвался от обстановки, нанесенной на карту, после доклада о доставке затребованного с передовой младшего командира пристально смотрит на Карпенко, спрашивает:

— Что нам расскажешь, разведчик?

Александра немцами не напугаешь, а тут сробел. Только быстро вспомнил «посылку» Ветра. Чуть ли с гимнастерки пуговицы не сорвал.

— Сейчас!

Рассупонив, стащил с торса влажную простыню, спустив ее вниз, к долу.

— Вот!

Нанесенный рисунок слегка поблек, но вполне «читался». Все честь по чести, позиции немцев, скрупулезно вплоть до отдельных батальонов выписаны, так ко всему прочему, так же точно отмечены и наши позиции. У маршала глаза на лоб лезут. Его взгляд соскальзывает с простыни и ложится на стол с картой. Все точно, будто в его штабе шпион поработал и всю информацию вынес и передал врагу. Так ведь нет! Скорее всего, нет! На рисунке акцент на задачу немецким войскам сделан. Вот же последующая задача отражена. Ослабив контакт с разведчиком, Тимошенко уже с генералами общался, указывая и принимая пояснения:

— Вот в этом месте немцы планируют двумя корпусами нанести удар с юга во фланг нашим наступающим войскам.

— Да. И если это произойдет, то 6-я и 57-я армии окажутся «в мешке».

— Нужно немедленно приказать отвод войск, а на пути противника оставить заслоны.

— Согласен с вами, товарищ маршал. Если данные разведки точны, то мы хотя бы знаем, где эти заслоны ставить и чем усилить.

— Обратите внимание, помимо этого, южнее Курска гитлеровская армия планирует нанести еще удар. Как раз в стык Брянского и Юго-Западного фронтов. Если прорвут оборону, двинутся по громадным и незащищенным степным пространствам на Кавказ и Волгу…

Военный совет, можно сказать, на коленке работал, время дорого. А вот Карпенко кто-то стоявший за спиной грубо развернул на сто восемьдесят градусов.

Александр опустил взгляд на генерала, совсем не богатырских размеров, но широких объемов. Пузан в звании генерал-майора сверлил его подозрительным взглядом. На широком лице читалось раздражение. Чуть ли ноздри не раздувает, выказывая эмоции негатива. Как же! «Гонец» плохие вести принес. А до сего момента все так хорошо складывалось…

Карпенко — ноль без палочки, чтоб знать, что перед ним стоит тот самый Хрущев, который по приказу Сталина, обливаясь потом и тяжело дыша, плясал гопака прямо на совещаниях Политбюро, а все хохотали и хлопали в ладошки. Сам Сталин смеялся до слез. Хрущев был в фаворе у Хозяина.

— Представься!

— Командир взвода пешей разведки сто пятого стрелкового полка, младший лейтенант Карпенко.

— Ну! Расскажи, Карпенко, откуда такую схему достал?

— Со своей разведгруппой находился в поиске, товарищ генерал-майор, за линией фронта вошел в контакт с представителем РУ ГШа. Вот он мне рисунок и передал.

Хрущев был бойцом, он не терялся в сложных ситуациях. Энергия сочеталась в нем с дремучим бескультурьем. Без всякого стеснения заматерился, введя Карпенко в ступор.

— …Представитель ему передал! А сам что, ноздрями мух давил?

— Никак нет, товарищ генерал-майор, разведку проводил.

Снова порция мата. Наверное, в штабе так работать привыкли?

— Фамилия представителя?

— Только позывной знаю. Ветер.

Что могло быть дальше, кто бы мог знать? Хрущев принадлежал ко второму поколению партийных руководителей — в подавляющем большинстве людей малограмотных и малообразованных, которые брали не культурой, а слепым повиновением, исполнительностью и жестокостью; только на помощь Карпенко вдруг пришел неизвестный полковник, не принимавший участия в штабном мероприятии. Подошел, встал рядом, заговорил с генералом:

— Так точно, товарищ Хрущев, Ветер — позывной нашего человека, и о взаимодействии с младшим лейтенантом Карпенко в Разведупре известно. Разрешите забрать разведчика для беседы?

— Забирай, Феоктистов. Только не забудь как следует продрать. Совсем распустились…

Из штабных хором вышел на воздух вспотевшим. Ф-фух! С ума сойти, выжали как лимон. Особенно полковник. Отвел в отдельный кабинет, удалил всех и… Не-ет! Ничего неохота. Теперь бы своих отыскать, пожевать чего и спать. Спать! Эти штабные как не от мира сего, дотошные, будто следователи на допросе. Относятся, словно ты не из поиска вернулся, а прибыл с заданием от немцев. Один пузан чего стоит. Как его там? Хрущев. Матерщинник высокомерный. Ну, да хрен с ним, откараскался, и ладно.

— Лейтенант!..

Это его, что ли, опять? Обернулся на голос. Его окликнул парняга, по виду лет тридцати, крепкий, пружинистый битюг с располагающим лицом. В петлицах гимнастерки старшинская «пила».

— Ты, что ли, из-за передка выбрался?

Чего скрывать, ответил:

— Ну, я. Чего хотел, старшина?

— Наш капитан с тобой погутарить желает. Идем?

— Что за капитан?

— Командир разведгруппы УР. Мы сюда, считай, по твою душу и прилетели.

— Зачем я вам?

— Вот у капитана Разина и узнаешь.

Управовские разведчики разместились на отшибе, на другом конце этого сумасшедшего муравейника, который до размещения штаба числился деревней. У околицы крайняя изба с левой стороны улицы — их. Парни ничем особым от полковых разведчиков не отличались, все как один при деле, чем-то заняты, припаханы, чтоб дурных мыслей в голове не было. Все при оружии, оно у них как часть организма. Да и то, правду сказать, хоть передовая не так чтоб и близко, но отзвуки далекой канонады и сюда долетают. Так что без оружия никак!

Увидав подходивших к плетню старшину и Карпенко, народ потянулся к ним.

— Командир вернулся? — первым делом поинтересовался старшина.

— Нет еще. Отзвонился. Посыльный прибегал, сказал, что к одиннадцати будет.

— Лейтенант, как там за передком? — спросил Александра улыбчивый сержант. На слегка выгоревшей гимнастерке, ладно сидевшей на нем, рубиново поблескивал орден Красной Звезды. — Твои все вернулись?

Скривился, как от зубной боли. Такая охота послать куда подальше возникла. Только ведь не пацанва интересуется, свой брат — разведчик, может, и сам он с начала войны не один десяток километров по тылам противника на брюхе пропахал. Ответил:

— Хреново. Фашистской техники и пехоты там как грязи. В поиск десять бойцов ушли, вернулись четверо, причем одного на себе донесли. Егеря уцепились, что гончая в зайца.

— Расскажешь, а то нам тоже…

— Демид, — одернул старшина. — Чего вопросы задаешь? Присмотрись. Лейтенант голодный небось.

— А ведь точно!

— Вот куском черняги да банкой тушенки и поделись, а то ведь от сна и обильной еды на хомяка похож. Разнесло. Скоро в дверь только боком пролезть сможешь. Как с тобой таким в разведку идти?

— Напраслину возводишь, Силантий! А вот поделиться… это запросто.

Когда почти опорожнил банку, к плетню подрулила машина и, высадив человека в форме, развернувшись, отъехала прочь. Кто-то из разведчиков радостно озвучил появление нового лица:

— Командир приехал!

Лицо умное, прямой, аккуратный нос, высокий лоб и по-девичьи тонкие брови. Одет был в такую же форму, как и любой из его разведчиков, лишь талию туго перехватывал широкий ремень с висевшими на нем НР и кобурой с пистолетом. Говорил четко, ясно. Глаза улыбчивые, и чувствовалось, что в них бьется живая мысль.

— Карпенко? — спросил он, крепко, по-мужски, пожимая руку.

— Он самый!

— Тогда прошу в дом, пообщаемся.

Пообщались. Карпенко толком не понял такой интерес к их недавнему попутчику. Капитан Разин дотошно выспрашивал о Ветре, будто в чем-то его подозревал или выяснял тот ли это человек, которого он знал.

— Опиши мне его. Может, особые приметы видел?

Опиши! Что описывать? Обычный парень…

— Ну, молодой. Лет ему примерно восемнадцать-девятнадцать, это если седину в расчет не брать. Высокий, крепкий. Двужильный какой-то! Километры наматывали, недоедали, недосыпали, а ему, кажется, все равно. Шурует первым… ну и мы за ним.

— Похож. А особые приметы?

Карпенко вспомнил.

— Есть одна. Когда в роднике полоскались, он рубаху снял, чтоб, значит, по пояс обмыться, так…

— На левой лопатке метка от пули имелась!

— Гм! Не совсем…

Капитан насторожился.

— …На левой лопатке, почти от самого плеча, наколка сделана.

— Наколка?

— Да. Удивительная прямо! Умелец колол. Художник делал, но точно не воровской масти.

— И что там?

— Удивительной красоты птица с распростертыми крыльями из пламени взлетает…

— Феникс?

— Не знаю. Только цвет этой птицы необычный. Будто золотом кололи. А если взглядом зацепиться, то кажется, что живая она. Я вопрос задал, а Ветер посмеялся, мол, оптический обман. А сам быстро рубаху на тело напялил. Так я больше про то не заикался.

Разин в раздумье подошел к окну, уставился в него, но кажется, ничего не видел. Такого не могло быть. Это легенда. Еще в юности, в его первой жизни, патриарх рода пращура боярина Разумника, Эразм Разин, его прадед, рассказывал то ли байку, то ли быль, что среди Белояровых бояр в трех родах рождались Фениксы. Бояре, которые могли перерождаться. Тогда юный недоросль высказался не удивившись: «Подумаешь! Мы тоже можем. Дед, мы ведь из рода перевертышей. Так?»

Старый седой дедушка усмехнулся в усы, объяснил. Так, да не так! Фениксы не обычные перевертыши. Они и в своих родах встречаются не часто. Оказалось, что прадед, прожив долгие две жизни, так и не видел ни одного.

«— Так, может, их и вовсе нет? Легенда? Как узнать?

— Может, и нет. Только о них я от своего деда слыхал. Он говорил, что узнать такого можно по золотой татуировке на спине справа от хребта наколотой…»

И вот гадай теперь. Так это или нет? Но каков же Апраксин? Ведь больше чем уверен, что тот знал о нем, как о Бусовом боярине, гм, и об остальных. Кто ж ты такой, Феникс?..

После того как выпроводил гостя, Разин, сунув два пальца в рот, свистнул.

Словно этого сигнала ждали. Полтора десятка разведчиков встали перед крыльцом в две шеренги.

— Значит так! Поиск за линией фронта отменяется. Тот, кто нам нужен, скорее всего, должен сам фронт перейти. Задача сегодняшнего и последующих дней — разыскать его в частях двух армий. Но скорей всего он сам в расположении пятьдесят седьмой армии объявится, — излагал Разин.

— Товарищ капитан, так он враг? — спросил недавно появившийся в группе Леонид Скрынин.

— Леня, он свой. Заруби это себе на носу. В прошлом году только потому, что он нам помог, группа хоть и с потерями, но вернулась. Просто сам по себе он товарищ своеобразный, от рук отбился. Нужно помочь.

— Анархист, что ли?

— Вроде того. Четверо из нас знают его в лицо, поэтому разделимся на две группы. Старшина, два часа на подготовку и построение. Обеспечить полный БК.

— Ясно!

— Разойдись!..

* * *

В коротких перерывах боя Каретников иногда мог осмотреться. Видел, что соседи слева и справа стреляют. Над окопами стоял смрад от дымивших подбитых танков. За несколько часов перед окопами их набралось аж семь штук. Желтым пятном угадывалось на небосводе солнце, горизонт терялся в мутной дымке. Пелена из дыма, копоти и пыли по-прежнему висела в воздухе, и трудно было разобраться: что сейчас — день или ночь? На этот раз фашисты, по-видимому, принялись основательно за батальон, в котором он оказался. После вывода с плацдарма основных подразделений Красной Армии передовая как таковая отсутствовала. Имели место быть десяток укрепрайонов со смертниками, защищавшими их. Батальон майора Серпова был у немчуры бельмом на глазу. Задача стояла одна — выиграть время на развертывание. Лишь, наверное, один Михаил знал про неравный обмен потерями. Есть разница, потерять три тысячи человек или пару сотен тысяч, как в несвершившейся реальности, которая останется лишь в его памяти?

Снова вражеская пехота и танки устремились на наши позиции. Штафели немецких самолетов, отштурмовав, улетели, позволив вермахту завершить недоделанное. По всей полосе обороны забухали разрывы снарядов. Казалось, этому не будет конца. Будто время и все вокруг остановилось, чтобы равнодушно наблюдать пляску огня и металла. Да может ли выжить хоть кто-то в этом аду?

Зло, скороговоркой застучал пулемет на левом фланге и неожиданно, словно натолкнувшись на что-то, смолк. Но вся оборона вдруг ощетинилась ответным огнем. Выходит, есть живые и они воюют.

Немецкие автоматчики, попав под огонь из окопов красноармейцев, не выдержали, начали отбегать, отползать, теряя при этом товарищей. Не нравится? Ага! А им каково? Стоять и умирать, зная, что поддержки не будет. Никто не захоронит погибших, а раненых разве что в ближайший блиндаж отнесут, в лучшем случае из-за нехватки времени перевяжут и оставят самих доходить до кончины. Победителей в этих окопах нет. Их изначально не должно было быть…

Михаил сразу понял, что разведчики добрались и его схема сослужила свою службу. Главное — поверили и отвели беду от сотен тысяч бойцов и командиров. Да! Жаль, что не с Карпенко перешел передовую, но как раз к нему в первую очередь у Тимошенко возникли бы вопросы. А вот толково ответить на них он бы не сумел. Маршал мог запросто раскусить подтасовку. Посему сам… Опять сам. Сириец снова правым оказался, быть ему по жизни одиноким волком. Неисправим, таким уж родился, а может, жизнь сделала.

Каретников сам виноват в том, что, переходя линию фронта, промешкал и успел только к «разбору полетов». Когда основную часть армии практически вывели из-под ударов, оставив заслоны. В один такой он умудрился угодить. А как иначе? Оказывается, по предложению лысого хрена, в будущем большого любителя кукурузы, Хрущева, позади заслонов из частей НКВД, охранявших тылы фронта, были сформированы отряды на манер будущих заградительных. Только заграждали эти отряды от трусов и паникеров, способных без приказа покинуть окопы. Всю эту информацию довели до оставляемых в прикрытии командиров и красноармейцев, можно сказать, сделали их заложниками обстоятельств. Как, кстати, и самих энкавэдэшников, первых не понявших этого. Вот и получалось, что всех в батальонах назначили героями, ни в плен сдаться, ни к своим отойти. Еще на подходе из пулеметов положат. Воюйте, герои! Вот и воевали. Он тоже воевал, не «мочить» же своих, хоть и мразей.

…Стальная армада по-прежнему остервенело продолжала извергать град снарядов и очередей из курсовых пулеметов, только ведь не вперед рвутся. Пятятся! Пятятся без поддержки пехоты, оставив перед позицией и прямо на ней еще четыре горевшие машины.

Вот, можно уже и голову над бруствером безбоязненно поднять Стихло все. Перерыв, что ли, у экстремальных туристов?

Бойцы соседней роты, по команде снявшись с позиций, приковыляли к ним, размещались в окопах, щелях и ровиках. Видно, что устали, обессилели. На тела погибших смотрят безучастно. Успеть бы отдохнуть, хотя бы чуть сил набраться, а там… Но не все такие. Молодость и опыт берут свое и каждый по-своему. По-людски понять можно, жить хочется. И может быть, если хоть на толику времени отстраниться от картины реального положения батальона, который по численности сейчас, наверное, меньше роты будет, то хочется верить, что, дотянув до ночи, выживут. Не погибнут, не попадут в плен, а тихо уйдут к своим. Эту иллюзию Каретников разглядел на лицах некоторых защитников заслона. Он и сам… гм, хотел верить. Только знал наверняка, что так не будет. Не может быть. Потому как к ночи у них за спиной уже будут немцы, и как фашисты поступят, одному Богу известно. То ли добьют их с утра пораньше, то ли, минуя их, оставят тыловым частям развлекаться. Только это уже не важно. Заслоны даже на этот час свою задачу исполнили.

— Эй, браток, — услышал совсем рядом. — На патроны не богат? Если что, может, поделишься?

Глянул на нового соседа, и в голову мысль закралась. Он сам сейчас выглядит наверняка ничем не лучше. Мужик молодой, закопченный как угорь. Лицо в пыли и копоти. Губы спеклись и потрескались. На лбу царапина кровит. В добродушной улыбке сверкают только белки глаз да зубы.

— Откуда им взяться? Хотя есть маленько, но и то минут на пятнадцать хорошего боя, а потом хоть в штыки иди.

— У меня так же. Кхе-кхе! Черт! В горле першит. Ничего, брат, выдержим. Вон уж продержались сколько, — то ли подбадривая Михаила, то ли успокаивая себя, цедит боец. — Меня, кстати, Славкой кличут.

— Василий, — представился Каретников именем все того же Апраксина. Привык уже. — Надо бы на нейтралку сползать, боеприпасами прибарахлиться, пока тихо.

— И то дело! Эй, братва! Мы за бруствер, за патронами. Кто с нами желает?

— Сползаем, а чего ж!

Пока на нейтральной полосе всем скопом ковырялись, выискивая на немецких трупах в первую очередь гранаты, в небе над ними повис «пригляд» — немецкий воздушный разведчик, «Рама». Недолго покружив, наверное, высмотрел, что хотел, и слинял. В окопы свои едва вернуться успели, как здрасте-пожалуйста, на горизонте, натужно гудя моторами, снова проклюнулись вражеские «юнкерсы».

— Воздух! — пронеслось по окопам.

А то они сами не видят! Позабивались кто куда смог, наученные горьким опытом. Пронеси, господи! И началось…

Назойливое, с подвыванием «ве-зу-у, ве-зу-у!» заполонило слух, отсекая все посторонние звуки. Каретников выглянул из укрытия, пеняя себе за идиотское любопытство. Не много. Всего четыре пернатые гадины выстроились в воздушную карусель и с пикирования принялись бомбить позиции. Притиснулся, вжался между стенками щели. Боязно, вдруг достанут? Не-ет, до поноса страшно! И главное, поделать ничего не может.

Вз-з-з! Б-бух! Б-бух!..

Надсадный рев моторов, грохот разрывов бомб слились в единый гул. Ни криков, ни людских стонов не услыхать. Все потонуло в дыму, в пыльных сумерках и шуме разрывов.

Каретников пришел в себя. Тихо как! Нет! Не тихо. Голова гудит от тишины.

В какой-то момент все закончилось. Всем своим естеством ощутил, как до окопов докатился приглушенный, словно идущий из недр земли, мощный гул моторов, который хоть и медленно, но все нарастал и неотвратимо приближался. Взобрался на бруствер. Из-за колеблющейся жирной дымки костров из металла словно выплывали вражеские машины. Томительное ожидание неизвестности кончилось. Предстоял бой.

В какой-то момент инстинкт самосохранения отступил у большинства людей в окопах. Жить хотят все. Но после бомбежки те, кто выжил, почувствовали в себе дикого зверя, загнанного в угол. Отбоялись. В груди захолонуло, заледенело все. Скорей бы уж… Теперь, кроме выживших, танки остановить некому. А танки тем временем, наполняя степь копотью, как голодные хищники, шли к сильно сузившейся позиции.

По дну траншеи, то пригибаясь в некоторых, осыпавшихся местах, то становясь в полный рост, раскачиваясь и опираясь о стены руками, продвигался Серпов. Скорее всего, майора контузило. Шел и подбадривал бойцов перед последним для всех боем:

— Не робей, ребята! Отобьем атаку! Всего-то по танку на троих приходится. — Зацепил пулеметчика. — Антипов, ты только пехоту вовремя отсекай.

— Так что, товарищ майор, патронов почитай-то и нет, — взъярился тот.

— Ничего! Кончатся, в рукопашную пойдем.

Рев моторов нарастал. Каретников, может быть, в спокойной обстановке последний раз посмотрел в небо. А вечер уже так близко! Эх! Но до ночи вряд ли доживут. Рядом пожаловались:

— Гранаты у немчуры одолжили, а они противопехотные. Как ими танки жечь?

— Отставить разговоры!

— Рёбя! — чуть ли не заголосил кто-то из-за угла хода сообщения. — Айда сюда! Сергачев у ротного в землянке ящик с нашенскими противотанковыми гранатами отковырял.

— Живем!

Та-та-та! Та-та-та!

Антипов первым из всех принял бой, отсекая пехоту. На другом фланге его поддержал другой пулеметчик…

Вражеская западня, расставленная для Юго-Западного фронта, не сработала. Попытки блокировать армии особым успехом не увенчались. Небольшой городок Барвенково так и не стал центром котла. Маршал Тимошенко, отведя войска, сумел построить прочную линию обороны, спрямив передовую, согласовал свои действия с командующим Южным фронтом. Еще несколько дней по одному и в составе малых подразделений из окружения выходили бойцы заградительных батальонов. Неподалеку от села Лозовеньки в расположение наших войск вышло два десятка красноармейцев, среди которых находился и Михаил Каретников. Общее же количество потерь в Харьковской операции достигло двадцати семи тысяч человек.

* * *

Успели! Под постоянными атаками авиации успели вывести войска за реку Оскол. Не вышло у немцев «сварить» в котле Барвенково три советские армии, но ощипали их качественно. Силы советских войск, задействованных на южном направлении к началу операции: двадцать семь стрелковых дивизий, двадцать танковых бригад, девять кавалерийских дивизий, три мотострелковые бригады. Действительно силища. Переиграл противник, сильно потеснил шестую армию, прикрывавшую отход войск фронта. Так бывает. Но ведь сохранили фронт!

Только встали, в землю врылись, а по растянутой линии обороны от Нового Оскола до Купянска 4-я танковая армия на левом фланге нанесла мощный удар, 6-я — на правом, а по центру, словно в насмешку, венгров пошакалить выпустили, их 2-ю армию задействовали. А прикрыть сплошную линию обороны силенок недостает, но держались, резервов нет, так с места на место части перебрасывали. И все равно не убереглись, прогрыз-таки фон Клейст брешь на стыке Южного и Юго-Западного фронтов. Его двенадцать пехотных дивизий, две танковые и одна моторизованная не новички — ветераны, воевать привычные. Двести тысяч «активных штыков» с техникой, против тринадцати потрепанных боями стрелковых дивизий и четырех танковых бригад, перебивающихся с хлеба на воду, в смысле подвоза горючего, расчленили фронты, казалось, вырвались на оперативный простор. Но!.. Тут же выяснился подвох в положении войск. Появилась опасность проигрыша в уже и так не доведенной до логического конца операции, связанная со значительной протяженностью коммуникаций немецкой армии. Тылы отстали, связь не всегда действовала, правый фланг вырвался вперед, центр просел, а левый фланг уперся в «стену». Словом обстановка походила на действия войск противника.

Командующий немецкими войсками опасался, что при подходе к русским резервов все южное крыло немецкой армии может быть отрезано, прижато к берегу Азовского моря и здесь уничтожено. И невдомек ему было, что неоткуда взяться у противника резервам. Фронты скрипели, но держались, штабы в постоянном движении, а их расположение на проходной двор походит. Толком и не разберешь сразу, кто есть кто.

Под боком у штаба юго-западного направления, только с утра перебравшегося в поселок, госпиталь расположился. Боевые действия всегда приводят к потерям. Человек, раненый или больной, уже не может выполнять свои задачи в полной мере, но его нужно если не в строй вернуть, то хотя бы первую помощь оказать и в тыл переправить. Уходя с поля боя, раненые получали первую помощь и отправлялись на места сортировки, так называемые распределительные эвакуационные пункты. Сюда свозили раненых, контуженых и больных с мест боев. Здесь солдат распределяли по их основному ранению или заболеванию…

За полог хозяйственной палатки почти по пояс протиснулся капитан с медицинскими эмблемами в петлицах, позвал помощника:

— Палыч, где ты там? Зарылся в простыни и не найдешь тебя!

— Здеся я, тащ капитан!

— Выйди.

Что «медик» — помнач госпиталя по тыловому обеспечению, что Палыч — сержант-завхоз, оба представляли собой типичных пиджаков-перестарков, оказавшихся на войне на добровольной основе, но выполнять обязанности бойца в полном объеме, по причине преклонного возраста, были не в состоянии. Только… кроме как идти в атаку или отбивать нападение, а также оказывать врачебную помощь, кому-то необходимо было обеспечивать медицинскую воинскую часть всем необходимым, варить еду, кормить солдат, менять повязки, убирать в палатках, стирать. Всё это выполнял персонал. Случалось так, что рук не хватало. Тогда появлялись неожиданные помощники.

— Слушаю вас, тащ капитан? — сухощавый с продолговатым морщинистым лицом очкарик, старый сержант, приложил ладонь к основанию пилотки.

— Вот, — капитан пальцем ткнул в сторону рядом стоявшего с забинтованной головой Каретникова. — Помощника прими. Рядовой боец Смага, контуженый, может сознание в любой момент терять, но парень крепкий. Недельку у нас покантуется, а там посмотрим, может, и в строй отправим. Ты это, используй его, но с умом. Он к нам только сегодня поступил. Николай Николаевич считает, как легкотрудник сойдет. Вечером на процедуры к Ольге Константиновне отпускай. Понял?

— Чего ж не понять? Сделаем. Пойдем определяться, болезный.

Вот он уже и новую шкурку на себя примерил. Пригодились документы и общение во время передышки между атаками с погибшим Славкой Смагой. Ничего нового для его сложившейся натуры. Все старо как мир. Готовить секретного агента государству во все времена в копеечку выходило. Их обучали языкам, навыкам психолога, единоборствам и прочим специфическим вещам. Большое значение при подготовке имела правдоподобная легенда. Часто нелегал должен был виртуозно исполнить роль человека, который никогда не жил наяву, либо сейчас уже не живет. Вот как боец стрелкового батальона, почти в полном составе полегшего костьми в тридцати километрах от Барвенково. Попробуй теперь докажи, что ты это не он! Легенда должна была быть подстрахована со всех сторон. Даже то, что прототип по малолетке привлекался «органами» за мелкую кражу, Каретников был в курсе. Что украл и по какой статье «пожурили». Раскрытие истинной сути для любого разведчика — ужас, летящий на крыльях ночи. Во время войны — расстрел. Для того чтобы уберечься от этого, надо четко использовать полученные знания и опыт. Самый главный аспект — никак не отличаться от остальных. Главной заповедью любого разведчика является правило никогда ни в чем не признаваться. Даже если застукали с поличным. При ответах не нервничать и не говорить ничего конкретного, ни «да», ни «нет». Вместо ответа нужно все время демонстрировать замешательство и непонимание ситуации. И не признавать вину!

Во всяком случае, инфильтрацию Михаил провел ювелирно, комар носа не подточит, и врач все симптомы «проглотил» и вывод сделал, какой нужен был. Теперь именно в этом заведении необходимо максимум недельку продержаться, исполнить задуманное и тихо-тихо раствориться «в войсках». Все вполне осуществимо, если горячку не пороть и все просчитать. Умерших пациентов хоронили в братских могилах. Обычно на могилке устанавливали деревянную табличку с именем или номером, учёта погибших такие госпитали, как этот, не вели. Иногда не было документов, иногда быстрое перемещение на новое место не давало такой возможности. Вполне возможно, нужно будет осмотреться и сработать под «ворона»[67], но без далеко идущих планов. Короче, новой легендой он себя обеспечить сможет…

Человек предполагает, а судьба располагает! У немцев, что ни говори, а военная разведка на уровне. Во время прорыва линии обороны сумели вычислить место расположения главного штаба, и большая мобильная группа ринулась в брешь. Огибая войска по тылам, рискуя быть разбитой на марше, по полевым дорогам, как угорелая неслась к цели, снося по пути маршевые части и отряды охраны тыла. Общее наступление оказало хорошую поддержку группе.

Штаб фронта, такой неповоротливый организм, что за час-полтора с места не сдвинешь. К тому же потеря управления войсками грозит катастрофой. Получив вести о прорыве, весь штабной аппарат был приведен в состояние отражения внезапного нападения. Ночью рыли окопы, минировали подходы, распределяли силы и средства.

Разведчики Разина в сложившейся кутерьме отступления, так и не найдя «объект поиска», под вечер вернулись в расположение штаба, а уже с рассветом вместе с подразделениями охраны и обеспечения тыла вынуждены были вступить в бой как простые пехотинцы. По тревоге их выдвинули на самое танкоопасное направление. Вот уж не думал капитан, что так быстро снова встретит Карпенко. И где? В одной траншее повстречались.

— Ты каким боком здесь оказался? — спросил, здороваясь, ладонью по плечу хлопая младшего лейтенанта.

— Наш сто пятый только вчера на переформирование вывели. А три часа назад подняли и ускоренным маршем прямо сюда.

— Ого! Так вы целым полком прибыли? Тогда живем.

— Ага! Полком. Только по числу бойцов, дай бог, батальон наберется. Сомневаюсь.

— Хреново! Ну что? Значит, соседями врага встретим?

— Значит так. Товарищ капитан, Ветер нашелся?

— Нет. Как в воду канул.

— Странно. Мой старшина и часа не прошло, как из госпиталя вернулся. Царапнуло его, а в тыл уходить не желает. Так вот он мне тут в уши напел, что издали приметил нашего проводника по немецким тылам. Вот я и подумал…

— Точно?

Карпенко пожал плечами, мол, за что купил — за то продал. А над линией обороны уже рассвет наступил, четкими очертаниями обозначив здания поселка, степную местность перед позициями, плавни мелкой речушки по правому флангу, а далеко позади и чуть в стороне ангары промзоны, железнодорожный узел и серые палатки с нашитыми на их «крышах» красными крестами.

Разин обернулся, глянул, как его люди обустраиваются на местах, где придется, может быть, костьми ложиться. Эх! Смотаться бы сейчас…

Б-бах! Ба-бах!

Далекие раскаты артиллерийской возни на подходе вернули Виктора в действительность. Никуда он отсюда не пойдет. Как будет, так будет! Лишь спросил:

— Что старшина сказал, как он?

— Да, я же говорю, он его мельком видел. Сказал только, что голова в бинтах.

— Та-ак!

Как раз в это время за спиной Карпенко послышался мелодичный женский голос:

— Ребята, взводный ваш где?

— Да, вон там он, Ксана!

Разин сразу определил женщину в лохматом камуфляже.

— Саша!

Карпенко как-то виновато представил ее капитану:

— Это снайпер нашей дивизии… гм, по совместительству моя жена. Потому так себя иногда и ведет.

— Понятно.

Красивая на лицо, молодая женщина с интересом посмотрела на капитана, с которым общался Карпенко, но при этом обратилась все же к нему:

— Меня Батя к вам приставил.

— Наверняка сама и напросилась? Иди, выбирай позицию, чувствую, скоро снова жарко будет.

Предположения Карпенко скоро оправдались. Боевое соединение люфтваффе в утренние часы и при хорошей погоде успешно провело сброс смертоносного груза на позиции.

— Возду-ух!

Б-бух! Б-бух!..

Штафель Ю-88, освободившись от бомб, под аккомпанемент разрывов и гавканье зенитной батареи отвалил в сторону запада. Отлично было видно, как при попадании осколков от зенитного снаряда один борт вздрогнул, попытался лететь на одном двигателе, однако не смог, летчик, судя по манипуляциям самолета, хотел прибегнуть к аварийной посадке, но рухнул в просвет между степью и дальней балкой. Взорвался.

Все как по-писаному происходило. Будто противник придерживается составленного плана. Танковый клин развернулся по фронту, «метал» снаряды с дальнего расстояния. Десяток бронетранспортеров, лавируя между танками, выдвинулись почти до головных машин. Из бронетранспортеров торопливо, по-тараканьи, выскакивали автоматчики. Их фигурки в фельдграу, с закатанными по локоть рукавами, прячась за танками, устремились к траншеям.

— К бою!

Почти рядом с окопом, где находился Разин, упал снаряд и, не разорвавшись, с визгом срикошетил. Повезло! Виктору показалось, что земля стонет от разрывов снарядов, но от боя не уйти и нужно, пересилив состояние оцепенения, взять себя в руки и воевать. Скоро все потонуло в треске автоматных очередей, свисте и разрывах снарядов с обеих сторон.

В этот кромешный хаос звуков снова влился и тяжелый грохот взрывов бомб в той стороне, где находились госпитальные палатки и размещались основные подразделения штабных работников.

Каретников при госпитале уже двое суток, но к выполнению задуманного так и не приблизился. Вечно что-то мешало. Госпиталь был не маленький. Трудно это представить, но фактически в чистом поле, вернее рядом с балкой, в полевых условиях под боком у поселка было больше тысячи раненых, размещенных в палатках и побеленных свинарниках.

Как ни крути, а нападение на штаб именно для него было своевременным. Хирурги госпиталя развернули работу в операционной и перевязочной. Часть бомб рвалась в районе операционного блока, и один осколок влетел в операционную во время работы…

В небе над поселком крутилась воздушная карусель, второй заход немецкой авиации встретили эскадрильи наших истребителей. Такой плотности авиации с обеих сторон до сих пор Каретников не видел еще. Воздушные бои с небольшими перерывами велись почти на всех высотах. В этой карусели с земли подчас трудно было определить, где свои, где чужие. Кажется реальным, что самолеты сейчас столкнутся. Распылив штафеля, бомбовозы сбрасывали груз куда придется. Дым, чад, пыль заволокли все вокруг. В промежутках между разрывами было слышно, как крупнокалиберные пули авиационных пулеметов чмокали все на своем пути, до чего смогли дотянуться. Михаил сжался в комок в своем укрытии, надеясь только на одно, чтобы не случилось прямого попадания. Сейчас ему казалось, что огонь авиации уже уничтожил не только все живое, но и неживое вокруг.

Разрывы бомб то и дело заставляли вставать на дыбы землю. Немцы, нащупав штаб, старались сровнять с землей поселок. Рушились дома и постройки. Одиночество, страх и долг, жизнь и смерть — все перемешалось в его сознании.

Когда небо очистилось, смог наконец-то оценить обстановку и степень разрушений. Передвигаясь к цели, видел десятки убитых людей, разрушенные здания, рядом с железнодорожной насыпью лежавшие на боку и горевшие вагоны, вдрызг развороченную водокачку. Сюда, в ангары промзоны с подземными коммуникациями, неподалеку от железнодорожной развязки, где скопилось много брошенных составов, тянулись десятки кабелей и проводов связи, он и стремился.

Потрепали штабное хозяйство качественно. Зенитная пушка с обслугой уничтожена, от людей одни ошметки остались. Авто выглядят как свалка металлолома. Внешняя охрана тоже вся здесь полегла. За те два дня, что Каретников в поселке, успел изучить общую планировку района в зоне будущей «работы», архитектуру зданий и развалин. Определился с ориентирами на стороне «противника» и на своей стороне, расстояние до них. Теперь вот схоронился на приглянувшемся месте в развалинах среди скопища мусора и битого кирпича, ждал. Что еще делать? Выход из коммуникаций один, не для войны объект строили. Из оружия у него «трехлинейка» и пять патронов к ней, все, что выдавали легкораненым, отправляя их на позиции из госпитального склада. Ей-богу, как в лето сорок первого года. Разве что «ружжо» в каждые руки доставало, а не одна винтовка на десяток необстрелянных новобранцев.

Отлаженный механизм снова заработал. Лишь только бомбежка прекратилась, через выгаданное время из ангара как тараканы вылезли на разведку первые военные. Ага! С обстановкой знакомятся. Михаил, затаившись, прикинулся ветошью. Вряд ли народ в дальние развалины полезет, враг-то внешний ожидается. А между тем у покореженных воротных створ военных существенно прибавилось. Вон связисты с катушек провода потянули, связь восстанавливают. Посыльные мечутся. Машина подкатила, вторая… За околицей бой идет, а здесь более-менее спокойно. Теперь главное не спутать клиента, ведь видел его только по фотографиям.

Минуты неумолимо бежали в вечность, заставляли его нервничать. Вот уж на слуху кажется, что военные действия приблизились к промзоне… Не ему одному кажется! Зашевелились. Забегали! Патрон давно в казенник дослан. Вот только, точно ли он просчитал «товарища»?

В сопровождении пятерых командиров, из которых по одежде трое имеют принадлежность к ведомству «силовиков», из ангара почти выбежал живчик, по чертам лица, росту и телесам, смутно напоминавший того, кто ему нужен. Направились к одной из машин.

Секунда — сомнение. Вторая — анализ. Третья — распознавание. Он! Четвертая — принятие решения. Точно он!

Приложился к винтовке. Прицелился. Пальцем потянул спусковой механизм. Выстрел на выдохе, используя дыхательную паузу.

Д-дадах!

— Дядя!

Отвлекаясь от картины падения «цели», еще успел разглядеть, что пуля попала в височную кость фигуранта, обернулся на голос, выразив недовольство на лице. Надо же! Битый час здесь терся, а так и не распознал в куче тряпья и мусора прятавшегося мальчишку лет восьми, чумазого, со спутанной копной нестриженых волос.

— Ты чего здесь?

— Страшно!

— Беги отсюда. Скоро тут еще страшнее будет. Беги!

Еще полминуты потерял, наблюдая за мальчишкой, удиравшим прочь, в стеновую дыру и за мельтешением охраны, сначала присевшей на корточки и визуально пытавшейся определить, откуда стреляли, потом оттаскивающей тушку патрона в надежное место, в надежде, что тот еще жив. Нет, братцы! Теперь этого подпольного упыря вряд ли кто оживит. Можно с уверенностью сказать, что при любых вывертах истории Крым точно наш и больше ничей! Приглядел за бойцами, порскнувшими в стороны для того, чтоб разыскать стрелка. Пора! Сдернулся с места и, оказавшись за стеной, нырнул в высокий кустарник.

…Бомбежка напополам со штурмовкой своими последствиями здорово подорвала боевой дух защитников главного штаба на юго-западном театре военных действий. Успели лишь связь восстановить, когда противник усилил натиск. Шаг за шагом фашисты двигались вперед, и до траншей осталось считанные десятки метров пройти.

От рева мощных моторов дрожала земля, от разрывов снарядов содрогался воздух над ней. А в бушевавшей пыльной дымке, в темной гари пожаров сновали в траншеях люди, пригибавшиеся при каждом раскате взрыва. В окопы как горох посыпались немцы и… пошла рубиловка рукопашной.

На Карпенко насел огромный как бугай фашист, придавил к земле, пытаясь штыком, зажатым в кулаке, продырявить грудину, из которой вдруг исчез весь воздух. Сдерживал его как мог. Сквозь сжатые зубы, хрипя, рычал:

— Га-а-а-а!

Вот-вот силы выйдут. Тогда все! Тогда…

Вдруг хватка противника ослабла, а на Сашкино лицо обильно плеснулась кровь. Не понял. Что-то происходило под боком, только из-за навалившейся туши, которую оттолкнуть сил не было, не разберешь. Топот. Крики. Отборный русский мат вперемешку с немецкими ругательствами. Ф-фух! Справился. Ё-о-о! Толкотня. Яблоку упасть негде. Режутся наши с немаками, как пьяные матросы в кабаке, только антураж другой, да танки над головой рычат и стреляют. Прорвались? Нет пока! Но если они не сдюжат, то обязательно прорвутся. Им без пехоты в поселке делать нечего. Пожгут! Но даже не это взбодрило Карпенко. В пяти шагах от него малой саперной лопаткой умело орудовал боец.

Подпрыгнул над подскользнувшимся противником и, согнув колени, резко распрямил ноги, каблуком сапога лягнул немецкого пехотинца в грудь.

— Н-на!

Переступил. Лопаткой в сторону отвел ствол автомата, согнутой рукой снизу вверх ударил точно в подбородок врагу. Поворот корпусом…

Точно он!

…удар коленом в пах.

— А-а-пх!

Острие лопатки рассекает гортань.

— Ветер! — позвал Карпенко.

Мимолетный взгляд. Подмигнул глазом, мол, признал. Некогда!

Совсем рядом, с правой стороны, через траншею перевалила туша тяжелого танка, обдав смрадом людей. Улучив момент, Ветер, что-то подобрав под ногами, размахнувшись, бросил под корму. Заорал:

— Бойся!

Присел на дно траншеи, своим криком заставив Карпенко сделать то же самое. Предмет отрикошетил от колеса с траком, оказался под днищем.

— Г-гух!

Танк словно силу потерял, осел на месте. Когда же наконец мрак рассеялся, оставив после себя лишь усиливающийся шлейф чадящего черного дыма, Карпенко увидел, как фашисты, кто жив остался, выбираются и уползают прочь. Это привело его в восторг. Выдюжили!

— Ур-ра! Победа!

С небес его спустил все тот же Ветер, приказавший:

— Хватай раненого, отходим! Сейчас в танке боекомплект взорвется, мало не покажется.

Отдышались. Бой-то еще не закончен, на противоположном фланге все еще рубятся.

— Слушай, Ветер…

— Меня Василием кличут.

— Васек, тут тебя Разин разыскивает.

— Виктор? А он каким здесь духом?

— С группой прилетел. Сейчас по ту сторону горящего танка воюет, если жив еще.

Каретников в полный рост поднялся, выглянул за бруствер. В голову мысль полезла. Та, что слинять он не успеет…

Когда по траншеям отбомбились, Карпенко просто полыхнул гневом, выгнал Дану из окопов, направив ее в сторону поселка. Здесь не безопасно, а по фрицам снайперу можно и издали стрелять. Ее возмущение не вызвало в нем никаких отговорок.

— Пошла вон!

Ну и пошла. Пока возможность была, на скорую руку «обжила» для себя лежку. Когда немцы в атаку пошли, стреляла по наступающим. Всю рукопашную схватку обливалась потом, беспокоясь о любимом мужчине, высматривала его в оптический прицел. Два раза точно спасла, «сняв» особо опасных для него особей. Потом потеряла, уже и слезу пустила. Думала — погиб. Но нет, снова нашла. Живой! А рядом с ним кто? Кто? Не может быть!

Дымом все затянуло. Взорвалось. Что там происходит?.. Из траншеи выглянул ее враг, а Сашки нет. Почему? Планка черноты на глаза пала. Ее враг убил ее мужчину! Оптика приблизила задумчивое лицо молодого мужчины. Указательный палец потянул спусковой крючок, когда рядом с фигурой врага, плечом к плечу поднялась узнаваемая фигура Карпенко. Дана вздрогнула, дернув стволом. Целилась в голову.

Выстрел.

Д-дах!

Приклад жестко толкнулся в плечо. Прильнула к оптике. Враг пошатнулся и… осел в траншею. Попала. А вот на лице Карпенко застыло выражение тревоги, потом и он исчез за насыпью…

Немцы отступили. Даже не так, остатки мангруппы бежали от появившихся советских танков, оставив после себя костры горевших машин и трупы солдат. Прибежавший на их позицию боец с фамилией Чернобров передал Разину весть, что нашелся Ветер и взводный зовет его побыстрее прибыть к ним.

Капитан, которому как раз перевязывали плечо, спросил:

— Чего такая спешка?

— Ветер умирает.

— Что-о?

В траншею разведчиков Виктор прибежал не сам, еще четверо его людей последовали за ним, и только Каретников мог знать, что были они Бусовыми боярами.

Разин склонился над умирающим. Позвал:

— Василь!

Каретников открыл глаза, и видно было, что взгляд его толком уже не фокусируется. Улыбнулся, считай, на знакомый голос, а губы едва шептали:

— Меня Михаилом зовут.

Разин глянул в глаза Карпенко, но тот помотал головой, этим сообщая, что спасать бесполезно. Тогда Виктор спросил Михаила:

— Ты Феникс?

Снова улыбка на обескровленных губах раненого и шепот:

— Спасибо, бояре, за то, что провожаете…

— Бредит! — предположил кто-то из бойцов.

— …Хррр, — пошла изо рта кровь. Собрался и с усилием изрек: — Феникс, Виктор Игнатич, птица, которая не погибает в огне. Она сгорает, а потом — вновь возрождается.

Облегчение на чему-то улыбавшемся лице указало на то, что человек умер. Разин поднялся на ноги, окинул собравшихся взглядом, объявил:

— Мы его забираем…

* * *

Все кончилось, или все только началось? А может, это всего лишь плод его воспаленного воображения. Дежавю, в критический момент всплывшее лишь в памяти. А на самом деле этого ничего нет.

Маленькая искорка в ночи, в бесконечности вселенной, несется через мириады звездных скоплений, туманностей и пыльных космических бурь. Он знает, что эта искорка он сам. Неслась она с невероятной скоростью непонятно куда. Мысль… Мысль, родившаяся в стерильной пустоте, послала сигнал-запрос в бесконечность. «Опять туда?». Ответом на запрос явилась не то подсказка, не то определение рамок возможного, доступного знания.

«Прошлое, настоящее, будущее соприкасаются. Ищи выход…»

Мысль помимо воли «окуклилась» подсказкой, разродилась воспоминанием. Дом! Отчий дом в тихом переулке, с высокими заборами, порослью кустов, тополей, вишневых деревьев и грецких орехов, листва которых в самое жаркое лето затеняет калитки и ворота, ведущие во дворы. Строгое лицо отца, улыбка матери, дед осклабился и смотрит… Дед! Дед с сарказмом смотрит на него. Кто стоит с ним рядом… Она! Самая красивая! Самая желанная на всем свете… Что?..

Картина видения резко меняется. Его несет в пространстве, заполненном необыкновенно ярким, но ласковым и не режущим глаза светом. Ощущение огромной радости и душевного подъема. В этом море света возникает светящийся же и еще более яркий коридор. Он летит по нему. Размытая светящаяся сущность с контурами фигуры человека прерывает полет. Все, что происходит в его сознании, кажется торжественным и неторопливым. И вроде бы как слышимый голос — торжественный и неторопливый.

— Посмотрим и решим, что делать дальше.

Да решай уже! Он вспомнил, что будет дальше.

Пошла картинка в сознании. Тот, перед кем он предстал, кто имел право распорядителя, кто властвовал в этом то ли крохотном, то ли бесконечном мире, показывал ему «мультики», которые он один раз уже видел. А, нет! Вот этого в прошлый раз не было. Пристальный, очень может быть липкий, изучающий взгляд, будто голого подставил под микроскоп, всю его жизнь раскладывал на атомы. Но эти картинки-мультики… Отвлекся. Забыл про все на свете. Ему показывали этапы развития его же самого, его прошлое. И не только его. Еще… снова перед сознанием проносились этапы развития страны, в которой он жил, вернее того отрезка времени, в котором он жил.

Яркие красочные воспоминания шли чередой, сменяя друг друга. Все виденное им проносилось с бешеной скоростью. В сознание ворвался посторонний звук, напомнивший ему звук сирены, заставивший отвлечься от созерцания…

Что происходит? Показалось, или на самом деле свет в помещении претерпел какие-то изменения?

— Аврал!

— Что у вас?

— Контур переполнен. Кто-то совершил вброс огромного объема душ в систему.

Точно, дежавю! Было такое! Этот разговор он тоже помнил. Сейчас обычная накачка подчиненного пойдет.

— Разобрались?

— Нет, но уже разбираются. Необходимо повысить скорость сортировки. Заканчивай с этой элементалью, готовься к приему следующих. Сейчас подошлю оперативную бригаду исполнителей.

— Не могу! Сбой системы. У данной элементали образовался доппель. По инструкции…

— Некогда! Утилизируй матрицу, появившуюся первой, более поздний вариант запусти в производство.

— Но… У меня случай особый! Редко попадается такая душа.

— Сбрось его в серую зону, потом разберешься.

— В прошлый раз к «потом» вернулись только через триста лет. Забыли… А у этой души ко всему прочему еще и какой-то закрытый блок имеется, нужно время…

— Тогда частично сотри память и «в работу» отправь!

— Эх!

— Исполнять! Потом отпишемся. Открываю шлюз. Принимай!

Торжественность момента пропала в изысках словесной перепалки бюрократических крючкотворов, нарвавшихся на возможность сверхурочной работы.

Его вырвали из «прослушки» непонятного разговора. Снова зал, скомканная торжественность обстановки, расплывчатый контур «организма», теперь уже понятного ему, «работника приемки и распределения». Почувствовал напор посторонней энергии, с той стороны, откуда его сюда занесло. Этот поток напирая, готов вот-вот, как воздушный шарик, прорваться и вытолкнуть его прочь. В сознание закралось волнение. Память сотрут? Молчал, как партизан на допросе. Никаких вопросов! Задача проста — побыстрее проскочить…

Услышал:

— Иди!

Жест, указывающий направление в сторону нового светового коридора, а в «спину» уже толкают.

«Пошел». Нет, не так! Его, как и прошлый раз, пинком выбросили в тоннель, похожий на кишку воздухопровода. Скорость! Если б было чем, орал благим матом, а так… только в своем сознании вопил:

— А-а-а-а!

Скорость движения падает. Ф-фух! Наконец-то! Похожая светящаяся сущность затормозила процесс движения. Показалось, попал в огромный зал, освещенный лимонным светом. Гигантский купол держится на огромной световой колонне. Сущность сидит на троне под этим световым балдахином. Страха нет, этап пройденный. Да и откуда бы он взялся? В себя толком прийти не успел. А еще он точно знает, можно задать вопрос. Но нужно ли? А за спиной «эти» подпирают, которые в этой богадельне аврал устроили.

По-военному, едва сдерживая сарказм, прямолинейно рубанул:

— Готов к труду и обороне!

Всем тем, что там у него было вместо привычного тела, почувствовал удивление, исходившее от сущности высшего порядка. Видать, не привыкло Оно к такому. Оглоушил. Ошарашил. Если так можно сказать, на понт взял… Тут и всеобщий аврал сыграл свою роль… и «эти», которые скопом свалились в чистилище. Поток света подхватил его, выбросил в ночь к звездам. Понес! Понес, и …темнота.

— …Молодой человек, с вами все в порядке?

Как через вату услышал голос… Ох! Отпустило! Но сердце продолжало работать в быстром ритме. Темная пелена рассеялась, и глаза наконец-то смогли рассмотреть происходящее с ним. Так, и куда его занесло на этот раз? Тамбур вагона в поезде… О чем это говорит ему?

— С вами все в порядке?

Пожилой мужчина стоит рядом с ним, с интересом смотрит на него. Ответил:

— Да-да! Спасибо. Все хорошо.

— Может, проводницу позвать? Что-то вы бледный слишком.

— Ничего. Переволновался. Сами понимаете, расставание с близкими.

— Это я видел. Ну-ну! Тогда всего хорошего.

— Еще раз спасибо.

Каретников перевел дух. Сумерки за окном. Поезд… Это он в Киев намылился. Помнится, в тамбур вышел, чтоб дать возможность дамам в купе переодеться в более подходящую для поездки одежду. Ё-ё-о! Согласно наставлению деда, теперь же Ночь Сварога на исходе, и каждый из потомков Белояровых бояр ищет свой путь в этом мире… Свой путь!

Через стекло овального окна уставился в ночь, думал. Выходит так, что это его третье рождение и… И что? Перевертыш больше не будет заниматься чистками? Многое понял, осознал? За окном ночь наступила, а Ночь Сварога на исходе.

…Спрыгнув с подножки на почти пустой перрон, долго не раздумывал, пошел в направлении стеклянной будки, без труда угадав, что именно там находится лестница, ведущая вверх — на мост. Стильные фонари хорошо освещали пространство. Еще подойти не успел, когда скорый поезд, с которого сошел, тронулся и покатил по маршруту. Прощай, Киев! Прощай, «лабиринт», по которому он прошел и уже никогда не пойдет той дорогой, не повторит прежнего пути, прежних ошибок!

В сам вокзал не поднялся. Зачем? Минуя его, по подземному переходу повернул налево, продвинулся метров на сто, может больше, по лестнице вверх с редким потоком людей, тащивших сумки и чемоданы, вышел к местной автостанции, вступая в новый «лабиринт» очередного путешествия по прошлому-настоящему.

За спиной привокзальная площадь, перед глазами сравнительно небольшая автобусная станция с одним-единственным зданием вокзала и некоторыми несущественными объектами специальной инфраструктуры. На большом табло электронных часов, смонтированных над входом, яркие цифры четко отсчитывают минуты позднего летнего вечера. В здании «воспользовался услугами» туалета. Высоченные двойные двери, ведущие в блага цивилизации — буфет, камеры хранения и зал ожидания, игнорировал. Двинул прямиком в кассы. По причине позднего часа в кассы нет бесконечной очереди. Мельком брошенный взгляд в зал ожидания не выявил особого желания толпы в такое время ездить из города в город.

Вокзал, сталинский ампир пятидесятых годов, в котором с уверенностью смело можно определить послевоенную постройку, имел платформы с обеих сторон: киевскую — ветка Киев — Ростов-на-Дону и алмазнянскую. Вот ему как раз на нее и нужно. На платформе отправления всего два автобуса. Его транспорт у дальнего навеса припаркован. Отправляется через десять минут. Не сказал бы, что народа много. У закрытых дверей транспортного средства кучковались с десяток молодых парней и девчонок, веселых, гогочущих, без большого багажа в руках, но с гитарой. Уже не пели, не до песен, через считанные минуты посадка. Тройка бабок в преклонных летах. Человек пять мужиков, по урывочным разговорам понял, шабашники к новому месту работы едут.

Подошел вплотную, встал рядом с военным, нагруженным парой больших чемоданов, державшим за руку парнишку лет десяти, у которого явно шило в одном месте находилось и мешало адекватно ожидать водителя и контролера. Уже через минуту стояния понял, как папаше нелегко с этим вундеркиндом-малолеткой, уши «зависли» от его: «Почему?», «А вот мама говорит!», «Зачем?»… И ведь не отойдешь, ехать нужно! Но в общем-то прикольно. А батяне, судя по всему, привычно. Не тормозит, отвечает. Добил Каретникова очередной вопрос «любознайки»:

— Папа, а сколько лететь до Америки?

Военный, не задумываясь, ответил, заставив над ответом поразмышлять и Михаила:

— Двадцать минут.

— А дядя Сережа сказал, что десять часов!

— Глупость сказал. А я тебе говорю, что до Америки двадцать минут лёту! Ну, может, двадцать одна минута, не спорь!

Круто! На чем это он в Америку лететь собрался?.. Соскользнувший с лица капитана взгляд, остановился на эмблеме рода войск в петлице кителя. Скрещенные пушки золотятся при падающем от фонаря свете. Хм! Ясно. Он сынульке со своей точки зрения, согласно специализации ответ дал.

— Товарищи пассажиры, проходите в салон!

Ну, наконец-то!..

…Дома встретили заполошно. Мать на Михаила, как на привидение, смотрела. Среди ночи явился… Какой-то чужой весь, серьезный и… усталый. Семь часов с момента расставания прошло, а сынулька ведет себя так, будто годы не виделись. Дед отсек все поползновения к причитаниям и вопросам-ответам.

— Ночь на дворе. Всем спать! Завтра поговорите.

Короче, разогнал всех. Сам уселся на край Мишкиной кровати, велел:

— Рассказывай.

Поняв, что старый до утра не отстанет, Каретников поведал всю свою эпопею. Дед слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Когда внук замолчал, по-стариковски пошамкал ртом.

— Значит, Феникс?

— Да.

— И что, решил уже, как дальше жить будешь?

— Решил. Счастливо! Я свое за троих отпахал. Пока домой добирался, кое-что прояснил…

— Ну-ну?

— Историю целого государства не обманешь. Ее на хромой козе на объедешь! Она, поганка такая, все равно по намеченной стезе пойдет. Сам смотри!.. Генеральный секретарь, он же председатель Совета министров, незабвенный Иосиф Виссарионович почил в бозе в каком году?

— В пятьдесят третьем.

— Кто на его место у руля встал?

— Берия.

— После него?

— В 1958 году утвержден пост первого секретаря ЦК КПСС, избрали Суслова Михаила Андреевича.

— А почему его, а не иного кого?

— Ну, ты вопросы задаешь! Суслов влиятельным деятелем партии был уже при Сталине. Являлся идеологом партии, его иногда называли серым кардиналом советского строя и «Победоносцевым Советского Союза». Так, почему другого кого?

— Ладно. Дальше кто правил?

— Дальше?.. — дед почесал затылок, а в глазах читалось непонимание значения задаваемых внуком вопросов. — С шестьдесят седьмого Кирилл Трофимович Мазуров, а с семьдесят четвертого Брежнев Леонид Ильич. Зачем?..

— Во-от! — поднял внук указательный палец вверх.

— Что вот?

— А то! Ты же самого главного не знаешь. В прошлой реальности, до того, как я Хрущева завалил, именно Никита Сергеевич страной рулить сподобился. А Леонид Ильич со товарищи его от власти оттерли и задвинули «на отдых», на одну из партийных дач.

— Так?..

— Да! Я сюда вернулся, а здесь кардинально все изменилось. Но только на некоторое время… А дальше снова кто-то там… — Каретников снова ткнул палец вверх. — …вернул все на круги своя. И что прикажешь? Мне вновь начинать «мочить» уродов, предавших государство? Вновь потерять Ольгу и тебя? На фиг! Не хочу! К тому же, если копнуть глубже, все не так просто, как кажется. Я там о генерале Полякове вскользь упоминал…

— Это о том, кого ты Хитрым Лисом обозвал?

— О нем. Так вот, на путь предательства он встал после того, как Сталина объявили врагом народа, и Никита, считай, в свое время бывший одним из первых сталинских пособников, припечатал культ личности к памяти вождя. В этой реальности ни Никиты, ни культа нет и в помине. Так зачем Полякову предавать страну? А?

— Так, может…

— Не может. Хитрый Лис на идеологии сломался. Выходит, и остальные предатели могут жить и думать по-иному. Отсюда следует что?.. Правильно! Что-то изменилось, но в корне история свое возьмет. Обязательно найдется с-сука, которая встанет у кормила страны, чтоб ради своих целей предать эту страну и ее народ. Пусть это не Горбатый с Райкой будут! Пусть кто-то другой! Но обязательно найдется. И что? Мне за ними всеми гоняться и «мочить»? Хренушки! Теперь-то знаю, после гаденыша придет тот, кто снова страну наверх потащит. Вся жизнь человека в нашем государстве, как блуждание в лабиринте. Сама Русь — один сплошной лабиринт, но это наш лабиринт. Недаром же в этой стране могут выжить только те, кто в ней родился и имеет менталитет, вскормленный сотнями поколений ранее живших здесь. Вот так, дед! Все. Может, спать будем? Устал я от разговоров что-то.

— Подожди. Дальше что делать намерен?

— Жить. Привязки к Белояровым волхвам у меня уже нет, тавро изгоя отсутствует. Так что просто жить.

— Покажи спину.

Каретников, повернувшись спиной к деду, заголил футболку.

— Н-да!

Перед глазами Константина Платоновича предстало необычное для него зрелище. На спине внука была татуировка сказочной птицы, которой ранее там точно не было.

— Феникс! — произнес старик.

— Он самый, — ответил Михаил, спуская край футболки на место. — Про Олега Гордеевича не забыл? Это наш с тобой родственничек меня так облагодетельствовал. А что эта птичка может, я еще толком сам не знаю. Но может многое.

— Искать будут.

— Не без того. Но для волхвов я теперь невидимка. Исчез из поезда и пропал.

— Как?

— Неизвестно. Я завтра… вернее уже сегодня, чуть свет уйду…

— К Ольге?

— Да. За ней. Ты домашним объясни, чтоб язык за зубами держали.

— Скажу.

— Все, спа-ать!..

* * *

Погожим летним днем, в самом центре города, по времени около десяти часов утра, двое молодых людей, девушка и парень, за кожаные ручки тащивший объемный баул, прибавили шаг, торопясь успеть на подъехавший к остановке троллейбус. Внезапно разглядев синий ящик, вывешенный на стене дома, рядом с киоском «Союзпечати», придержал подругу за руку.

— Стой! Нам письма бросить нужно.

— Ой, и правда! — откликнулась та.

— Тогда, вон!

— Опоздаем.

— На следующий сядем.

Отодвинув заслонку, в открытый зев «почтовика» сунула письмо, за ним второе, приговаривая:

— Это в школу директрисе, а это муженьку. Надеюсь, нас с ним и без моего присутствия разведут.

Парень хмыкнул, поцеловал девчонку в щеку, высказав свое мнение:

— Последнее не существенно. И у тебя, и у меня фамилия будет другая, но одна… Смотри, «рогатый» тащится! Сейчас до автовокзала на нем доедем и растворимся на просторах Союза.

Побежали, взявшись за руки и весело смеясь. Молодежь! Вся жизнь впереди.

Все кончилось или все только начиналось… но это могла быть совсем другая история.

Конец книги