Мы ходим в гости не прошено,

Не извиняемся,

Делаем крошево и растворяемся.

Волчьими тропами, вражьими трупами

Разведка идёт…

Четвертого октября штаб группы армий «Центр» издал приказ на продолжение операции, в котором предписывалось 2-й танковой армии, 4-й полевой армии и 4-й танковой группе окружить Москву и, при возможности, дальше наступать на Ярославль, Рыбинск; другим объединениям наступать по расходящимся направлениям: Елец — Воронеж, Торжок — Вышний Волочок; уничтожить советские части в районе Ржева, Зубцова, Старицы.

Все были уверены в победе, в окружении Москвы назначенными для этого армиями. Остальные войска вермахта должны были добить остатки Красной Армии, очищая от нее территорию по всем направлениям от Москвы.

Основную роль в окружении Москвы должны будут играть 2-я танковая армия и 4-я танковая группа. Полевая армия генерал-фельдмаршала фон Клюге должна закрепить успехи танкистов. Фюрер не собирался принимать капитуляцию Москвы, решил обречь город на уничтожение. По одному из вариантов — затопить. Там, где сегодня Москва, возникнет огромное озеро, которое навсегда скроет столицу варваров под водой. По другому варианту, возникшему у Гитлера после окружения советских войск под Вязьмой, следовало Москву окружить, подвергнуть обстрелу и изгнать население в азиатскую часть России. Дальнейшее ее существование не предусматривалось. План военной кампании был более чем реален, занимать подготовленные москвичами позиции было некому. Войска, оборонявшие Москву, разбиты или пленены. По данным абвера, в окопы посылали всех, кто попадался под руку, в основном курсантов подмосковных военных училищ, вооруженных только стрелковым оружием и гранатами. Но, несмотря на потуги большевиков скомплектовать военные части, на то, что в окопы посылали даже нестроевых, не пехотинцев, всего удалось собрать 90 тысяч человек, поэтому недостроенная Можайская линия обороны быстро оказалась в руках немецких войск.

При сложившейся кризисной ситуации из Ленинграда в Москву срочно был вызван генерал Жуков, спешно принявшийся стягивать к основным магистралям, ведущим к Москве, любые возможные войска. Советская страна была на волосок от гибели. При прорыве немцев с любого направления Москва могла быть захвачена или оказаться в кольце вражеских войск. В любом случае она терялась как узел коммуникаций, политический центр, а главное как символ сопротивления врагу.

Командование и военный совет Московской зоны обороны занимались подготовкой новых частей. С 13 октября в Москве началось формирование рабочих рот и батальонов, численность вступивших в них добровольцев достигла восьми тысяч человек. На их базе создавались московские стрелковые дивизии. 15 октября вышло постановление ГКО «Об эвакуации столицы СССР города Москвы». 16 октября среди москвичей возникла паника.

Власик встретил Жукова у приемной Верховного. Поздоровавшись, сообщил:

— Иосиф Виссарионович болен, но работает. Ждет, проходите.

Сталин действительно выглядел плохо, был простужен. Встретил Жукова сухо. В ответ на приветствие кивнул головой.

— Докладывайте.

Прибыв с Ленинградского фронта в Ставку 7 октября, новый командующий Западным фронтом Георгий Жуков успел разобраться в обстановке. Действительность не радовала. Все пути противника на Москву, по существу, открыты.

— Товарищ Сталин, противник наступает по всему фронту. Взят Калинин, Клин. Танки — в Рогачеве, мы оставили Яхрому! Главная опасность сейчас заключается в слабом прикрытии на можайской линии. Бронетанковые войска фон Бока могут внезапно появиться в черте города. Нужно быстрей стягивать войска на можайскую линию обороны откуда только можно, иначе…

— Где сейчас 16-я, 19-я и 20-я армии и группа Болдина? Где 24-я и 32-я армии Резервного фронта? — прервав генерала, задал вопрос Верховный.

Сцепив зубы, прокатив желваки по скулам, Жуков сухо доложил:

— В окружении, западнее и юго-западнее Вязьмы.

— Сибирские дивизии?

— По всем прогнозам, сибирские дивизии подойдут только через неделю. Еще столько же времени уйдет на их развертывание по фронту. На Западном фронте срочно нужны пополнения.

Сталин пыхнул трубкой. По причине болезни делал это, скорее, по привычке, без всякого удовольствия. Надолго задумался, заставив генерала ждать. Наконец-то обратив внимание на застывшего у стола военного, скользнул по его лицу хищным взглядом, по-видимому, приняв какое-то нестандартное решение по выходу из сложившегося тупикового положения.

— Н-да! Выход все же есть. Если нет сил и средств, товарищ Жуков, попробуем помочь своим войскам другим способом!

На лице генерала явно проявилось удивленное выражение. Между тем Сталин нажал кнопку на переговорном устройстве.

— Пригласите товарищей.

В кабинет зашли трое гражданских. Верховный главнокомандующий повел рукой с зажатой в ней трубкой в сторону вошедших.

— Вот, товарищ Жуков, вам в подкрепление бойцы! Знакомьтесь: товарищ Федоров, товарищ Фрадкин, товарищ Жданов.

Жуков стоял, ничего не понимая и не зная, как реагировать на шутку Верховного. Но Сталин не шутил. На ковре перед столом для совещаний встали столбами начальник Иваньковской ГЭС Георгий Федоров, главный энергетик канала «Москва — Волга» Борис Фрадкин и главный инженер Владимир Жданов. Жуков ощутил волнение всех троих.

— Ну? Кто начнет?

Федоров, волнуясь, не сводя глаз с Хозяина и не делая поправку на возможную неосведомленность генерала, первым начал доклад:

— Если быстро сбросить воду Иваньковского водохранилища, лед будет проламываться и ледяная поверхность будет непроходимой не только для танков, но и для пехоты противника! Вода уйдет быстро. Напор — двенадцать метров. У Калинина — сто двадцать четыре метра, ниже плотины — сто двенадцать.

— Сбрасывая воду с подмосковных водохранилищ — Икшинского, Пестовского, Пяловского, Пироговского, Клязьминьского, Химкинского, мы таким же образом взломаем ледяной покров по всему зеркалу воды и обеспечим непроходимую для противника полосу от Дмитрова до северной границы Москвы, — поддержал коллегу Жданов.

— Куда будете сбрасывать воду? В Москву? — со зловещим прищуром оборвал его Верховный.

— У нас есть Яхромский водосброс. На реке Волгуше, это приток Яхромы, — подходя к висевшей на стене карте Московской области с нанесенной на ней обстановкой боевых действий, объясняя, стал указывать Жданов. — Если открыть тут заслонки, вода пойдет в пойму Яхромы. Напор еще больше, чем на Волге. Уровень водохранилищ — сто шестьдесят два метра, а в долине Яхромы — сто семнадцать. Но здесь, правда, стоят еще две плотины: Яхромского гидроузла, Икшинского…

— Плотины работают на подъем волжской воды. К сожалению, связь с нижним бьефом — только через насосы водоподъема, — отрывисто вступил в разговор Борис Фрадкин. — Но если мы откроем заслонки, насосы будут работать в генераторном режиме, пропуская воду в обратном направлении. Вода пойдет вниз из водохранилища, возвращая в энергосистему электроэнергию, затраченную на их подъем. Если открыть сразу обе створки четырех шлюзов, поток усилится.

— Так вода уйдет в Яхрому? Значит, река разольется и будет барьером для танков фон Бока? — улыбаясь в усы, Сталин подходит к карте. — А вот у Иваньковской плотины канал пересекает еще одна река — Сестра, так? Можем мы воду из Иваньковского водохранилища направить туда? Чтобы немцы не прошли дальше Рогачева?

— Река Сестра проходит в трубе под каналом и впадает в Волгу ниже Иваньковской плотины, — вновь вступают в разговор Фрадкин и Жданов. — В канале есть донные отверстия, предусмотренные для осушения канала между заградворотами, в ремонтных целях. Если запереть трубу и открыть донные отверстия, вода поднимется, дойдет до Рогачева и затопит все пространство от Иваньковского водохранилища до Яхромы. Но затворы есть только в западной части трубы.

— Сколько времени потребуется, чтобы поставить новые затворы? — спросил Сталин.

— Если напрячь все имеющиеся силы и нам будет оказана помощь со стороны инженерного управления фронта, за неделю, думаю, управимся, — предположил Жданов.

— Помощь окажут. Через два дня все должно быть готово! — особо не повышая голос, приказал Сталин. — Предупреждаю: вся операция должна проводиться в обстановке строгой секретности. О ней должны знать только те, кого она касается напрямую. Непосредственные исполнители не должны быть информированы о целях операции.

— Но… товарищ Сталин, — командующий Западным фронтом вынужденно перебил Верховного. — Мы же должны эвакуировать население из зоны затопления!

Прищур Хозяина:

— Чтобы информация просочилась к немцам? И чтобы они послали к вам своих диверсантов, а те не допустили осуществления намеченного плана? Это война, товарищ Жуков! Мы сражаемся за победу любой ценой! Я уже отдал приказ взорвать Истринскую плотину. Даже свою дачу в Зубатове не пожалел. Ее тоже может волной накрыть. Все! Приступайте к исполнению…

* * *

Ноябрь-месяц, операция проходила в обстановке строгой секретности. На протоках торфоразработок в пойме Яхромы разыгралось половодье. Бурные потоки с разломанными льдинами затопляли все вокруг, ледяная вода поднималась все выше. Жилые дома в населенных пунктах постепенно скрывались под водой. Немцы торопились уйти на линию своих укреплений на противоположном берегу разливающейся Яхромы, но многим частям и технике не повезло — утонули, замерзли. Жители многих сел и поселков в долине Яхромы и Сестры, на Большую землю выйти не смогли, остались под слоем воды или замерзли после разлива.

Как бы то ни было, ценою многочисленных жертв среди мирного населения в десятках поселков и деревень, Сталину удалось многое. Ему удалось, не обладая никакими резервами, на некоторое время сократить зону боестолкновений на Западном фронте практически до двух небольших точек — у деревни Крюково и на Перемиловских высотах, где немцев, пытавшихся прорваться через канал, сдерживал случайно оказавшийся там отдельный бронепоезд № 73 войск НКВД. Бронепоезд шел из Загорска к Красной Горке, но застрял у станции Яхрома после взрыва моста через канал. Пока не была сформирована 1-я ударная армия Кузнецова, немцев на Перемиловских высотах сдерживали бойцы 20-й армии под командованием генерала Андрея Власова. Несмотря на все, возможность захвата Москвы противником сохранялась.

Москва стала прифронтовым городом. Холодно. То дождь, то снег. По ночам крепкий мороз. Погода в этом году не баловала.

В общем-то, по нынешним меркам ничем не примечательный день. Один из дней страшной войны, но… трамваи и троллейбусы не вышли на линию. В депо прибыли военные саперы, минировать оборудование. А ведь в вагонах перевозили не только гражданское население города, но и воинские части, доставляли рабочих на строительство оборонительных сооружений. Не открылось метро… Закрытые двери наводили в душах москвичей панику, внушали страх, руша нить повседневности бытия, уверенности в том, что великий вождь, отец всех народов огромной страны не допустит захвата города фашистами. В одночасье весь облик города как-то мгновенно изменился. Магазины закрыты. Жалюзи спущены на витрины. Народ суетится возле домов. Горожане связывают пожитки, укладывают их на тачки, на детские коляски. Кое-где грузятся машины, выносят из квартир даже мебель. По улицам походным шагом двигаются красноармейцы, идут не в ногу колонны пожилых мужчин, из батальонов ополчения. Эти уже сегодня окажутся в окопах. Можно сказать, почти в колонну стекаются грузовики с эвакуированными. Мешки, чемоданы, ящики, даже подушки. Люди с поднятыми воротниками, по-старушечьи закутанные в платки женщины всех возрастов бредут с темными лицами и пустыми глазами. Чувствуется, что неизвестность их гнетет и гонит в никуда, только бы подальше от родного порога. Это была уже другая Москва, где не действует привычный уклад жизни.

Прошлым вечером на окраине слышна была артиллерийская канонада, и чиновники гражданской администрации города решили, что битва за столицу проиграна и немцы вот-вот войдут в город. Руководителей страны и города охватил страх. Думали только о собственном спасении, бежали с семьями и личным имуществом, бросали столицу на произвол судьбы. Организованная эвакуация превратилась в повальное бегство. Власти не стало дела до грязи на опустевших магистралях, до брошенного на улицах какого-то барахла, скарба. Прямо на глазах у людей происходил исход из столицы руководителей госаппарата. Большинство из числа данной категории «слуг народа», загрузив служебные машины вещами и продуктами, пробивались через контрольные пункты или объезжали их и устремлялись на Рязанское и Егорьевское шоссе. Все остальные пути из Москвы или уже были перекрыты немецкими войсками, или простреливались насквозь. По Рязанскому шоссе нескончаемой людской рекой шли толпы беженцев.

Однако сам город, агонизируя, все же подавал признаки жизни. Как в любом другом населенном пункте страны, были люди, не собиравшиеся бросать свои дома. Имелись и те, которых партия в случае чего… оставляла для работы в подполье, еще не зная толком, как поступить с самим городом. Если не удастся удержать хотя бы часть города, его придется взорвать и… затопить, так для себя уже решил Сталин, но озвучивать свое решение не торопился. Специальные команды, посланные Берией на соответствующие участки плотин и водохранилищ, уже давно отработали и этот вариант.

Как водится, рядовым жителям никто не сообщал, что происходит, и только слухи, один хуже другого, бередили умы.

— Немецкие танки в Одинцове!

— Не может быть!

— Точно. До центра Москвы рукой подать.

— Товарищи! Не верьте этим! Это провокаторы!

И начиналось…

На самом деле это было правдой. А еще, самое неприятное, что только может произойти, уже тоже случилось. На некоторых направлениях связь с фронтом была потеряна.

Вечер чуть тронул фасады городских построек. По набережным Москвы-реки на равном расстоянии друг от друга возвышались на привязи колбасы аэростатов. С наступлением сумерек они медленно, почти незаметно для глаз, беззвучно потянулись вверх к небу. Тихо в городе. Особенно центр будто вымер, напоминал кладбище. Казался пустым, холодным. Ночь ускорила свой приход снегом с дождем. Темнота кромешная. Уличное освещение давно отключили, ввели строгий режим светомаскировки. Окна домов, словно своеобразным трауром, затянуты плотной бумагой или тканью. День закончился. Такой тихой Москва никогда не была…

Пасмурным утром на одной из улиц столицы появился долговязый, худой, в какой-то мере изможденный, скорее всего болезнью, молодой мужчина в форме лейтенанта Красной Армии. Но даже при всем его болезненном виде форма сидела на нем органично, как вторая кожа, что характеризовало его как кадрового военного. А еще уверенное движение по городским улочкам выдавало в красном командире если не москвича, то человека, знавшего этот город.

С самого рассвета госпиталь подчистили от выздоравливающих, и вместе с остальными, подлежавшими выписке, Каретникову вручили в руки предписание: явиться в комиссариат одного из районов города для прохождения дальнейшей службы в нестроевой части до полного выздоровления. В какую именно часть его припишут, определит военком. По нынешним временам, кажется, таких воинских образований не могло быть и в помине, но кто знает…

Картина, которую Михаил увидел, поражала. В кошмарном сне такого не увидишь! Не думал, что сподобится на своей шкуре прочувствовать то, о чем когда-то читал в мемуарах давно умерших участников событий сорок первого года. Н-да!

По Бульварному кольцу к Ярославскому шоссе двигалась масса людей, нагруженных скарбом. Некоторые волокли тележки, детские коляски, наполненные вещами. Люди торопились уйти из Москвы. В воздухе клубился пепел от сожженных бумаг, а часть этих бумаг, листками с напечатанным на них текстом, ветер, играя, разносил по округе.

Отступив к стене дома, глазел, пропуская людской поток мимо себя. Из проходящей толпы вышла женщина, державшая за руку девочку лет одиннадцати, закутанную, наверное, во все, что под нее нашлось в доме. Видимо, форма на молоденьком командире располагала выяснить глодавший ее вопрос или от безысходности происходящего с ней обратилась. Подняв на него глаза, доверительно спросила:

— Извините.

— Да. Слушаю вас?

— А правду говорят, что товарищ Сталин уехал из Москвы?

Круто! Что тут сказать? Тем более сам ответ он знает наверняка. И ответ правильный, без каких-либо сомнений. Улыбнувшись ей, окинул взглядом людей, в одно мгновение скучковавшихся рядом с теткой. Как мог проникновеннее, но, не устраивая митинг, не повышая голос, именно ей объяснил:

— Не волнуйтесь. Иосиф Виссарионович в Москве. Я даю вам слово, он не собирается уезжать из столицы. Поверьте, Москву мы не сдадим и фашистов скоро отгоним. Добрый вам совет, возвращайтесь домой, нечего по чужим углам горе мыкать, а дома и стены помогают.

Кто-то из заднего ряда, где образовался затор в движении колонны, крикнул:

— А вот по слухам…

Михаил взглядом нашел задавшего вопрос. Дед. Х-ха! Такого одним словом на путь истинный не направишь. Знал такую породу людей. Но знал, как с ней бороться. Не нужно бодаться, в полемику вступать. Даже голос повышать не нужно, а говорить обязательно не с ним, а с теми, кто рядом.

— Провокационные слухи, чтобы вызвать панику. Видите, какую толпу слухи собрали. — Мотнул подбородком перед собой. — Как на демонстрации. Вот то-то и оно! Слухи… Если послушаетесь совета и домой вернетесь, только выиграете… И еще… Готовьтесь суровую зиму пережить. Очень холодно будет. Так холодно, что все армии Гитлера, как вши, вымерзнут, а мы их после лютой зимы на запад погоним. Клянусь!

— Спасибо вам, товарищ командир! — поблагодарила женщина.

С дочуркой и скарбом выбравшись на тротуар, она пошла в обратную сторону. Домой. Толпа колыхнулась. Шепотки перешли в говор, а там и в бурную полемику. Каретников осознал, что толкнул невидимый камень в пирамиде, выстроенной историей реальности. Еще одна победа, именно его маленькая победа местного значения. Колонна разваливалась на ходу. Кто-то шел в никуда, а кто-то, поворачивая оглобли, напрягая людское течение, возвращался восвояси, решив довериться сказанному. А по колонне уже гулял слух, товарищ Сталин на месте, и Москву врагу не отдадут.

Михаил тем не менее покачал головой, узнавая привычный ход истории. Власть, занятая собственным спасением, забыла о своем народе, а приказ об эвакуации спровоцировал панику. Что тут скажешь? Мудаки! Зато как в фильмах распинались? А в литературе? Каретников сплюнул. В нашей стране могут жить только те, кто в ней родился, так как в умах и менталитете народном, если не срачка, то обязательно пердячка. Если не коммунисты до абсурда все доведут, то демократы, вроде Навального, цветную революцию устроить захотят, территорию раздербанить желают и раздарить благодетелям. Да-а! А жить все равно нужно. Но один плюс все же есть. И он жирный. Чужой менталитет у наших людей не приживается, поэтому воспоминания про то, что Дальний Восток при правлении Путина, «аннексированный» китайцами, выкачивающими из страны ее ресурсы, в конечном итоге останется за Россией, а вырубленные и вывезенные леса вырастут вновь, вода в Байкале очистится. Хмыкнул. Так ведь после его вмешательства в ход истории этого всего может и не случиться. Мотнул головой. Не о том думает. Война! Раз выбросило в это время, воевать нужно, а не бередить душу пока еще не случившимися событиями будущего.

Голова кругом идет! Западный, Резервный и Брянский фронты, созданные для защиты Москвы, в результате окружения, разгрома и пленения их войск под Вязьмой и Брянском развалились, все пути-дороги на столицу открыты. В обороне появилась огромная брешь длиной по фронту около пятисот километров, это Михаил помнил точно, и закрыть ее было нечем. Войска, когда-то стоявшие на этой линии, уничтожены или пленены. Немецкие части уже к десятому октября вышли к можайской линии обороны, а к четырнадцатому, соединения 3-й танковой группы ворвались в Калинин. Отсюда и ажиотаж с эвакуацией, только непонятно, почему противник остановился? Как-то так получилось, что этим моментом из истории войны Каретников в свое время особо не озаботился. Теперь вот гадай? Н-да! Однако пора двигать. Передохнул, полегчало. Судя по состоянию организма, выписали его рановато. Прошел всего ничего, а одышка давала о себе знать.

Свернул в боковушку, дворами прошел на параллельную магистраль. Изредка проезжали машины, громыхая и дребезжа по булыжной мостовой.

Улица Горького была совершенно пуста, а в Столешниковом полно народу, и все чем-то в спешке торгуют с рук. По дороге заглянул в пустую парикмахерскую, побрился и постригся у седого мастера. Вот, теперь на человека похож.

— Сколько с меня?

— Пустое. За счет заведения. — Как-то отчужденно-заторможенно произнес дедок.

Отпад! Коммунизм, что ли? Или… Поблагодарил. Вышел. Кажется, где-то неподалеку нужный адрес.

Как говорится, спинным мозгом почувствовал липкий взгляд на своей скромной персоне. Так не может смотреть простой обыватель, значит, кого-то не на шутку заинтересовал именно он, родимый. Хотелось бы узнать, почему?..

* * *

Она действительно не знала, куда идти и что делать… С тех пор, как Дана попала в этот мир, вернее в другое время, она с головой окунулась в бремя войны. Несколько месяцев с колоннами беженцев и отступающей армии двигалась на восток. Несколько месяцев сплошного бегства от наступавших фашистских орд. Шла пешком, где-то ехала в теплушке, телегой. В зной или дождь, в жару или слякоть, днем и ночью, под звуки близкой артиллерийской канонады, под залпы авиационных пулеметов, не разделяющих гражданских от военных, с неба шматующих людскую плоть в лоскуты, и под разрывы бомб двигалась, имея перед собой цель. Через кровь и боль, окружавшую ее от самой точки перехода, она шла в Москву. А куда еще? Давно поняла, что в свое время ей хода нет.

Из рассказов стариков в семье отлично помнила много раз упоминаемый ими адрес в столице, где еще до войны, да и потом какое-то время, огнищане из Варны карабов и ведьманы, при правлении Милорада, деда их нынешнего князя, держали защитный круг, проще сказать, расположили штаб-квартиру службы безопасности и поддержки. Старики говорили, нелегко им тогда приходилось. Вертелись как угри на горячей сковородке, уж очень НКВД буйствовал, выпалывая из социалистического общества и правых и виноватых, уничтожая своих и чужих. Вот на этот адрес она и шла, словно мотылек, стремящийся к пламени свечи в ночное время. Куда ей стремиться еще? Кругом все чужое, так ведь и не привыкла к нынешней действительности. К родным огнищам своего народа не пробьешься, скорей под пятой захватчика окажешься, уж слишком быстро фронт откатывался от границ государства.

Только к концу октября в Москву попала. Среди девиц-воительниц Дана слишком юна и строптива была. Иной раз взбрыкнет, непокорность проявит, за что мать-воительница потом уроком наделит. А урок тот хоть и по силам ей, да только все соки на измор выжмет. Посмотрела бы на нее мать-воительница сейчас, может, здорово удивилась бы, не узнав в женщине прежнюю амазонку. Укатали Дану пути-дороги, да и ее личное горе почти совсем притупилось, душевная рана рубцевалась, кровоточить перестала. Вселенское горе русского народа поглотило боль. Вот она, Москва!

Шла пешком и видела, каким был город. Трудно себе представить! Противотанковый ров пересек шоссе, обогнул выходивший на него переулок. В окнах домов ни одного просвета, стекла заклеены полосками бумаги. Крымский мост охраняется военными. Около станции метро «Парк культуры» в рост человека навалены мешки с песком. На Дорогомиловской улице баррикады… В магазинах на улице Горького витрины тоже завалены мешками с песком. Прошла мимо дома, в котором не было четвертой стены. Все насквозь просматривалось. Под мокрым, липким снегом, который все сыпал и сыпал, встала, глазея на неприглядную картину. Стояла в луже в промокших туфлях, не ощущая холода, стояла в полном оцепенелом отупении посреди горы наваленных на тротуаре чьих-то чужих чемоданов, когда окликнули:

— Чего встала, корова? Вишь, пройти мешаешь. В сторону!

Отодвинулась под самую стену, пропустив толпу. Постояв, пошла дальше. Где-то в этом районе находился вожделенный адрес. Нечетные номера домов по правой стороне. Двадцать семь. Двадцать пять. Вот он, двадцать третий номер. Пришла.

…Дана взахлеб рассказывала обо всем, откуда она пришла, о решении князя Владимира захватить перевертыша, о случившемся побеге пленника. Ее слушали со вниманием, не перебивая, не задавая вопросов, пристально глядя на попаданку одной с ними крови. Военный, затянутый в ремни портупеи, левая сторона лица которого обезображена застарелым шрамом, полученным от пули, по-видимому, ранение затронуло лицевой нерв, заставив сам лик навсегда «заледенеть» в подобии маски, спросил, поднимаясь на ноги:

— Мы победим?

Боги! О чем он спрашивает? Неужели ее нельзя просто отпустить, переправить назад во время, из которого она попала сюда? Волхвы наверняка умеют это делать. Или не умеют и все зря? Догадка заставила поперхнуться, закашляться. Не могут. Точно не могут! Иначе не было бы этого вопроса.

— Мы победим? — повторил вопрос, скорей всего дальний родич из Варны витязей.

Новая догадка озарила ее разум. А ведь перед ней родной брат нынешнего вящего. Уж очень схож здоровой частью лица с лицом князя Владимира. Тот же нос, несколько горбатого профиля, разрез глаз, подбородок, усы над верхней губой и плотная шевелюра темных волос с густо пробивающимися «иголками» седины. Он… Он погибнет в сорок втором где-то в районе Харькова. Да. Точно!

— Победим. Война закончится в Берлине, девятого мая сорок пятого года…

— Так долго?

— Наших по самым скромным подсчетам погибнет двадцать семь миллионов человек.

— Сколько-о?

Дана промолчала, потупив глаза в пол. Боярин обратился к одному из присутствовавших в комнате:

— Олег, отведи ее в одно из подвальных помещений, пусть выспится. Да! Накормить не забудь.

— Понял.

Дана вскочила.

— Так вы поможете?

— Поможем. — Усмехнулся. — Война, дева. Единственное, чем можем помочь, так это переправить тебя в огнища. Ты нарушила заветы предков, обманула княжих людей. Своей ненавистью перешла границу дозволенного и потому подлежишь наказанию. Вящему отпишу, чтоб назначил тебе урок простой огнищанки. Варна девы-воительницы не для тебя. Рожать и ходить за скотиной, работать в поле, вот твой удел. С тобой еще ведьман побеседует, а сейчас уходи, не хочу тебя видеть. Олег, запри ее.

Как же, называется, к своим пришла! Заточили в подвальное узилище, теперь, небось, обсасывают ту информацию, которую за пару часов выжали из нее.

Действительно, апартаменты — настоящий застенок. Выбраться отсюда будет проблематично. Главное, за что сюда бросили? Дана отодвинула пустую миску, в которой ей принесли гречу с кусками мяса, выпила чай, сдобренный сахаром. Не голодная, но осадок… Судя по всему, брат вящего здесь рулит. И что? Положиться на волю этого самодура? Отправят к огнищам, и будет воительница коровам хвосты крутить.

Не хочу! Нужно как-то выбираться отсюда. Попытку вернуться или войти в свой род она сделала. Результат не тот, который ожидала. Война. Найдется место для амазонки. Ее кровник — изгой. Но даже за то короткое время, которое она была рядом, смогла понять: такой не пропадет. Она тоже в эту реальность впишется. Главное…

Шаги и отодвигаемый засов на двери прервали мысли, только ведь решение бежать созрело. В помещение вошел не Олег, приведший ее сюда, а совсем другой родович. Молодой парень окинул узницу взглядом.

— Поела?

— Да.

— Тогда поднимайся, тебя Владимир к себе кличет.

— Кто?

Хмыкнул, глянул как на несмышленыша, пояснил:

— Походный князь, младший брат вящего. Поторопись.

Что ее может ждать? Упреки. Выговор. Очередные расспросы о будущем. Мало им того, что уже поведала? По ней-то решение уже принято и озвучено. Вряд ли человек со шрамом на лице его изменит. Такие на попятную не идут. Глаза ей не завязывали, где выход и охрана она помнила, дурой ее никто никогда не считал. Нужно лишь слегка напрячься и сделать свой ход, вряд ли его от нее ожидают.

Парень отступил в коридор, пропуская ее на выход. Успела сделать по нему вывод. Молодой, наверняка только в службу входит. Телок телком, с волоокими глазами, и на нее смотрит, как на девку-чернавку. Вышла из комнаты, мигом успела обозреть пустоту длинного, тускло освещенного коридора. Без каких-либо уловок подшагнула к сопровождающему, натренированным приемом метнула руку, направив сведенные в копье пальцы выше груди молодца, в последнюю секунду будто почувствовавшего опасность. Удар в точку шеи был точным, сильным, но не смертельным.

— Хр-р-р! — захрипел «предок», закатывая глаза и заваливаясь. Подхватила тяжелое, ставшее безвольным тело, умудрившись ладонью еще и прикрыть ему рот.

— Тише-тише! — шипя шептала на ухо, будто тот мог ее слышать. — Сейчас!

Затащила в свое же узилище, уложив на сбитые из дерева узкие нары.

— Полежи тут! Прости. А за науку потом благодарить будешь.

Кажется, все это проделывала торопливо, понимая, что времени совсем не осталось. Выскочив в коридор, минуя ряд дверей с обеих сторон, на цыпочках понеслась в нужную сторону. Сейчас будет лестница наверх. Ступени из бетона, не скрипнут. Вот только сразу на выходе охранник для пригляда стоит.

— Помолюся богу Перуну всемогущему, покровителю воинов, славлю пречистую Макошь, праматерь родов славянских, и Триглаву… — шептали губы наговор отвода людских глаз, а параллельно в голову только единственная мысль лезла: «Только взглядом не привлечь внимания к себе».

Стоявшего в проходе Стаха словно ветерком обдуло. Сквозняк? Дверь открыли, что ли? Разгильдяи. Молодняк необстрелянный. Но тревогу никто не поднимал. Он на манер хищника потянул носом воздух. Почувствовал едва уловимый запах молодой женщины. С чего бы это? Откуда запах мог взяться? Если только… Еще толком не переварив мысль, ринулся к центральному выходу дома, превращенного в детинец. По шуму в той стороне, куда бежал, определил, что там возможна потасовка.

Выскочив, сжимая в руке наган, понял — опоздал. Какая там потасовка? Два тела порывисто шевелились у открытой настежь двери. Хочешь — плачь, хочешь — смейся. Сделала их девка. Сделала! Выглянул наружу в сумерки уходящего дня. Пусто. Тут и многие насельники «логова» появились.

— Что? — односложно спросил Владимир.

Стах, переведя дух, уже спокойно ответил:

— Не серчай, княже. Ушла девка. Глаза отвела и скрылась.

Лицо князя, вернее его здоровая половина, судорожно дернулось.

— Значит, поторопился амазонку в Варну смердов определить, — скорее себе высказал, чем остальным. — Да, поторопился. Стах, калитку закрой, сдует.

Обернулся.

— Олег, возьмешь одного из молодых ведьманов, волоха, слепок ее ауры есть, отловить и назад привести. Эта пигалица может таких дел натворить, что мало всем не покажется. Чужая она для этого мира. Действуй.

— Слушаюсь. Сделаем.

Не отходя с места, Владимир повел подбородком, тяжелым взглядом упершись в Тихона, невысокого крепыша в форме с кубарями старшего лейтенанта в петлицах, приказал:

— Виновных в побеге и плохом несении охраны наказать. Война у границ города, вот пусть и потрудятся на благо победы.

— В осназ?

— Нет. Выправь документы и добровольцами в пехоту забрить. Выживут, вот тогда и подумаем, возвращать ли в элитную часть. Мне с утра нужно быть в управлении, чтоб к вечеру их духа здесь не было.

— Есть!

— Девку до моего прихода содержать там же, откуда сбежала…

Дана все это время за углом дома стояла, восстанавливала дыхание. Получилось! Единственная неприятность, с вешалки успела схватить чужой мужской плащ, совсем не теплый и большого для нее размера. Ее пальто отсутствовало. Ну, и денег ни копейки. Пошла куда глаза глядят, в ночь.

Когда на ногах перебедовала темное время суток, замерзнув и проголодавшись, от пресловутого дома предков была далеко. Брела среди толп беженцев, еще не зная, как поступить. Вдруг встала как вкопанная. На одной из улиц ее глаза выхватили молодого военного, вышедшего из парикмахерской. Худой, бледный, совсем не прежний богатырь, но это был ее кровник. Он! Последние сомнения отпали совсем, когда лейтенант начал движение. Легкая, скользящая походка, вроде бы как у всех, но не совсем. Точно он! Когда обернулся назад, слишком поспешно отвела взгляд. Нет! Взять себя в руки. Зверь сам встал на тропу с поставленным на ней капканом. Ее капканом. Наконец-то… Пошла за ним, отпустив кровника на достаточное для слежки расстояние.

Перевертыш, казалось, совсем не контролировал возможную слежку. Ну, правильно. Чего ему бояться? Только передвигался несколько рвано. То ускорится, то замедлится, отвлечется на что-то постороннее, как человек настроения. Вот и сейчас, вдруг свернул в калитку храмового дворика. Пройдясь, поднялся по ступенькам, вошел внутрь православной церквушки, издали игрушкой смотревшейся в изгороди пустого приходского парка. Ветер и мокрый снег, холодно, прибавив шаг, пошла туда же.

* * *

Интересно девки пляшут! И что ей от него нужно? Ведь не просто смотрит за ним и идет следом. Насколько ему дед объяснял, такое состояние, когда ловишь флюиды и ощущаешь трепет под ложечкой, свойственно… За что эта молодуха, которую в первый раз видит, может его ненавидеть? В Москве недавно, точно ничего не успел сделать. Хотя-я! Женщина для этого города была явно чужой. Даже мужской плащ на ней, хм, размера на три больше ее габаритов, мешком висел ниже колен и среди одежды беженцев смотрелся неуместно. Откуда таким богатством разжилась? Стоптанные туфли-лодочки, для нынешней погоды вообще чужеродны. Не очень разумно в такой одежде выходить на охоту даже на полевых мышей, а уж на человека… Абсурд! Яркое пятно на фоне по-зимнему одетой толпы. А если честно, девушка мало того, что видная, она красивая. Особенно когда злится.

Незнакомка относилась к той категории женщин, на которую даже пожилые мужчины делают стойку и втягивают живот, а уж молодые обернутся без всяких сомнений. Даже в этом напяленном на тело недоразумении видна осанка и стройность, а также отличные формы. Густые длинные светлые волосы, доходившие до ягодиц, дополняли картинку. Червонная дама в молодости, никак не меньше. Но и это не все. В отличие от нее, торопящейся наскоком порешать какие-то свои заморочки, Михаил спешить не стал. Оглядевшись, понял, за девицей ведется охота. И это не просто домыслы. Еще в своей первой жизни подполковник ГРУ научился подмечать подобные мелочи, вычленять нестыковки в массе привычных ситуаций и вещей. В его профессии это необходимо, потому как частенько на карту ложится его жизнь и жизнь тех, с кем он работает. И если не уметь тонко чувствовать ритмы окружающего пространства, привычного течения жизни, не обладать повышенным вниманием к мелочам, тогда труба дело. Либо гроб заказывай, либо профессию меняй. Схарчат, еще и других подведешь.

Так вот, блондиночку пасли трое. На спецслужбистов не похожи, но намерения у них были самые что ни на есть серьезные. Готовились к захвату. Вот только место подобрать не получалось. Все время в движении, а народ не дремлет. А настроение у этого народа — отвратное. Под горячую руку попадись — порвут на британский флаг. Была бы иная ситуация, прошел мимо, он официально внедрился в местные реалии и подляны не ждал, но с подобным клубком змей хотелось разобраться. Лучшего места не найти, москвичам сейчас не до Бога и веры, тем более их порядком успели отучить от духовного, заменив его земным. Вошел в двери храма. В щель между створой и стеной наблюдал за фигурантами развернувшегося действа.

Ты смотри! За ним пошла! Х-ха! Товарищи словно на поводке у ворот прихода топчутся. Подождем.

Как только Дана переступила порог церковного придела, сильные руки втащили ее за угол. Локоть в замок обвил горло. Поняла, дернется, шею свернет. В самое ухо зашептал вопрос:

— Ты кто?

Промолчала. Пусть убьет, она к этому готова. Направляя перед собой, притиснул к краю воротины. Между стеной и кромкой металла почти лбом к щели притиснул.

— Смотри. За тобой идут. Кто они?

Разглядела знакомца. Свои ведь, а в ухо шепот:

— Сейчас войдут. Именно тебя брать готовы.

А-а! Пошло оно все… Не хочу!

— Тот, что постарше, крепкий, вихрастый, на вора похож — это Олег. Боярин княжеский, — зашептала в ответ. — Худого не знаю. Третий — волхв. От них не уйти.

— Гм! Суки! И здесь достать пытаются.

Каретников уже понял, кого видеть сподобился. Приказным тоном зашептал:

— Стой тихо. Уйдем.

Как же! Уйдешь от них! Хотя перевертыш может. Один раз уже доказал это. А погоня между тем стояла у приступок, через открытую дверь пыталась рассмотреть лестницу за порогом, коридором со сводчатым потолком ведущую в основную часть церкви. Каретников и Дана отчетливо услышали, о чем те говорят.

— Емельян, чувствуешь девку?

— Как, Олег? Церковь. Место намоленное, оно как шапкой-невидимкой прикрыло ее. Зайди она на наше капище, даже Воловик ее не заметил бы, а он у нас самый сильный.

— Ясно. Игорь, обойди храм, позади него должен второй выход быть. Я через эту дверь войду…

— А мне что делать?

— А ты, Емеля, ожидай здесь. Мы быстро, ей деться некуда.

Удовлетворившись услышанным, Каретников, отпустив, задвинул девушку себе за спину, чуть ли в крохотную нишу ее не втрамбовал. Даже не пикнула, видно не хотела попасть в лапы к соплеменникам. На слух определял местоположение идущего человека. Улыбка, похожая на хищный оскал, проявилась на лице. Ну не любил он этих…

Боярин, говоришь? Ну-ну! В нужный момент как черт из табакерки появился перед Олегом. Взгляд боярина тотчас выхватил девку за спиной неизвестного лейтенанта.

Воспользовавшись секундным замешательством, Михаил налег плечом, вытолкал противника, впечатал в противоположный простенок. Не дав собраться, с силой вогнал в солнечное сплетение локоть. Когда тот, ойкнув, стал оседать на пол, открытыми ладонями с размаха хлопнул по ушам. Ну не хотелось калечить, а тем более убивать мужика. Повернувшись, вытянул ладонь, потребовал:

— Руку!

Подчинилась убийце мужа, по лестнице стала спускаться за ним. Подивилась скорости, с которой он разобрался с ожидавшим волхвом. Перевертыш прямо с порога, на ходу махнул кистью свободной руки, и что-то подобное металлическому шарику от подшипника впечаталось тому прямо в лоб.

— Не останавливайся!

Вышли на улицу, повернули налево.

— Бегом!

В укромном дворике развернул к себе лицом. Дышал как запаленный конь. С парнем что-то неладно.

— Рассказывай!

А чего? Без утайки рассказала всё.

— Вот дура!

— Лучше убей здесь, — прямо глядя в глаза перевертышу, чуть ли не выкрикнула Дана, — или я убью тебя.

Усмехнулся.

— Дурочка. Значит так, из Москвы тебе уходить надо. Не уйдешь, они достанут. Кому-кому, а мне это известно. А сейчас прощай, мне свой лабиринт штурмовать нужно, у вас он уроком зовется, и в какой тупик попаду, один Бог знает.

Расстались. Только Дана все едино пошла следом…

Перед серым зданием военного комиссариата, бедным родственником приткнувшимся в широком дворе меж аляповатых построек сталинского ампира, шла суета. Уже на подходе к нему был слышен людской гомон, шум отъезжающих и прибывающих бортовых машин. Толпы мужчин и женщин в разномастной одежде заполнили пространство, а между ними мотались одетые в форму военные со списками в руках, выкрикивая фамилии, добавляя свою лепту в звуковой фон столпотворения. Когда протиснувшись, пробравшись через всю эту неразбериху, в двери учреждения зашел худой с бледным, казалось, воскового цвета лицом молоденький высокий лейтенантик, на его приход мало кто обратил внимание. Внутри здания мельтешили не менее, чем снаружи, отличался лишь контингент мыкавшихся людей. Сержант-дежурный, единственный кто справился о цели посещения. Кто знает, может, «сверчок», скорей всего бессменно находившийся на этом посту, в создавшейся обстановке, уже привычной для него, вычленив чужеродный объект, решил помочь собрату по кадру, а может, начальство именно его заточило на прибывающих в форме. Услыхав про имеющееся на руках предписание из госпиталя, мотнул рукой, направил в нужную сторону.

— Кабинет двадцать два. Капитан Яблоков.

Благодарный кивок за подсказку сопроводился грудным кашлем, но сержант пропустил его мимо своего внимания, занимался уже другим человеком, появившимся в поле его зрения.

Вдох-выдох, вдох-выдох. По широкой лестнице Каретников поднялся на второй этаж комиссариата. Отдышался. Если б не внешность, ну точно старик! Вот она, дверь с номером двадцать два. Постучавшись, вошел.

Седой мужчина с капитанскими шпалами в петлицах и орденом Красной Звезды на груди гимнастерки, сидя за массивным столом, оторвался от вороха бумаг, с интересом разглядывал вошедшего.

— Разрешите войти?

Вымученная улыбка мелькнула на уставшем лице капитана.

— Вошел уже. Проходи. Чего хотел?

Изучив предоставленные бумаги, отложил их в сторону, прижав протезом вместо кисти левой руки, облаченным в черную кожаную перчатку. Посетовал:

— Да-а! Что, выпроводили недолеченным?

Каретников кивнул.

— Снайпер в спину стрелял. — Махнул рукой. — Ребро повредил, пулю из легкого доставали. Живой и ладно, только слабость пока и одышка донимает.

— Понятно. Не боец, короче. Эх, а мне бойцы нужны! Сам видел, добровольцев откуда только можно берем, а кадровых командиров нет. На должности ротных и комбатов ставим партийных активистов, а чего они могут? В окопах собраний устраивать не нужно. Ох, они и навоюют!.. — речь сдобрил парой нелицеприятных выражений. Безысходность сквозила в голосе. Спросил то ли у Михаила, то ли у себя: — И куда мне тебя?.. По-хорошему, в отпуск отправить… Только город почти в кольцо взяли.

Михаил плечами пожал, мол, я пришел, а тебе решать.

— Ладно! Есть место. Думал инвалида вроде меня пристроить. Чтоб не голодал… Н-да! Пойдешь начальником охраны объекта…

Дана между тем не отстала от перевертыша. Понимала, кровник начеку и его сейчас убить сложно. Протиснувшись сквозь толпу, вошла в военкомат, окончательно потеряв того, за кем шла. В здании сплошная круговерть.

— Ты зачем здесь? — сержант с красной повязкой на рукаве задал вопрос.

— Так это…

— Что это? Документы есть?

— Да.

— Показывай.

Предъявила бумаги, взятые с тела убитой при бомбежке девушки ее возраста. Уже думала, не пригодятся, а оно вот как повернулось.

— Оксана Квитко, — прочитал военный. — Беженка.

— Да.

— Смотрю, далеко от дома ушла.

— Да. — Зацикленно, как автомат, повторила в который раз.

— О! Да ты курсы по снайперской стрельбе прошла! — удивленно вертя один из многочисленных бумажных листков, сказал сержант. — Почему не на фронте?

— Так получилось. Вот пришла.

— Молодец, что пришла. Ну, идем…

* * *

Лампы дневного света, мягко освещавшие длинный зал совещаний, после более чем двухчасового совещания в ночное время суток, все же напрягали присутствующих. Нервозная атмосфера витала в помещении. Казалось, что даже стены, обитые панелями из мореного дуба, давят на людей. Огромных размеров карта, повешенная на одну из стен, испещренная разноцветными линиями и условными знаками, изучена, а обстановка на ней разобрана досконально. Собравшийся за большим столом в центре зала весь генералитет Третьего рейха слушал слова своего вождя. На совещании также присутствовали Геринг, Гиммлер, Геббельс, а в среду генералов затесался адмирал Канарис.

Импульсивно поднявшись на ноги, Гитлер подошел к карте и, нервно грызя ногти, молча разглядывал участок фронта, обозначенный цветными карандашами широкий выступ, упиравшийся в Москву. Наконец, обернувшись к сидящим в зале, глазами нашел фельдмаршала.

— Кейтель, планировалось к концу августа закончить кампанию на этом участке фронта и взять Москву. На поверку, мы застряли и топчемся на месте. Что мешает войскам выполнить поставленную перед ними задачу?

— Мой фюрер, был ряд причин, которые не были учтены при планировании летней кампании в целом.

— Объясните.

— Протяженность России, отсутствие хороших дорог и фанатизм местного населения. К тому же войска перегруппировались и подтятнули резервы.

— Чушь! Это все отговорки!

На помощь шефу пришел генерал Йодль.

— Мой фюрер, одна пехота, артиллерия и танковая группа генерала Гудериана не могут прорвать оборону русских. Ко всему прочему войска столкнулись с силой природы. Холод и бездорожье, а иезуитский поступок русских, спустивших на наши войска и свои же населенные пункты тонны воды из водохранилищ, мы вообще не могли спрогнозировать. Много нашей техники и живой силы выведено из строя. Возможность наступать по фронту сильно сократилась, водная преграда встала непроходимой стеной. Разрешите напомнить, что в соответствии с вашей директивой номер тридцать три танковые армии переброшены на юг.

Кейтель опустил взгляд, желваки на скулах ходуном заходили. Зря Йодль вспомнил про директиву, свои ошибки фюрер никогда не признает. Еще в июле Гитлер, решив, что Москва у него в руках, своим личным решением определил Готу с его танками повернуть и наступать на север, а Гудериану — на юг. Слава богу, решение по Гудериану уговорили отменить, только без танков Гота напор на силы противника существенно ослаб. Крайним в плохом исполнении, как всегда, оказался Генеральный штаб…

Гитлер готов уже был конкретно определить виновного, истерично хватая ртом воздух, когда с места поднялся шеф Абвера, адмирал Канарис, обратился к вождю:

— Прошу прощения! Мой фюрер, есть мысль, каким образом захватить и уничтожить Москву.

— Выскажите вашу мысль, адмирал. — С интересом посмотрел на главу армейской разведки Гитлер.

— Мой фюрер, хотелось бы обсудить ее в приватной беседе.

— Хорошо! На два часа прервем совещание.

О чем говорил с Гитлером Канарис, не известно. Но только фюрер вышел к генералам определенно в хорошем расположении духа. Он даже не вспомнил о глупой выходке Йодля. Благосклонно спросил Геринга:

— Герман, сколько самолетов вы способны бросить на Москву?

Командующий люфтваффе сориентировался сразу, благоразумно не стал сетовать на погодные условия, ответил:

— В первом эшелоне — до трех тысяч. Почти полторы тысячи бомбардировщиков и чуть больше истребителей. Если понадобится, то могу и больше.

— Хорошо! Этого вполне достаточно. — С улыбкой едва заметно кивнув адмиралу, продолжил: — Пятидневная готовность. Через пять дней всю свою армаду бросишь на Москву.

— Слушаюсь, мой фюрер!

— Кейтель, через семь дней быть готовым по всему фронту отвести войска на двадцать километров от Москвы, перегруппироваться.

Стоявший навытяжку фельдмаршал попытался уточнить дальнейшие действия:

— Мой фюрер, хотелось бы…

— Это все. Совещание закончено, представителям ставки срочно вылететь в войска. Генрих, останься.

В опустевшем зале остались Гитлер и Гимлер.

— Генрих, на каком этапе германизация оккупированной территории?

…Адмирал Канарис давно рассмотрел план операции, предложенный подчиненными, поэтому уже на следующий день, прибыв в резиденцию Адольфа Гитлера, представил фюреру непосредственного исполнителя плана операции.

В зал приема сначала вбежала немецкая овчарка. Сделав круг по залу, крутнулась рядом со стоявшими на ковровой дорожке офицерами Абвера, присела у окна, застыв изваянием, наблюдая за чужими людьми. Через минуту скорой походкой вошел Гитлер. Приблизившись, внимательно рассмотрел высокого поджарого майора лет тридцати с хвостиком, отмеченного Рыцарским и Железным крестами второго класса.

— Хайль Гитлер! — в один голос поприветствовали лидера нации адмирал и майор, вскинув ладони в характерном жесте.

— Хайль! Канарис, представьте вашего офицера, — приказал Гитлер.

— Мой фюрер, перед вами майор Отто Хаймбах, один из командиров групп разведывательно-диверсионного батальона «Бранденбург-800». Несмотря на его возраст, успел отметиться в удачных операциях Абвера в Греции, Бельгии, Франции, Норвегии и Польше. В совершенстве владеет французским, польским и русским языками. Хм! От своих подчиненных получил прозвище Филин…

Гитлер улыбался, глядя на вытянувшегося по стойке смирно, молчавшего офицера, поедавшего его глазами. Спросил:

— Хотелось бы узнать, почему?

— Из-за особенности организма. Ночью он видит, как днем.

Кивнул.

— Продолжайте.

— Умеет оправданно рисковать. За линией фронта чувствует себя как рыба в воде…

— Майор, вы знаете, какое задание возложено на вас?

— Так точно, мой фюрер. Мне и моей группе поручено утопить Москву. И можете не сомневаться, мы сделаем это.

Гитлер был доволен, с пафосом произнес:

— Ну что ж. Я думаю, «дубовые листья» будут уместно смотреться в петлицах вашего кителя. Родина ждет от вас подвига, не разочаруйте ее. Хайль!

Аудиенция закончена, настало время действий. В девятнадцать часов этого же дня транспортный самолет люфтваффе, приняв на борт двадцать семь бойцов диверсионной группы, взял курс на восток. Когда «юнкерс», монотонно урча моторами, пересек границу генерал-губернаторства, команде Хаймбаха надоело лениво переговариваться и глазеть в иллюминаторы, наблюдая там только туманную дымку туч и облаков, и они в большем своем числе спали.

В отличие от подчиненных, сам майор заснуть не мог, вспоминал, анализировал последний инструктаж у Канариса. В кабинете адмирала они были втроем. Третьим присутствовавшим являлся куратор операции «Потоп», полковник Курц. Хотя сама операция спланирована еще две недели назад и группа диверсий собрана не вчера, но адмирал не хотел допустить осечки в мелочах и потом попасть в немилость «ефрейтора», поэтому заставил полковника последовательностью каждого элемента пройтись по этапам операции, заострив внимание на карте окрестностей, фотографиях аэрофотосъемки объекта. Хаймбах еще в первый раз поразился масштабности хода операции и возможных потерь врага.

— Ситуация на фронте достигла критической отметки. Наши войска практически окружили Москву: на западе взяты Можайск, Наро-Фоминск, Малоярославец. Армия Гудериана наступает с юга, дивизия Штеммермана встала у Тулы. Фронт вплотную подошел к Кашире, — водя карандашом по разложенной на столе карте, вещал Курц. — Когда армия Гудериана получила приказ двигаться в сторону Горького, чтобы замкнуть кольцо окружения Москвы в Петушках, произошло невероятное, то, что даже наше ведомство не смогло спрогнозировать…

Полковник обвел всех, тогда присутствующих на совещании. Тех, кого будущая операция непосредственно коснется и затронет.

— …По приказу Сталина большевики взорвали водоспуски Истринского водохранилища с целью затопить местность и сделать ее недоступной для прохождения наших войск. Огромная волна воды с ледяными осколками смыла танковые дивизии, пехоту пятьдесят второй армии. Правда, смыла не только противника, но и множество деревень вдоль реки Истры, окраины города Истры и поселок Павловская Слобода. Образовавшийся ледяной поток, высотой два с половиной метра, длиной до пятидесяти километров к югу от водохранилища не оставил ничего живого на поверхности. Попытка инженерных частей закрыть водоспуски к успеху не привела. Далее с основными пометками по будущей операции доложит подполковник Швинд.

Хаймбах помнил Швинда еще по Польше, поэтому серьезно отнесся к его докладу, тем более воплощать в жизнь все, что они тут напланируют, судя по всему, придется ему, раз командир батальона направил его в этот зверинец головастиков от разведки.

— По данным, полученным от нашей агентуры, если части вермахта войдут в Москву, принято решение взорвать Химкинскую плотину. Плотина отделяет Химкинское водохранилище от речки Химки в районе парка «Покровское-Глебово». При уровне водохранилища сто шестьдесят два метра и уровне Москва-реки в сто двадцать метров огромная волна цепочки шести водохранилищ может смести на своем пути все. Операция по взрыву плотины подготовлена силами НКВД. В тело плотин заложены тонны взрывчатки, провода от детонаторов выведены вот в это место…

Острым концом карандаша ткнул в кружок на карте с названием населенного пункта, рядом с большим пятном небесно-голубого цвета, характеризовавшим большое количество воды на натуральной территории.

— Деревня Иваньково, рядом система шлюзов и переходов… Сталин Москву не покинул, значит, подрыв основной плотины отменяется, но почему бы не воспользоваться тем, что сделано не нами? — Швинд обвел взглядом присутствующих на совещании, неторопливо доставая из папки фото, разложил на стол, чеканя слова, пояснял отснятый летчиками материал: — Длина плотины — полкилометра, высота — тридцать четыре метра, ширина у основания — двести метров. Плотина вобрала в себя свыше двадцати тысяч кубических метров бетона и железобетона, примерно полторы тысячи тонн металлического шпунта. У самого порога города собралось 28,5 миллиона кубических метров воды. Плотину пересекает донный водоспуск в виде железобетонной штольни длиной более двухсот метров, шириной понизу четыре и шесть и высотой четыре и три метра. Вот здесь его отлично видно… По расчетам вся вода может уйти через него за тринадцать суток. Со стороны Ленинградского шоссе здания Речного вокзала и водный стадион «Динамо», а по верху плотины проложено шоссе с двумя башнями-ротондами и с ограждением в виде бетонных тумб и металлических цепей. Вот, на аэрофото не слишком отчетливо виден откос плотины, он выделяется светлым пятном. Справа темнеет водный массив. В левой части внизу — бараки… Если разрушить всю плотину, объем воды освобождается огромный и затопит несколько районов Москвы. В зону затопления попадают районы Полянки, Строгино, смоет районы вокруг Кремля. Дома до тридцати метров высотой, зальет по крыши…

Моторы самолета убаюкивали. Чтоб размяться, встал на ноги, заглянул в отсек борт-стрелка, тот бдил, не спал. Прошел в кабину пилотов. За плечо тронул командира борта, добившись, что тот повернет голову, сбросит головные телефоны.

— Как тут у вас? — спросил у летчиков.

— Норма. Через две минуты старую границу перелетим. Наш полет на контроле, с земли ведут.

Кивнул. Вернулся на место. Умостился. Воспоминания вернулись к сегодняшнему инструктажу.

— …Ваш самолет сделает посадку на полевом аэродроме недалеко от линии фронта, — говорил Курц, — и операция «Потоп» полностью ляжет на ваши плечи, майор. Здесь будет сформирована эскадрилья бомбардировщиков, в составе которой полетит ваш «юнкерс». В этом месте, — полковник показал на карте, — вы пролетите над линией фронта и окажетесь в этом квадрате. Местность ровная, но встречается лес. На одной из полян наши люди разведут костры и подадут сигналы фонарем. Выброска. Приземление. После приземления — сбор группы на поляне. Работаете автономно, никакой радиосвязи. От этого квадрата до объекта не больше двадцати километров. Среди встречающих вас будет проводник, человек, хорошо знающий местность. Дальше все в ваших руках, профессиональным качествам учить не обязан, вы сами все лучше меня знаете.

— Знаю.

Адмирал пожал руку.

— Удачи, майор!..

…С началом войны в странах Европы карьера Хаймбаха поползла в гору. Его заметили, использовали и отличали после успешно проведенных операций. Кавалер «Рыцарского креста», майор, отличный послужной список — в его возрасте это немало. А еще, заслужил прозвище Филин у подчиненных. Только все это…

За двадцать семь лет до нынешних событий одна степенная бюргерша решила подкорректировать результат нужного ей дела, связанного с богатым наследством. Для этого ей потребовалось четверо детей в возрасте не старше пяти лет. Проехавшись по германскому захолустью, в смутное время революции, смещения кайзера и всеобщей депрессии и безработицы выкупила в сиротских домах трёх девочек и одного мальчика. Вернувшись, в своем скромном поместье в полнолуние провела ритуал черного колдовства. Удачно получилось. Девчонки умерли, а вот пацан выжил. Как и почему? Она и сама не знала, но факт остался фактом. Родственники благополучно отдали Богу душу. Наследство она получила, а парня пригрела. На случай, вдруг еще пригодится. Со временем к нему привыкла. Не то чтоб полюбила, но чисто по немецкой бережливости растрынькивать имущество посчитала нерациональным. Проведя ритуал, подсадила к мальцу молодую сущность и заставила кое-чему научиться. Пацан рос. Росла и сущность. И не заметила добрая тетушка, бывшая на деле черной колдуньей не из последних на слете Вальпургиевой ночи, как парнишка возмужал.

Отто не знал многого. Многого не понимал. Но со своим «внутренним братом» контакт наладил. И решили они тетушку под корень извести. Зверь хоть и подпитывался душой Отто, но меру знал. А для того чтоб не голодать, подучивал «сосуд» своего благоденствия, как по-умному некоторых своих сверстников в лучший мир направить. И так, чтоб Отто рядом находился, чтоб крови много было, чтоб ее эманацией питаться. С горем пополам в возраст вошли оба. При случившихся происшествиях с летальным исходом детей и некоторых взрослых в городе внимания на себя не обратили. Полиция искала возрастного маньяка, а тетку захватила новая горячка обогатиться за чужой счет.

Когда богатая бюргерша во всеуслышание объявила местному бомонду о своем отъезде по делам, сладкая парочка решила, что время пришло. В вечер перед поездкой Отто подсыпал в старухино питье лошадиную дозу снатворного, а когда та заснула, стащил ее в подвал дома. Пока копыта не откинула, уложил на пол, прямо в центр нарисованной ею же пентаграммы, и, воспользовавшись затертой книжонкой благодетельницы, провел ритуал, концовкой которого было отчленение от тела головы ведьмы. Сожитель балдел, нажравшись эманаций. Сразу явно подрос, так как пищей оказался и ему подобный старый козлина, живший в теле у колдуньи.

А жизнь-то налаживалась! Тетка, «уехав», не возвращалась. Отто Хаймбах, переехав на новое место жительства, стал учиться в университете Лейпцига. Правда, связавшись с плохой компанией, бросил учебу. Но и компания скоро распалась, гм… по причине непонятных смертей ее членов. Военная карьера спасла положение. И вот теперь…

При пересечении чужой территории с земли загавкали зенитки противника, но стреляли не точно, без толку изводя боеприпасы. Общая масса самолетов довернула к Москве, а их «юнкерс» взял курс на Химки. Через минуту полета штурман подал сигнал «Внимание». Майор уже и сам заметил внизу огонь от костров и слабое, прерывистое мигание фонаря. Потом был прыжок. Купол парашюта, раскрывшись, потоком воздуха сносился в сторону от площадки с кострами. Ну, это нормально. В случае чего будет время приготовиться к бою. Такой вариант Хаймбах тоже не исключал.

Приземлился в глубокий снег, уже понимая, что группу разбросало. Парашют тут же затоптал в снег, нагреб на него сверху сугроб. Неудобная красноармейская шинель, длинная и в некоторых местах сковывающая движения, выбивала из колеи. Как эти русские в них воюют? Определился с направлением и, торя снег всем телом, путаясь в полы длинной одежды, минут через сорок вышел на точку встречи. Его встретили двое агентов Абвера и фельдфебель Майнингер с пятью солдатами. Один из чужих обратился на немецком языке и тут же огреб порицание:

— На территории противника всем говорить на его языке!

Неписаный закон батальона.

— Что у вас?

— Все тихо…

Группа собиралась в течение полутора часов. Не критично. Никто не разбился, не потерялся, не вывихнул ноги. Нагруженных, словно мулы, диверсантов проводник вывел на маршрут. Вел уверенно, и потому уже поздним утром диверсанты были в нескольких километрах от объекта…

* * *

Из сельсовета вышли с поклажей ближе к полудню. Оборонное ведомство в своем репертуаре, особо заморачиваться не хотело, отправило передачку на адрес ближайшего населенного пункта, куда обычно продукты для подразделения доставлялись, отзвонилось, чтоб забрали, и успокоилось. Дальнейшие проблемы на командире. Вот и обеспечивай «самовывоз», если не в меру умный, что в такое тяжелое для страны время имеешь наглость отвлекать по пустякам. Дороги замело, продукты подвозили раз в две недели. Савраска, тащивший колхозные розвальни, вполне справлялся с такой задачей, но из-за пары-тройки мешков председатель скотину гонять не будет.

Иваньково вполне себе приличная деревуха. Правду сказать, в ней кроме председателя и пятка старых перцев только бабы, детишки да старухи остались. Мужиков война словно метлой вымела. Уже почти у околицы напарник закряхтел, и Каретников, успевший хорошо изучить свой контингент, понял, сказать что-то хочет да не решается перечить грозному командиру.

— Чего хотел, Петрович?

— Товарищ лейтенант, вон дом за крашеным забором…

— И что?

— Кума моя там обретается. Морозно. Зайдем, чайком угостимся?

Глянул в указанную бойцом сторону. Хмыкнул. Зайти-то можно, действительно мороз задрал, только… Его взгляд соскользнул с добротного забора, прошелся дальше по улице, заканчивающейся ивовым невысоким плетнем. Крайний домишко за ним отличался от добротных деревенских построек. Почти крохотная беленая хибарка, прикрытая от посторонних глаз деревьями в палисаде, по зимней поре стоявшими с оголенными ветвями, всем своим видом выбивалась из ряда добротных соседних срубов. За плетнем маячила старушенция, глазом сверля двух прохожих. Не видать, чтоб кто-то протоптал в снегу дорожку к калитке.

Михаил доверял своей чуйке, поэтому, когда осознал, что его как магнитом тянет в ту сторону, прокачал свои чувства на предмет опасности. Вот как раз чуйка и молчала, а на разум пытались оказать воздействие, аккуратно приглашая подойти, пообщаться.

— Ты иди, Петрович. Времени даю тебе час. Успеешь полялякать?

— Да как же… Товарищ лейтенант… Холодно ведь!

— У меня тоже дело нарисовалось. Мешки во дворе положить можно?

— Конечно. Заносим…

Складывая мешки за воротами, попутно были «обласканы» лаем дворовой собаки. Поздоровавшись с вышедшей на крыльцо хозяйкой, женщиной преклонного возраста, Михаил, прикрыв за собой калитку, снова вышел на пустую улицу, прямиком направился к крайнему дому.

— Здравствуйте, уважаемая! — натянув на лицо улыбку, поздоровался с женщиной, по виду древней старушенцией, в пуховом платке на голове, опрятно одетой.

Ответная улыбка на морщинистом лице не добавила привлекательности старой карге. Оно и понятно, не девочка, кожа цвета старого пергамента не умиляла.

— Заходи в дом, гостенек. Печь с утра протопила, погреешься, защитник ты наш дорогой!

— Гм! Спасибо за приглашение. Воспользуюсь.

Внутри «избушка» была аж из цельной одной комнаты. Здесь и печь, и стол у окна, кровать с прикроватным ковриком на стене, с классическим оленем на фоне леса, буфет и… пучки связанных трав, развешанных на веревках под потолком. Действительно, в хате тепло от натопленной печи.

Ну, что ж, раз зазвали… шинель снял, шапку повесил на один из гвоздей вбитых прямо в стену рядом с дверным косяком.

— Присядь, борщом накормлю.

— Щами?

— Ха-ха! Нет, настоящим борщом, какой любишь.

Интересно девки пляшут. Ведьма, что ли?

Словно подслушав не озвученный вслух вопрос, проговорила:

— А тож, самая настоящая ведьма и есть. Во всяком случае, местные так за глаза величают. Испужался? Хе-хе! Что-то не похоже.

— А ты, значит, не местная?

— Пришлая. Как девкой здесь осела, так доси и хоронюсь. Да, ты ешь-ешь! Не боись, не изведу…

По столу подвинула миску ближе к Михаилу.

— Да, и чего изводить-то? Рубаха твоя и так вся дырявая.

Каретников невольно глянул на ткань своей гимнастерки. Смех, больше похожий на карканье вороны, заставил взять себя в руки и не поддаться искушению надерзить. Отсмеявшись, старая тоже успокоилась.

— Вижу, могешь в узде себя держать. Хто ж т-тя, милай, так… что себя поберечь не можешь?

Михаил не ответил, сидел и с аппетитом наворачивал действительно вкусный борщ. Это что? Бабанька на его ауру намек сделала? Действительно ведьма! Чего темнить, можно слегка рассказать, что случайно из другого времени сюда попал, а при этом, наверное, и дыру в ауре заработал. Может, чего умного присоветует?

Выслушала. Снова смеялась, но обидно почему-то не было. Спросила совсем о другом:

— Так кто тебя премудрости учил?

— Никто. Сам, по записям деда.

— Чего ж дед образованием внука не озаботился?

— Так получилось. Егоровна, — задал давно интересующий вопрос, — а ты сама-то, черная или белая будешь?

— Ха-ха! Черная — белая. Как у тебя все просто получается. Такие, как я — серые. Люди ведь все тоже разные, а порокам подвержены без исключений. Вот хоть тебя взять…

Внезапно старуха придвинулась ближе, грудью налегла на столешницу напротив него. Лицо сделалось серьезным и даже каким-то злым.

— А, ну! В глаза мне смотри!

Каретников уставился в выцветшие от времени зрачки бабкиных глаз. О-о, старая! Сколько же лет тебе?

— Много! — словно со стороны, эхом донеслось до ушей. Умелица хренова, чуть не пропустил момент попытки влезть в мозги. Но кое-что она все же успела разглядеть. Видел, что не расслабляется, пытается контролировать ситуацию, перехватить непонятно зачем управление ею.

— О, т-ты! Молодец! Юн да пригож! Ликом леп! Башковит! Т-только не за мной ли ты часом пожаловал? Кем ты будешь?

Заметил в руке бабки сучковатый дрын, совсем коротенький, но сумел понять и то, что именно от этой неказистой деревяшки исходит угроза ему. Спокойно спиной подался к стенке, опираясь на нее. В случае атаки, может, и успеет отклониться в сторону. А в ладонях уже деревянная ложка присутствует. Бабкино лицо вот оно, рядом. Сириец в свое время со старанием лепил из него машину для убийства…

— Не успеешь.

Старая сука! Наблатыкалась мысли читать.

— Так кто же ты, голубь сизокрылый?

— Я тот, кто есть на самом деле.

— Ага! Только за личиной молодого красавчика-неумехи прячется смертный возрастом, может быть, побольше моего. Х-ха! Кого провести надумал? Сибилу-полонянку?

В Каретникове, несмотря на патовую ситуацию, любопытство проснулось. Спросил:

— Почему полонянку?

Чуть ли не метая громы голосом, брызжа в лицо каплями слюны, ответила:

— Да потому, что такой вот красавчик, оказавшийся на поверку стариком-колдуном, умыкнул понравившуюся деву из-под родительского крова… Но я отомстила, только времени у него в плену, почитай, полвека провела. Теперь вот ты!

— Остепенись, старая. Я тот, кем являюсь. Ладно. Смотри мне в глаза, на короткое время защиту сниму.

Чего она там высмотрела, одной ей известно. Только усталая, измученная, с перекошенным от боли лицом, дедов наговор, скорее всего, по рогам как обычно все же приложился, отвлеклась на стук в дверь. Каретников посоветовал:

— Егоровна, ты бы деревяшку свою убрала и дверь открыла. Стучат.

В дверях в потоках холодного пара нарисовался Петрович.

— Тут лейтенант мой случаем не забредал?..

— Дверь прикрой, ирод! Стой, где стоишь, и тишину слухай!

Боец на месте столбом застыл. Глаза, как две плошки, пустые, уставились в одну точку в районе потолка.

— За что ты над ним так шутишь?

— Не люблю. Такие в свое время над своей же землей поизгалялись, одних церквей сотни порушили. Это на святой Руси-то? Теперь старость свою напоказ выставляют. Пусть постоит малость, недолго ему стоять осталось.

— Дело твое, ты в этих стенах хозяйка. Только и мне уходить пора.

— Постой, боярин. Прости меня, дуру старую! Только не зря тебя зазвала. Не думала, что такого, как ты есть, в дом заманю. Но это и проще. Рубаху твою я заштопала…

Значит, все же воздействие на него было, и эта деревенская ведьма походя ему ауру поправила. Сильна карга, только чем отдариваться придется?

— Отдаришься.

Твою дивизию! Задрала уже!

— Что-то я не почувствовал ничего.

— А ты думал, как в сказке? Раз, и ты из мертвого живым стал. Мамка дитятю девять месяцев под сердцем носит, вот и ты через девять дён полностью восстановишься. Только нет у тебя на то времени.

— Чего так?

— Смертушка на пороге стоит. И ежели ты с ней не совладаешь, быть большой беде. Могут сотни тысяч людей погибнуть. Сегодня все и решится. Думала, придется молодого увальня, по возрасту в грехах и пороках не замаранного, на бой наставлять, а ты, боярин, к бою и так готов. Тебе действительно уходить пора, только дам в дорогу пару подарков. На, на шею себе надень.

— Никак науз?

— Он.

Сунула в руку пузырек, наполненный жидкостью зеленого цвета.

— Спрячь.

— Святая вода?

— Издеваешься? Когда сил совсем не станет, проглотишь, на один час тебя хватит, а там откатом накроет, пальцем пошевелить не сможешь. И помни, самым главным у тебя бой с тенью будет. Одевайся. Не дай Боже, опоздаешь. Эй, ущербный! Отомри!

Петрович, дернувшись, пришел в себя.

— Тут лейтенант мой случаем не забредал?

— Уже уходит…

* * *

— Товарищ лейтенант, пройдем здесь, так короче. — Шестидесятилетний Петрович, согнувшись под тяжестью двух мешков, рукой придержав обе перевязанные горловины, пальцем указал направление. — Самая удобная тропа, она прямиком к седьмому шлюзу выходит.

— Веди, коли так, — согласился Каретников.

Пропустив деда вперед, поправив на плече свои мешки, двинулся следом. Оставив позади огороды Иваньково, шли по крутому, поросшему лесом берегу Химки. И молодой лейтенант и седой дед дышали как два паровоза, ставя ноги в заметенный снегом, кем-то оставленный след. Михаил уже не раз корил себя за то, что не подумал взять с собой еще пару дедков. Было бы существенно легче нести груз. Не подумал! Привык иметь дело с молодыми крепкими парнями, а тут такое…

Личный состав — двенадцать бойцов, вооруженных трехлинейками, по пять патронов на каждый ствол. Уж почти месяц рулит «инвалидной» командой, охраняя Химкинскую плотину. Подчиненные у него орлы, один к одному старые пердуны. Молодежь давно на фронт выгребли. В течение конца ноября немцам удалось овладеть Клином и Солнечногорском, а также выйти к каналу «Москва — Волга». До Кремля оставалось примерно тридцать километров, но преодолеть их немцам не удавалось. Советская оборона стала более плотной, и теперь вермахту противостояли войска, суммарная численность которых составляла примерно миллион человек и восемьсот танков. Потеряв подавляющее численное превосходство на решающих направлениях, немецкие войска быстро утратили свою «пробивную» способность и к началу декабря увязли в боях местного значения. Вот и выходит, вся страна оборону держит, а он на объекте пузо греет.

Объект — бетонное и железобетонное сооружение в полкилометра длиной, по краям обнесенное колючей проволокой, но с возможностью тропами пробраться куда хочешь. С верхотуры вниз глянешь, с непривычки укакаться можно. До земли метров тридцать, если не больше. Откос плотины понизу расширяется бетонной пятой в пару сотен метров от основания. Крякнешься, костей не соберешь. Одно мокрое место от тебя останется. Вот эту байду и охраняют. Когда попал сюда, подумал, ну кому она на хрен нужна? Потом разобрался. Не все так просто. Оказалось, немецкое наступление медным тазом накрылось, лишь потому, что энкавэдэшники из подобных озер на простор воду выпустили, ну и потопили фашистов с их танками и пушками, а заодно общим чехом и местных жителей, граждан великой страны ухайдакали. Ничего не попишешь. На войне, как на войне. Кто их считать будет? Как в песне: «Жила бы страна родная…» Так вот, и даже это не все. На должность «улегся», думал, отдохнет, подлечится, в себя придет от начальства вдали. Куда там! В тот же день заявились… гм, знакомиться. Х-ха! Должность с душком оказалась. Выходит так, что он с дедами верхнюю часть видимого «айсберга» охраняют. Не то чтобы обманка, но как в китайской шкатулке, есть у плотины второе дно. Подземное. Система штолен, потерн, шлюзов. Их охраной озабочены представители НКВД. Вот двое кадров спецведомства и приходили знакомиться. Резкие. Нагловатые. Пехотному лейтенанту задач накидали, сказали, что контролировать будут. После того как слиняли, дедки и рассказали кое-что. Выходит так, что они все на пороховой бочке живут. Еще до зимних холодов на плотину был большой завоз взрывчатки, заминировали все, до чего дотянулись, проводами опутали как новогоднюю елку гирляндой, а подрывной пульт в подземный бункер вывели. Значит, он «крышку от большой водной лоханки» охранять должен, а парни из ведомства товарища Берии по звонку из центра наоборот, стенку этой лоханки взорвать обязаны будут. И что характерно, вряд ли предупредят, мол, здрысни с объекта. Хренушки! Пригляделся к ним. Молчком взорвут и бровью не поведут.

— Ф-фух! Стой, передохнем малость.

Устали. Пар валит, а холодный пот лицо заливает. Мороз-то неслабый. Уселись на мешки. А что им сделается? В них караульно-постовые тулупы напиханы. Наконец-то начальство сподобилось заботу проявить. Достучался до них с десятого разу, вот в Иваньково и сходили. Вроде полегчало, а то ведь и разговаривать не хотелось.

Далекий выстрел со стороны плотины нарушил тишину. Будто кто плетью щелкнул. Трехлинейка. Только от нее такой звук. Твою ж дивизию! После приснившегося ночного кошмара подсознательно ожидал чего-то подобного. Потому и дедов в карауле с самого утра застращал. А еще наставления ведьмы… Вскочил на ноги, скомандовал:

— Петрович, подъем!

— Чего-о?

— Оглох? На объект напали. Слышал, стреляли?

— Ага!

— Да брось мешок-то! Бегом!

Почапали. В снегу не особо-то и побегаешь. Вот уж действительно, организм — тайна за семью печатями! Только что сдыхал, а как задницу припекло, откуда здоровье взялось. Петрович отстал, тут без вариантов — возраст.

Когда мимо бараков пробегал, услышал окрик в спину:

— Стой! Руки вверх поднял!

Обернулся. Из-за угла проявились двое ломтей в красноармейской форме. Откормленные, лощеные, но явно не из ГБ, повадка не та. У обоих советские автоматы с дисковыми магазинами.

— Волыну брось!

Ах, да! Он же ТТ в руке держит. Интересно, кто сии такие? Сбросил ствол в снег, если что, потом откопает.

Один страховал, второй направился прямиком к Михаилу. На лице постная гримаса. Еще не дойдя, потребовал:

— Документы.

Нормально, да? У начальника службы охраны, на его же объекте. Не-е, ребята, что-то с вами не так! И тот выстрел еще…

Сунул руку за расстегнутый отворот шинели, глазами прокачивая взгляд чужого бойца. Взгляд о многом сказать может. Сказал!

— Команди-ир! — запыхавшись, издали закричал Петрович.

Чего старик хочет? Поймал момент, когда солдат, с понтом протягивает руку за документом, словно фокусник, вдруг озаботился появившейся практически ниоткуда финкой, в шаге от него разродился, решив резануть трахею вместе с сонной артерией. Не Сириец тебя натаскивал, дружок! На автомате сблокировал руку противника.

— Командир!

Дед без оружия. Увидав, что происходит, развернул оглобли, да только снег не дал петлять, с натоптанной тропы уйти… Но дело свое сделал. Напарник непонятного товарища отвлекся на беглеца, повел стволом автомата, произвел выстрел на три патрона. Пули догнали дедка, ударив в спину, придав на миг ускорение уже покойнику. Тело рухнуло навзничь, раскинув руки в стороны, слегка подняв над собой взвесь морозной пыли. Кровавые капли окрасили снежную перину. Это в итоге и спасло Каретникову жизнь. Вместо документов он выхватил клинок НР, постоянно носимый слева под мышкой, и без затей вогнал его в грудь визави, тем самым нарушив сердечную деятельность в организме чужого бойца. Оставив нож в ране, Михаил сдернул с плеча еще стоявшего на ногах трупа повисший на ремне ППД. Дальше время для него растянулось будто в замедленной киносъемке. Кажется, у обоих движения производились урывками, словно покадрово, чтоб точно показать, кто выстрелит первым и куда полетят пули из стволов. Но это лишь для них двоих.

Та-та-та-та!

Ни с чем не спутать звук из автомата этой системы. Стрельнуть успели оба, только Каретников чуть ретивей оказался, в падении минимизируя возможность подставиться противнику. Строчка пуль наподобие швейной машинки оставила след на рыжеватом сукне шинели, сбивая прицел автоматчику…

Та-та-та-та!

Пули из его автомата ушли в сторону и вверх.

Щелчок в сознании — и бег времени пришел в норму. Этот бой Каретников выиграл. Неуклюже завозился в снегу, только теперь понимая, как за короткий отрезок времени вымотался. А ведь еще ничего не кончилось, все только начинается. Кто-то же стрелял на плотине? Эти два клоуна на Фигаро не похожи, чтоб одновременно в двух местах отметиться. Значит, есть и другие, подобные им. Ну ладно его деды пусть не маразматики, но все же старики. Куда энкавэдэшники смотрят? О чем думают? Не могли они выстрел не услышать.

Ответом на его сомнения и вопросы послужил специфический шум. До ушей дотянулись звуки боя в стороне от «тела» плотины, там, где квартировали орлы Лаврентия Палыча. Но опять же, звуки не совсем понятные, приглушенные, будто через звукопоглощающие маты.

Та-ак! И кто ж вы такие, пацаны?

Присел. Автомат положил рядом. Стал быстро обыскивать труп, то и дело поглядывая в сторону близкого подлеска, из которого в снегу змеилась натоптанная пришлыми тропа. Если эти оттуда приперлись, могут прийти и другие. Эх… Если что, за бараком укрыться можно. Хотя бой-то не утихает, но кто знает?.. Может, нападавшие подавят упорствующих защитников, а потом зачистят территорию.

Ворочать труп в снегу было непросто. Тяжелый… скотина! И при жизни битюгом был, а уж после смерти в неподъемный кусок мяса превратился.

Что тут у него? Пошарил. Документов нет. Бандиты, что ли?.. Гм! На урок не похожи, да и брать на плотине нечего. Разве что снегом разжиться, так его сейчас везде полно, бери лопату и копай…

Из карманов шинели извлек две лимонки. На утоптанный снег уложил ТТ, найденный под верхней одеждой, пару снаряженных магазинов к нему. Кое-что из мелочей, вроде самопальной зажигалки и папирос отечественной табачной промышленности. Хм! Моток толстой лески и отдельно два упора из дерева, сделанных под ладони рук. С любовью отполированных и даже тронутых следами лака. Скорее всего, мужик сам рабочий инструмент сварганил. Удавка, не хухры-мухры! Пригодится. Нищеброд, в карманах даже мелочи нет.

Все? Больше ничего? Выходит так. А у другого?

Перешел ко второму трупу. Этот куркулистей, за плечами сидор имеется. «Распотрошил» убиенного и его «рюкзак». Ничего особенного, почти тот же набор, за исключением того, что у этого не было удавки, а в сидоре помимо боеприпасов имелся запасной комплект форменной одежды и белья. Эстет запасливый!

Только успел собрать все нужное, прибарахлился, уже и горловину сидора схомутал, когда метрах в двух от него, сидящего на корточках, снежную целину прошила автоматная очередь. Стреляли как раз с той стороны, чтоб к бараку не сунуться. Расслабился! Как смогли подобраться?

Схватил сидор, автомат, бросился прочь по натоптанной тропе, минуя тело Петровича. Вильнув в поворот, не рассчитал, повалился в след. Позади очередью протарахтел автомат, наверное, над самой головой пролетели пули, выбив фонтанчики снежной пыли по ходу отступления. Резко вскочил и, сойдя с тропы, скачками как сайгак понесся по целине, сжигая легкие и напрягая мышцы ног. Услышал позади голос:

— Сверчок, отжимай к тропе!

— Не уйдет, там обрыв к реке. Мы его на льду кончим!

— Стреляй!

Упал.

Та-та-та!

Вскочил. В сторону. Упал. Вскочил. Вот и кусты, какие-никакие, а прикрыть могут. Сиганул в просвет.

Та-та-та! Та-та-та!

Проломился через кустарник, стоявший перед ним стеной, упал и тут же отполз.

— Шайзе!

— Придурок, говори по-русски!

— Говорю, как есть!

О-о! Ребята! Можно было догадаться. Выглянул. Упорные. Утопая в снегу, на его след пытаются встать. Высунул ствол, грудь ходуном ходит. Прицелился как мог, пальцем потянул спусковой крючок на автомате.

Та-та-та-та!

Не попал, но заставил упасть в снег. Добился того, что пришла ответка. Пули мелькали совсем рядом. Эти могут…

Отполз в сторону, таща по снегу сидор за лямки, загребая следом полосу на чистой белой целине. Нет, ребятки, мы так не договаривались! Нащупал в кармане валик найденной у фашиста лески, зубами надорвал нитку, связывающую ее кольцом. Разогнув «усы» на гранате, привел ее в рабочее состояние, поставил растяжку на пути отхода, присыпав снежком. Согнувшись буквой «зю», порскнул к близкому уже обрыву. На ходу развернул ствол, дал очередь за спину, в белый свет как в копейку, лишь бы обозначить то, что его голыми руками не взять.

Обрыв. Окинув местность взглядом, нашел пологий участок на срезе к реке. Ему туда. Бегом вдоль кромки! Бегом! Промедлит, кранты! Бежал, оставляя за собой борозду следов на снегу. Упал. В ушах гудело, кровь бурлила от прилива адреналина, дыхалка сдыхала от рваного бега. Отложив автомат, быстро скинул шинель, судорожно нагреб в нее снега, уложил так, чтоб казалось, будто половина человека наклонена за кромку откоса. Растянул горловину вещмешка. Лишние тряпки вниз. Из барахла выхватил штаны и в них нагреб снега. Скорей! Скорей! Сейчас появиться должны. Подсунул их под полы шинели. Вроде бы все, «кукла» готова. Ухватив автомат, перебрался за кромку.

В морозном воздухе как-то глухо раздался хлопок. Услышал нелицеприятное высказывание на уровне крика:

— Ферфлюхт!

Вот и растяжка сработала! Значит, еще один гаденыш гикнулся. А может, и второго зацепило? Перебрался подальше. Лежал, высматривая появление врага, ожидая, уже и подмерзать стал. Зубы во рту стали выстукивать марш. Что-то после сюрприза, поставленного на тропе, не слишком торопятся.

Бумц!

Пуля пробила шинель со стороны спины. Так это выходит, что?.. Выстрел был не из автомата.

Бумц!

Снова винтовочный выстрел сделал дыру в шинели. Притих. Казалось, дышать перестал, лишь от холода зубы предательски стучали. Услышал скрип снега под ногами. Вот и гости пожаловали. Двое. Первым шел диверсант с винтовкой в руках. Выше среднего роста, худощавый парень, по возрасту его сверстник. Ко всему прочему от напарника его отличала одежда. Вернее, на форму красноармейца была натянута парка белого цвета с капюшоном. Снайпер. Второй немец держал автомат одной левой рукой. Шинель в районе плеча даже на фоне своей рыжины темнела пятном. Значит, взорвавшаяся граната не истрачена даром. Да! Несмотря на звуки, отметил грамотную постановку ног при движении. Профи.

Раненый, шедший вторым, заметив «куклу», вскинул автомат, навскидку выпустил по ней очередь. Обернувшись, снайпер флегматично спросил на русском языке:

— Конь, зачем?

Самый удобный момент. Каретников, приподнявшись, подсунул ладонь под диск, оперся локтем на колено.

Та-та-та! Та-та-та!

Первым завалил снайпера. Вторая очередь ушла в пустоту. Раненый оказался резвым. Действительно конь какой-то! Только Михаил рисковать изначально не хотел, один раз повезло, когда снайпер запоздал к началу всей этой кутерьмы, второй раз Фортуна могла спиной повернуться. Схватив приготовленную гранату, сорвал кольцо и забросил в то место, куда скрылся раненый немец. Пригнулся за природный «бруствер».

Бу-ум!

Выскочил наверх, пошел по снегу, не жалея патронов, без перерыва полосовал пространство у дерева и кустарника.

Та-та-та-та…

Автомат клацнул после выброски крайней гильзы. Отбросил его в сторону, из-за спины извлек взведенный ТТ, держа «полицейским» хватом, направил ствол все туда же, продолжил движение… Можно было так не стараться. Немец погиб еще при взрыве гранаты. Ну и ладушки!

Вернулся к своим вещам. Картина маслом, шинели писец настал. Летом носить можно — вентиляция, а вот зимой… Что там со снайпером? Полбашки снес, мозги проветрил. Куртка хоть и испачкана, но вполне готова к дальнейшей носке. Ничего что капюшон в мозговой ткани, брезгливым он давно быть перестал. Сейчас малость отчистит, и сойдет за второй сорт — не мерзнуть же, в самом деле…

* * *

Огромное озеро, покрытое ледовым панцирем, открылось взору. Кое-где его берег успел порасти лесом, но большая, видимая с этой стороны его часть прилегала к открытой всем ветрам суше, заваленной снегом. Несмотря на то, что ночь отступила, мороз стоял крепкий, наверное, из-за пасмурной погоды. Нагруженные поклажей и оружием, передвигающиеся друг за дружкой люди, непривычные к такому климату, мерзли. Да, здесь не Европа, в которой и при минус десяти градусов мороза можно замерзнуть. Здесь ледяной ад. Как эти русские могут выживать в таких условиях?

Хаймбах шагнул в сторону, повернулся назад, мотнул головой фельдфебелю Краусу, что означало занять его место в голове колонны и идти за проводником. Чибис понял без слов. Группа след в след продолжила движение. Осталось совсем немного пройти, вон уже видна сама плотина. Такую нельзя не заметить. Сплошная полоска из бетона, огородившая чашу замерзшего водохранилища. Им предстоит пройти левее, переправиться через реку и на короткое время обосноваться в давно покинутых бараках. Осмотреться, потом взять в ножи охрану. Ну, это чистая формальность. Пятеро диверсантов пробегутся по постам, еще пятеро наведаются в казарму, она же караулка. По информации Ставински, агента Абвера, осевшего в этих местах еще с тридцать четвертого года, в охране плотины состоят лица, не способные воевать на фронте из-за более чем преклонного возраста, которым впору сторожить склад скобяных изделий, но никак не военный объект. И дело было бы совсем простым, если бы не одно «но». Плотина заминирована, вот только провода системы подрыва выведены на пульт, находящийся под землей. Сверху бункер охраняет старичье, а вот внутри несет службу отделение НКВД. Но и с этим можно смириться, войск поблизости нет, можно и пострелять, если тихо справиться с коммунистами не получится. Крестьяне не такого уж большого ума, чтоб сразу поднимать тревогу, а после взрыва — всем, кто выживет, не до того будет. Да…

Пройдя лес, кромкой отделявший снежную целину от реки, вышли к пологому берегу Химки. Противоположный берег высокий крутой, покрытый настоящим лесом. Перешли реку по льду, встав у почти отвесного косогора, под который ветер намел горки снега.

— Подъем с положительным уклоном есть? — майор задал вопрос проводникам.

— Имеется, но до него идти далековато, — ответил Карасев, второй представитель встречающей стороны. — Нам передали, чтоб такими вещами не заморачивались и вели по кратчайшему пути.

— Правильно сказали. — Позвал одного из своих: — Конь, доставай снаряжение, лезь вверх и принимай остальных.

— Пять минут, Филин. Все сделаю.

Один из заплечных мешков подвергся вскрытию. Через минуту раскрученная веревка унесла куда-то вверх «кошку». Диверсант потянул на себя конец и, когда веревка не пошла дальше, упираясь ногами в мерзлый грунт почти отвесного косогора, резво полез наверх. Вскоре до ушей донесся его голос:

— Готов к приему.

Хаймбах распорядился:

— Крот, подъем первому десятку. После подъема обследовать место на сто метров и доложить.

— Слушаюсь.

С Кротом, лейтенантом Циммером, майор учавствовал в двух кампаниях. Тот считался одним из лучших подрывников батальона, да и в других дисциплинах был более чем неплох.

Да, так вот. По добытой информации из бункера шла телефонная связь с Москвой, и проложили ее отнюдь не по столбам. Если диверсанты не смогут нахрапом взять бункер, операция может сорваться. Неизвестно, кто, сколько и за которое время примчится к плотине по тревоге, переданной защитниками бункера.

До первой точки добрались. С чердака крайнего барака, крыша которого походила на решето, в бинокль осмотрел место операции. Какая-то китайская стена, высокая и массивная. Плотину пересекает донный водоспуск в виде железобетонной длинной штольни. По верху плотины проложена узкая полоска дороги. Видна башня-ротонда на ближнем краю, забор из колючей проволоки и бетонные тумбы ограждения. Дорога для всех закрыта. В самой ротонде стоит человек с винтовкой на плече. Старик. Замерз в шинелишке, укрыться от ветра не получается. Смотрит в сторону долины, туда, откуда они пришли. Там согласно карте деревня Иваньково.

А это кто?

В окулярах прорезались еще пара дедов, вооружение то же. Значит, информация о специфическом подразделении охраны верна. Оторвался от бинокля, повернув лицо.

— Леший, Стрелка и Дуба зови.

— Есть!

Скрипя ступенями лестницы, к командиру поднялись старшие пятерок. Судя по виду, отогреться так и не смогли. Х-ха! Ничего, сейчас кровь разгонят, согреются. Поставил задачу:

— Дуб, ты со своей пятеркой чистишь охрану на постах. — Передал бинокль. — Вот, взгляни. Видишь контингент?

— Это охрана?

— Да.

Лицо подчиненного скривилось, будто лимон надкусил. Понять его можно, Хаймбах сам до сих пор не мог взять в толк такое отношение большевиков к охране серьезного объекта.

— Русские совсем спятили, стариков в караул ставить!

— Молодые на объекте тоже присутствуют, еще неизвестно, как с ними справимся. Туда смотри. Там можно наверх подняться.

— Понял.

— Всего охранников шестеро. Сработать нужно без шума.

— Понял.

— Теперь стрелок…

— Слушаю!

— Вон в той стороне за кустарником и деревьями здание. Это караулка и казарма одновременно. Сколько в нем народа, не знаю. Это цель твоей пятерки. Вопросы?

— Нет.

— Тогда с вами Бог! Удачи!

У бойцов батальона «Бранденбург-800» воспитывают такие качества характера, которые превращают их в ходячую машину смерти. Именно они оказывают влияние на их личность. Выносливость и сила отличает их от простых солдат, причем выносливость в этой связке главнее. Основная работа диверсанта проходит на ногах, в пешем порядке, и длина переходов обычно составляет не один десяток километров. Мало того что бойцы должны выйти к своей цели незаметно, им следует после завершения операции, если это была диверсия на чужой территории, немедленно уходить в максимально быстром темпе, что подразумевает пять-шесть часов непрерывного бега. При этом каждый боец несет на себе экипировку и снаряжение, иногда раненого товарища. Элитный боец подразделения не просто преодолевает большие расстояния, он должен быть крайне осторожным и решительным, постоянно просчитывая ситуацию и держа в уме карту местности. Если он уходит от преследователей, то старается ввести их в заблуждение, оставляет на пути ловушки, создает ложные цели, запутывает маршрут, особенно если враг пускает по следу собак. Порой возвращаться с задания приходится по такой местности, куда обычный человек в здравом уме даже не подумает сунуться. Боевых частей у фюрера много, но «Бранденбург» один.

Поставленная задача не вызвала в душах бойцов каких-либо сомнений. Поступивший приказ нужно выполнить максимально точно и в кратчайшее время, от этого зависит дальнейшее развитие операции. У группы Стрелка ситуация проще. Пятерка, просочившись через лесонасаждения, встретила на пути лишь бдящего дневального, который и стал первой жертвой. Соловей зарезал деда ударом ножа под нижнюю челюсть, успев перехватить винтовку, чтоб не упала и не наделала шума. Остальных упокоили внутри помещения. Оказалось, ревматизм для старых охранников не самое страшное в этой жизни.

А вот у Дуба случилась осечка. При зачистке постов первую тройку старичков сняли из бесшумок. Преодолев полкилометра до противоположного края бетонной стены, услышали окрик:

— Стой на месте! Как сюда прошли?

Все, естественно, одеты в форму противника. Шинели, шапки, сапоги — все согласно обмундированию бойцов Красной Армии. Поэтому, сначала остановившись, продвинулись вперед.

— Все в порядке, отец! Нас те посты пропустили. Связисты мы, проверяем линию связи с бункером.

— Кому сказано, стой! Стрелять буду!

Вот дед въедливый попался. Очкастые, они все с придурью. Дуб демонстративно вытащил из-за отворота шинели какую-то бумажку, представил на вытянутой вперед руке.

— На, смотри, разрешение на проход.

Из-за колонны ротонды вышел второй охранник. Третий где? Или их всего пятеро? Стоявшие за плечами Дуба Скат и Тихий из наганов с глушителями отработали стариков. Подскочили к телам.

Пух-пух! — отработали контроль.

Г-гух!

Как гром среди ясного неба прозвучал винтовочный выстрел с недалекой насыпи. Был третий. Был! У стариков не то здоровье, чтоб нужду терпеть, вот и выложили из комьев снега уборную рядом с постом…

После того, как Тихий завалился, оставшаяся на ногах четверка не залегла для принятия боя, а ринулась к снежному сооружению. Диверсанты при выполнении задачи и при оказании врагом сопротивления нацелены на его уничтожение, а не на банальную перестрелку. Убивать их учат всеми возможными способами — огнестрельным и холодным оружием, камнями, палками и любыми подручными средствами. Оружием становится сам боец, который начинает воспринимать всех, кроме непосредственного командования, как потенциальных врагов. Это качество — большой плюс для диверсанта. Убийство для таких воинов из разряда табу и форс-мажора переходит в обычное дело. Деда в один миг изрешетили пулями, но тишина была нарушена.

После прозвучавшего выстрела Филин в прямом смысле сверзся с наблюдательного пункта вниз. Нужно немедленно форсировать события.

— Сверчок, со своей пятеркой остаешься здесь. Оборудуешь позиции, готовишься встречать прибывающего на помощь противника. Без приказа с позиций не уходить.

— Будет исполнено, Филин.

— Остальным на выход. Чувствую, придется штурмовать бункер. Вперед!..

* * *

Выстрел на плотине Сизарь отчетливо слышал, поэтому поступил по инструкции. Подойдя к навешенному на стену телефону, покрутил ручку вызова абонента, нажав тангенту и прислонив трубку к уху. Через полминуты услышал расслабленный голос лейтенанта государственной безопасности Крылова.

— Чего трезвонишь? По времени тебе еще двадцать семь минут в тамбуре торчать! Петров уже к смене готовится.

Там, на поверхности, где-то в пятидесяти километрах от них шла война, умирали люди, убивая друг друга, а здесь в тиши подземелья восемь бойцов НКВД расслабились, предавшись сонной одури затхлых, пыльных, полутемных коридоров объекта, в бумагах у начальства значившегося под номером тринадцать. В первых числах октября отделение собрали из разных отделов, комплектуя его рядовым составом и поставив во главе инициативного начальника, способного разумно действовать в случае экстремальной ситуации, разъяснив задачу, отослали подальше с глаз. По большому счету не до них сейчас было. Сотни людей по второму варианту работали — Москву минировали. Задача ставилась простая — поступит приказ, рви плотину! Все! От него самого и от его нынешних подчиненных больше ничего не требовалось.

— Товарищ лейтенант, у стариков шумнули. Выстрел слышал. Из винтовки стреляли.

— Выстрел один был?

— Да.

— Хорошо. Сейчас выясню. Ты там не расслабляйся.

Крылов потянулся ко второму полевому телефону, по линии выведенному в помещение казармы охранного подразделения. Вот тут случился облом, абонент молчал. Значит, на поверхности происходит «или-или». Молодой лейтенантик, худой и бледный, с первого дня знакомства не внушал Крылову доверия. Тля городская! Интеллигент доморощенный. Где таких воспитывают? Однако нужно действовать по инструкции… и выяснить, что происходит.

— Отделение, в ружье! Занять посты согласно боевому расписанию!

Личный состав пришел в движение, экипировался, вооружился. Крылов снова связался с Сизарем.

— Ты там осторожно выйди, глянь, чего у соседей происходит.

— Понял! Сейчас посмотрю.

В тамбуре было на удивление сухо и морозно. Обстановка самая что ни на есть спартанская. Голые, облупленные от краски стены, у потолка покрытые паршой грибка. Две металлические двери в оба направления, с поворотными кругами запорных устройств. Телефон, притороченный к стене, да еще ящик справа от телефона, заменяющий собой всю мебель.

На выходной двери проверчена большая дыра, для обзора наружу. Поэтому Сизарь, помня наставление начальства, приложил к ней глаз, чувствуя, как сквозняком поддувает с внешней стороны. Топтался и так и эдак пытался рассмотреть наружное пространство перед «подземельем». Толком ничего не разглядел. В районе видимости все было как всегда в эту пору, белым-бело, а по времени уже и сумеречно. Выразив свое отношение к происходящему словами из босяцкого лексикона, провернул запорный штурвал.

Дверь плавно попустилась чуть в сторону, и он потянул ее на себя, ощущая тяжесть махины. Только что и успел отвалить дверь, когда чьи-то сильные руки взяли его в оборот. Повалили, связали, еще и по морде кулаком приложились, когда закричать попытался. Выволокли на свет божий и бросили к ногам, показалось, высоченного мужика в форме командира Красной Армии в звании капитана. Тот присев на корточки перед ним, спросил:

— Жить хочешь?

Промолчал, глаза слегка прикрыл, из-под век окидывая грамотно распределившуюся у входа толпу красноармейцев, вооруженных отечественными автоматами. А в мозгу одна мысль витала: «Как же так?..»

Капитан лишь подбородком качнул, и ближайший к нему боец сапогом двинул Сизарю в промежность.

— Й-о-о!

В глазах потемнело, а тело само скрючилось в позу эмбриона. Отдышался, когда в голове прояснилось, снова услыхал вопрос:

— Жить хочешь?

— Д-да! — ответил заикаясь.

— Тогда рассказывай. Сколько вас?

— Восемь человек…

После допроса Сизаря подтянули к телефону, когда пошел вызов, прислонили трубку к уху. Кожей шеи ощущал холодную сталь ножа, острой кромкой впившегося в нее. Его встряхнули.

— Товарищ капитан, докладывает красноармеец Сизарь… На поверхности все нормально… Да, случайно нажал на спусковой крючок. Так точно… Минут через сорок восстановят. Оказывается, еще с утра сильный ветер провод порвал и конец отнес в поле… Так точно, товарищ капитан, лейтенант Апраксин на месте. Жду… — поднял глаза на чужого капитана, потерянным хриплым голосом произнес: — Сейчас смена придет.

Это были его последние слова в этой жизни. Унтер-офицер Маркс, с боевым прозвищем Угорь, перехватил горло клинком ножа. В бункере оставалось еще семеро солдат противника.

Как-то внезапно заскрежетало в металле, внутренняя дверь предбанника стала подаваться внутрь бункера. Угорь, извернувшись, в один прыжок оказался между бетонным проемом и открывшейся прорехой плохо освещенного коридора, из которого чуть ли не за шиворот вытащил в тамбур сменщика покойного охранника. Тот и пикнуть не успел, когда был обезоружен и умервщлен тем же Угрем. Хаймбах поморщился, упрекнул нерадивого подчиненного:

— Зачем?

Угорь пожал плечами.

— Мог о помощи крикнуть. Фанатик, господин майор.

— Вернемся, в нарядах сгною.

— Понял!

Назад ничего не вернешь. Майор стал распоряжаться, озадачивая команду:

— Крот! Саперам выдвинуться в коридор, быть предельно собранными и осторожными. Чибис!

— Здесь, командир.

— Возглавишь две пятерки, выдвигаетесь за саперами, как штурмовая группа.

— Слушаюсь!

— Угорь, со своими занимаешь оборону здесь. Ожидаешь подхода команды Дуба.

— Есть!

— Разобрались? Выполнять приказ!..

Что-то не понравилось в докладе Сизаря. Слова вроде бы и те, которые мог бы услышать от этой деревенщины, испорченной службой в отделе по борьбе с иностранной пропагандой, а вот проскочил неуловимый мозгу нюанс, заставивший в уме прокрутить разговор с этим идиотом. Та-ак! Он его два раза назвал армейским званием. Точно! Два раза. Раньше такого себе не позволял. Значит, вполне вероятно, что говорил под контролем. Ё-о-о! Петров уже должен его сменить!

От переизбытка эмоций голосом пустил петуха, позвал помощника, сержанта Савельева:

— Савельев!

Сержант долго ждать не заставил, заглянул в операторскую комнату, занятую начальством.

— Звал, товарищ лейтенант?

— К бою! В бункер проник враг! — просто и незатейливо объявил Крылов. — Бего-ом!

— Есть!

Через каких-то четверть часа сонная одурь бункерных коридоров растаяла, как утренний туман. Две силы, две противоположности сцепились под землей, словно бойцовые собаки в манеже. И количественный показатель особой роли не играл. Лай «максима» перемешался со звуками строчивших автоматов, потом в перестрелку вмешались «дегтяри». Когда прозвучали гранатные взрывы, очумевший от происходящего Крылов сообразил взять в руку телефонную трубку. Услыхав в ней женский голос, потребовал:

— Срочно соедините с третьим!

— Соединяю.

Голос начальника узнал по короткому вопросу.

— Слушаю?!

— Товарищ третий, говорит седьмой. На объект совершено нападение. Бой идет в бункере. Наружная охрана, скорее всего, уничтожена. Прошу помощи!

Начальник на то и начальник, сориентировался быстро.

— Крылов, приказываю уничтожить пульт подрыва, до самого основания срезать провода и… держаться. Помощь высылаю. Как меня понял?

— Понял!

— Исполнять!

— Есть!..

* * *

Время перевалило далеко за полдень, низкие тучи делали его пасмурным, поэтому на глазах темнело. Полумрак сам по себе мог стать для него как помощником, так и врагом. А еще к болезненному состоянию добавлялся депресняк. Ему бы в тепле отлежаться, горячего чая попить, вместо этого приходится крутиться на триста шестьдесят градусов, в любой момент ожидая, что откуда-то прилетит незапланированная плюха.

Попытался как тогда, на болотах, отвести от себя чужой взгляд, даже прежний дедов наговор шептал. Какое там! Внутренний голос подсказал бесполезность этой затеи. Он и восстанавливается после ранения долго лишь потому, что, по пояс стоя в той речке и контролируя каждого из своих подопечных, выжег все свои способности изнутри, свою ауру перекособочил, изнахреначил и истончил. Об этом в дедовых записях тоже прописано было. Поэтому если выживет, восстановится не скоро.

К казарме подобрался со всеми предосторожностями. Одноэтажное здание с чердачной надстройкой, дающей возможность хорошего обзора к его подступам и вида окрестностей, казалось, не пострадало. Снятая с тела снайпера белая парка хоть как-то маскировала его перемещение, хотя не факт. За спиной сидор и автомат, на поясе подсумок с боеприпасами, в руках винтовка с оптическим прицелом. Какая уж тут маскировка? На удачу только и вся надежда. На удачу да на темень!

Углядел-таки в чердачном окне силуэт человека и не обрадовался. Тот явно не принадлежал кому-то из его дедов. Согнувшись в три погибели, ступая по глубокому снегу, добрался до стены. В окнах свет отсутствовал, поэтому разглядеть, что внутри — невозможно. Попытка войти через дверь не удалась. Обойдя постройку, проник в казарму через угольный погреб. Невесело ухмыльнулся, сам ведь хотел забить его наглухо, да как-то все руки не доходили. Пригодился!

Поднялся в казарму. Мать честная! Мясокомбинат. Здесь они все лежат. Кто зарезан, кого застрелили. Простите, старики! Не смог уберечь. Ну, с-суки! Сейчас!

По каркасной лестнице, сторожась, медленно поднялся на чердак, сначала высунув над полом голову, осмотрелся. Вот они, голубчики! Двое. Надо же, на русском языке трындят. Загодя оставил сидор и винтовку внизу, автомат так и был за спиной, а вот наганом с наверченным на ствол глушителем воспользовался. Расстояние — первогодок захочет, не промажет. Ф-ф-у-у! Примерился. Выстрелил.

Полностью заскочил на пыльный, замусоренный пол чердака, метнулся к вражеским солдатам. Контроль не нужен — оба мертвы. В окно выглянул. У ближней ротонды двое таких же маячат, схожих с теми, которых только что в край вечной охоты отправил. А вот у себя в тылу их оставлять стрёмно. Ладно, посмотрим!

Чувствуя, как задыхается от пыли, одышки и напряжения, проскочил на другую сторону чердака. Примерившись, пробил дыру в черепице. Просунулся по плечи наружу. Место для наблюдения клевое. До бункера метров триста, ну может, чуть больше. А там…

* * *

В коридорах витал запах сгоревших пороховых газов. Если кто не привык к такому, нос морщит — тухлятиной пованивает. Но тут не до запахов. При мысли о потере в этих колодцах и коридорах большей части группы Хаймбах скрипнул зубами. Эти мерзавцы выжали все преимущество от оборонительных завалов в системе защиты. Его мальчикам приходилось выкладываться по полной, демонстрируя все, на что способны. От прямого штурма, тупого и неудержимого, при кинжальном пулеметном огне, до поиска обходных лазеек и нор, о которых, скорее всего, даже большевики не догадывались. Весь пройденный под землей путь трупами усеян.

Прикинул, сколько русских еще живы. Выходит так, что двое. Этот, который из ручного пулемета системы Дегтярева беспрестанно из-за сваленных мешков по прямому длинному коридору садит, и еще один. И ведь даже к первому не подобраться.

Четверо диверсантов в расслабленных позах мертвых людей лежали на подступах к пулеметчику. Из-за плотности огня забросить гранату в пулеметное гнездо толком не получалось. Один попробовал. Самого с двумя дырками в тушке едва живого за угол затащили, так еще и других чуть не угробил. Повезло. Гранату, которая вот-вот должна была взорваться, Крот пинком отправил в пустой коридор…

Б-бус-г-гух! — посыпалось крошево со стен и потолка, потухла лампа и в полутьме повисла пылевая взвесь.

Однако напрягает!

Как уже не раз в этой жизни бывало, все в нем всколыхнулось. Из дальних уголков всегда рассудительной натуры поперла необузданная агрессия. Наружу выглянула вторая ипостась, которую всячески скрывал в повседневной жизни. Тут же появилась мысль, как заткнуть пулемет. Не распорядился, прорычал приказ:

— Кречет, пулей на выход. Увидишь щит питания, выруби электричество! Бего-ом! Прекратить огонь! У-у! — Зубы прямо судорогой сводило, и не от выплеска адреналина, а по иной причине.

И двух минут не прошло, как все пространство в затхлом коридоре погрузилось в кромешный мрак. Только пулеметчик все успокоиться не мог. Из жерла раструба на стволе со вспышками огня выплевывались пули.

Переждал. Лишь только понял, что русский стал менять диск на полный, тратя в темноте драгоценное время, Филин на большой, какой-то не присущей обычному человеку скорости, рванулся вперед. В темноте он все видел превосходно, лишь не было привычной яркости красок. Запрыгнул на баррикаду из мешков с песком. С маху, носком сапога врезал ослепшему пулеметчику под подбородок, ломая тому шейные позвонки. Из пистолета добавил покойнику два выстрела в грудь. Это исключительно от злости. Потому как надоедливой сволочью усопший был! Соскочив с препятствия, метнулся дальше. Свернув в очередной лабиринт, метров через тридцать ударом ноги вышиб дверь, сорвав ее с петель и запора. Злоба просто душила, зашкаливала. В сером мареве восприятия видимости во тьме на глаза попался выглядывавший из-за стола обезумевший человек, слепо водивший расширенными от темноты глазами. Выставив пистолет, судорожно тыкал им перед собой.

— Стой! Не подходи! — с просящими нотками в голосе повторял в который уже раз.

Где-то на периферии сознания майор отметил: «Идиот!» Стрелял до тех пор, пока боек глухо не щелкнул. Осознание действительности пришло быстро, отпустило, задышал ровнее. Снова выбрался в коридор, проорал своим:

— Свет включайте! Крот, срочно ко мне!

— Филин, ничего не вижу!

— Сейчас Кречет свет включит, а ты пока по стеночке двигайся…

Когда освещение появилось, Хаймбах рвал и метал. Этот ублюдок мало того, что подрывной пульт уничтожил, так еще и провода под корень срубил, у самой вводной дыры подрезал. Спросил у Крота, с сомнением созерцавшего на такое безобразие:

— Что скажешь?

Лейтенант не подвел.

— Жгут подцепим, подтянем, прозвоним… Только время нужно…

— Будет тебе время, Крот! Делай! Если подрыв обеспечишь, обещаю…

— Занимайся делом, Филин. Это моя епархия.

Головастик от диверсий был уже в своей стихии, на должности и звания ему было насрать. Позвал вошедшего в помещение подчиненного, такого же технаря и такого же «повернутого», как сам лейтенант, чудом уцелевшего при прохождении коридоров:

— Доктор, инструменты притащил? Помогай!..

* * *

Сумеречный день в данном случае не самый лучший именно для него вариант. Особенно когда этот день катится к закату, а ко всему прочему, когда под боком бой идет. Понял уже, немцы плотину взорвать намылились. Оно бы флаг им в руки! Диверсионная группа не может быть большой. Аксиома! Не армейская операция. Только ведь в собранной группе сплошные секачи собраны. Псы войны из псарни дядюшки Канариса. Даже «язык» не нужен, дураку ясно, откуда уши торчат. «Бранденбург-800». Форма, оружие — все советского образца. Между собой на нашем языке общаются. Профессионализм. Выучка. Знакомо, как ясный день. Особисты, они, конечно, тоже не подарок, только те, которые в бункере засели, явно с осназом ничего общего не имеют. Обычные «мешки». Долго ли протянут? Позвонить в Москву уж доперли, наверное, не без царя в голове, и кавалерия таки подойдет. Уверен! Но как бы только поздно не было! Поэтому ему стариной потрясти необходимость назрела. Уж не про все ли это Егоровна намекала?

Вовремя переместился на прежний сектор обзора. Немецкий монокуляр на снайперском стволе в отличном приближении показал троих бойцов, следующих с плотины по очищенной от снега дорожке прямиком в его направлении. Не-е, ребята, здесь вы точно лишние. Махаться с вами хлопотно, а по большому счету недосуг. А шум? Да бог с ним, с шумом! Канонаду сейчас даже в деревне слыхать.

Поухватистей приложившись к винтовке, поймал в прицел «Щелкунчика», крепкого битюга с массивной челюстью. На миг затаив дыхание, без всяких поправок, все-таки не профессиональный снайпер, потянул спусковой крючок.

Б-бумс!

Переместил прицел на следующего клиента…

Время! Время поджимает неимоверно. Пока до бункера добёг, сдох совсем. Куда там воевать, отдышаться бы без помех!

Вниз по ступеням чуть ли не кубарем скатился, свалившись на трупы двух чужаков, одетых в нашу форму. Нет, точно раньше не видел. Пробираясь через препятствия, шел рваным, неритмичным шагом, чтоб потенциальному противнику планомерно «не сесть» на мушку прицела, в тусклом мерцании света в коридоре периодически разглядывал еще убиенных. Однако накрошили… Невысокий потолок в жгутах подвешенных проводов и без того на психику давит. У самой развилки лишь периферийным зрением поймал мелькнувшую тень. Успел брюхом ощутить твердый бетон не слишком ровного пола.

Та-та-та-та!

Пули, рикошетя от стен, прошлись в метре над ним. Гулкое эхо в ограниченном пространстве подземных рукавов ударило по ушам. Перекатился к противоположной стене.

Слух плавал в обрывках белого шума, но из глубины бетонной кишки до ушей достучался голос. Кричали, скорее всего, на пределе голосовых связок. Автомат стрелка не разбирал ни своих, ни чужих — гасил тишину и барабанные перепонки всем живым.

— Не стрелять! Кречет, входную дверь заблокируй и свет выключи. Торопись! Здесь я разберусь.

Что, в темноте разбираться будет? Как через вату в ушах, распознал смену обстановки. Удаляющиеся от него шаги указали, приказ выполняется. Его самого банально стороной обошли в незнакомых ему подземных лабиринтах. От поднятой пыли дышалось туго. Про бабкино снадобье только потому и вспомнил, что, кашляя, последние силы терял. Полез в карман. Большим пальцем выщелкнул пробку из пузырька, понюхал пряную жидкость. Терять-то нечего… и так и так труба дело. Как понял, держит в руках древний аналог спецназовского транквилизатора последнего шанса. Это когда бойцу «билет в один конец выписан». Смесь концентрированной выжимки иван-чая с добавлением неизвестных ему трав в пропорциях, ведомых одной ведьме.

Ну, во здравие! Авось не загнется.

Одним большим глотком проглотил дареную пакость. Пойло аж на слезу пробило. Вздрогнул, ощутив малую толику деревенского алкоголя на рецепторах полости рта. Ну, Егоровна!

Мигнув, померк свет. Это что? Зелье так подействовало? Нет. Кто-то приказ исполнил. По жилам жар пробежал, а еще словно силушку в организм влили. Вдруг появившийся боевой задор требовал выплеска наружу. И чувство сродни с… эйфорией. Наркота?.. Нет. Голова-то светлая, и слух в кромешной темноте обострился до такой степени, что услыхал едва ощутимое дыхание уверенно приближавшегося противника, будто тот в темноте видит. Ну, бабка!.. А еще услышал возглас. Ну, это уж совсем из глубины черноты.

— Эй! Зачем свет вырубили?

Тот, который к нему шел, руку на отсечение дать можно, хорошо видел. Остановился почти рядом и разглядывал слепо щурившегося болванчика, как какую-то уродскую невидаль в кунсткамере. Не торопился что-либо сделать.

Михаил, может, и рад был бы проявить беспокойство, только бабкин транквилизатор стеной отделил его от подобного чувства. Он силен, как никогда. Он все может! А то, что не видит ни хрена, так зато слышит. Вскинул пистолет в сторону противника, только на курок нажать не успел… Выбили пистолетик. Вон с каким грохотом он от него метрах в пяти упал. Не свыкся, выходит, с обстановкой. Прощелкал напряженный выдох всевидящего засранца. Так! Глаза закрыть, чтоб не мешали. Не отвлекали уверенность, что они ему помогут. Слышит. Слышит перемещение. Не поддаться! Сделать вид, что он здесь вроде слепоглухонемого увальня. Услышал, как противник извлек из чехла нож, как ткань на рукаве обмятой шинели мягко отошла в сторону, скорей всего для замаха, и шепот:

— Ну вот и все! Эманации живой крови — лучшая пища в подлунном мире. Война есть время насыщения…

Дальнейшую белиберду, похожую на латынь, Каретников не понял, но если нравится мужику черной магией баловаться — пусть. Он подыграет.

Из стороны в сторону повел головой, якобы в беспокойстве. Шерсть рукава снова «сыграла» звук. На уровне подсознания рукой поставил блок, другой рукой ухватил шинельное сукно в районе плеча доморощенного чернокнижника. Лбом от души впечатал в предполагаемое место переносицы невидимки.

— Н-на!

Переборщил с ударом. Сила инерции вырвала немецко-фашистского товарища из захвата и отбросила на добрый метр от него… Уловил момент падения. Чистый нокдаун. Подшагнул. Еще подшагнул. Почувствовав распростертое у ног тело, без зазрения совести стал пинать его сапогами, сам при этом покачиваясь от возможной дезориентации в пространстве. Присел. Нащупал шевелившегося человека. Руки щупальцами заползали по одежде, добрались до шеи, волос на голове. Переполз через товарища. Шею в замок, захват головы пятерней, рывок на излом позвонков.

— В-ва-а-а!

У Каретникова с его обостренным слухом даже уши заложило. Чуть сам не сдох от акустического шока. Что за хрень? При таком умертвлении человек так орать не может. По-всякому было, но чтоб вот так… Темнота не давала полной картины произошедшего. Выпустил из рук безвольное тело, решил:

— Хрен вас, с-сатанистов отмороженных, разберет! Может, действительно по-людски даже умереть не в состоянии.

Облапал своего покойного визави, достал из кобуры пистолет, явно ТТ. Не побрезговал и запасным магазином, заполненным патронами. До помещения, в котором были двое живых, добрался по слуху, щупая стену рукой. Отворил дверь. Услышал:

— Ulin, wir sind fast fertig. Es ist dringend notwendig, das Licht einzuschalten. Noch fünf bis zehn Minuten und kann gesprengt werden[47].

Отрадно, успел! Это, выходит, технари здесь собрались. Согласился:

— Аusgezeichnet![48]

На звук голоса одного и дыхание второго стрелял без остановки, только направление ствола и положение руки менял. Опасался, как бы ни подорвали хоть элемент того, что уже успели. Сам совсем оглох, стоял, ожидая момента, когда можно будет распознать, не промахнулся ли впопыхах. Но нет. Среди живых здесь только он остался. Пора выбираться. Пошел по лабиринту, попадая из одного коридора в другой. Время под землей течет не так заметно, как на поверхности. Сколько ни прислушивался, слышал лишь капель с потолка. Поняв бесполезность затеи, уселся на пол, чувствуя, как утекают из организма силы, а слух становится не таким, как прежде, острым. Когда накатила тяжесть, где-то в стороне различил глухую стрельбу, но подняться уже не смог, потерял сознание.

* * *

На поправку шел быстро. Врачи, в общем-то, не удивлялись, ран на теле, кроме старых, естественно, не было. А то, что в госпиталь привезли его в бессознательном состоянии и долго не могли в чувство привести, так уже и забылось. Ну, перенапрягся организм, не успев восстановиться после прежней передряги, — бывает. Чуть откормить и отдохнуть дать, а потом и снова в строй можно поставить. Человек — существо такое, что выдержит все! Только вот, когда чуть оклемался, в палате тут же следователь дал о себе знать и на все протесты врачей сурово заявил:

— Дело государственной важности. Ваш пациент единственный, кто выжил. А если он завтра умрет, с кого показания снимать? С вас прикажете?

И понеслось! За пару дней всю душу вынул, до мелочей, до тошноты, все по минутам выспросил. А ему что скрывать? Да и памятью Бог не обидел. Но когда тебя по десятому разу каждый эпизод повторить заставляют, кого хочешь, до печенок достанет. По-видимому, и на месте происшествия все досконально осмотрели и запротоколировали. Когда с общей картиной нападения на объект все совпало, от него наконец-то отвязались и в покое оставили. Снова завис, ощутив некоторую неприкаянность. Вроде бы уже и выздоровел, а к какому ведомству отнести вчерашнего почти покойника по всем медицинским показаниям, госпитальное начальство еще не определилось. На фронт после такой встряски организма вроде бы и рано, можно сказать, еще вчера человек пластом лежал, из ложечки кормили и утку из-под него выносили, но и в тылу ему делать по большому счету тоже нечего.

Между тем в палаты с ранеными доходили слухи о положении на фронте, в какой-то момент превратившиеся в реальную информацию. Бои под Москвой были очень тяжелыми. Героизм советских людей был массовый, они шли на смерть с верой в победу. Осенью и зимой 1941-го никто из защитников Москвы не надеялся выжить, шансов уцелеть не было, в атаку шли с отчаянием обреченных. Самопожертвование было сознательным. Люди знали, что защищают сердце своей страны, и себя не щадили, а еще выручала суровая зима. У немцев не было топлива, рассчитанного на такие морозы. На позициях и дорогах встали замерзшие немецкие танковые и автомобильные колонны, стоявшие целехонькими. Не было адаптированного к нашим зимним условиям горючего. Вскоре к Москве подошли и заняли позиции сибирские и дальневосточные дивизии. Чаша весов сдвинулась в правильную сторону. К тринадцатому декабря частям Красной Армии удалось полуокружить части вермахта, так что немецкому командованию пришлось отводить войска на запад. Шестнадцатого был взят Клин, двадцатого декабря освобождён Волоколамск. Юго-западнее Москвы в конце декабря — начале января были освобождены города Наро-Фоминск и Боровск. И наконец, в районе Тулы советские войска нанесли удар по растянутым порядкам 2-й немецкой танковой группы. Части вермахта, пытаясь сохранить свою боеспособность и предотвратить катастрофу, начали отход. В результате ожесточенных боев советским войскам удалось ликвидировать угрозу для Тулы и создать предпосылки для освобождения Калуги, что и произошло тридцатого декабря. Восьмого января контрнаступление советских войск под Москвой завершилось.

На фоне этих событий лейтенанта Каретникова вызвали в кабинет главврача госпиталя. Седой подполковник, скорей всего призванный из запаса, с единственной медалью на груди гимнастерки, приподняв глаза от скопления бумаг и папок на столе, встретил выздоравливающего больного в своем кабинете, до недавнего времени бывшем школьной учительской.

— Разрешите войти? Товарищ подполковник…

Внимательный взгляд усталых глаз, с интересом глядевших на молодого человека, и молчаливый кивок головой заставили ближе подойти к столу. Пройдясь пальцами по корешкам папок, врач выудил из стопки нужную ему. Пока, раскрыв ее, листал страницы, вчитываясь в написанное, Михаил даже заскучать успел.

— Молодой человек, — наконец-то медицинский чиновник вновь обратил внимание на выздоравливающего пациента, отвлекшись от текста. — Согласно определению медицинской комиссии, вы здоровы и подлежите выписке. Но та же комиссия рекомендует отправить вас в краткосрочный отпуск, сроком на две недели.

От такого выверта, внешне оставаясь спокойным, Каретников подвис. Какой, к чертовой матери, отпуск? Где его отгуливать? Попытался сослаться на положение на фронте:

— Товарищ полковник, я здоров…

— И пожалуй, рекомендацию я подпишу. По истечении срока отпускного времени вам следует прибыть в тот же военкомат… — перелистнув страницу, сверился с одной из бумаг, снова глянул на лейтенанта, — в котором вы получали прежнее назначение.

— Ясно!

— Подумали, куда выписывать отпускные документы?

Куда? На деревню к дедушке!.. К дедушке? Гм!.. Почему бы и нет? Вытянулся, по-военному четко ответил:

— Так точно!..

С погодой везло. Светлое солнечное морозное утро переросло в такой же погожий день. Дорога действительно скатертью катилась. Повезло. Добрался быстро. Сначала полуторка в нужную ему сторону ехала. Подвезли. Потом попутчиком на санях прокатился. Пешком прошел, рассматривая дома на знакомой, утопающей в сугробах улице. Остановился у едва видной тропинки, протоптанной к калитке. Увесистый вещмешок, наполненный пайком, сбросил под ноги. Поздоровался с улыбавшейся, стоявшей у плетня знакомицей. Спросил:

— Постояльца примешь, Егоровна?..

* * *

С наступлением темноты, подгоняемый северным ветром, поднявшийся с полевого аэродрома спецборт, взяв направление на юго-восток, по истечении двух часов приземлился на промежуточном аэродроме подскока. Колеса шасси коснулись поверхности чуть различимой по ночному времени ВВП, самортизировали. Пробежавшись, двухмоторная крылатая машина подрулила к едва видному в скудной подсветке неказистому строению, пупком торчавшему среди черноты в иллюминаторе. Шум моторов стих, потушив вибрацию корпуса. Как-то сразу полегчало. Ни черта не разглядеть. Сопровождавший группы представитель 7-го отдела РУ ГШ НКО, курировавший перелет, а в дальнейшем начальник направления по работе с разведотделами штабов соединений на местах, вышел из кабины пилотов, окинув сонное царство в чреве машины и среди дремавших тройку самых любопытных, дернувшихся было к выходу бойцов, и распорядился:

— Самолет не покидать. Сразу после дозаправки вылетаем.

Техник самолета на пару с выбравшимся из бронеколпака борт-стрелком открыли дверь и спустили вниз сваренную из металла лесенку, через секунду оба скрылись в темноте. В открытую дверь пахнуло холодом. Ну, это нормально. Одеты все добротно, по-зимнему. Со стороны борт самолета осветили фары машины, наверное, заправщик подъезжает.

Неожиданно тишина растаяла. Взрыв и встряска всего самолета заставили всех вскочить на ноги и начинать думать и действовать. Несмотря на плановость мероприятия по переброске разведчиков на неизвестный для них театр военных действий, лично он подсознательно ожидал чего-то, выходившего за рамки простого перелета. И вот, словно в воду глядел… Чуйка хоть и выполнила свою функцию, да только приказ ему не отменить было.

Как только народ через дверь полез наружу, с внешней стороны ударил пулемет, кинжальным огнем прошивая тонкий металл корпуса.

— А-а!

Убитые упали под ноги, послышались стоны первых раненых, а еще погас свет в «мышеловке» ограниченного пространства; все это не добавило ощущения, что отсюда можно живым выбраться. Повезло, что хоть кабину разнесли, а не выстрелили сразу по…

Кабину разнесли!..

В темноте кто-то, прорываясь на свободу локтями, оттолкнул Каретникова к противоположной стенке, практически усадив его на откидную лавку, прикрыл собой от пуль. И все же у правого плеча пули с внешней стороны прошили строчку дырок, в конечном итоге раскромсав стекло круглого оконца. Тут же вскочив на ноги, он за спинами в толкотне идущих на прорыв людей, на скорости просочился к искореженной взрывом перегородке, рванув дверь в кабину пилотов, почувствовал поток холодного воздуха вперемешку с примесью сгоревшей взрывчатки и запахом свежей крови. Глаза к темноте привыкли, поэтому смог разглядеть развороченную кабину и ошметки человеческих тел, пилота и штурмана. Обернувшись, напрягая голос, стараясь перекрыть невообразимый шум стрельбы, людского галдежа, стонов и выкриков, сам крикнул в салон:

— Выходим через кабину!

Все! Что смог, то сделал. Теперь делать ноги!

Через миг садануло в центральную часть самолета, но это даже помогло ему. Взрывной волной придало ускорение, и он не совсем понял, как приземлился в пожухшую траву взлетного поля, слегка присыпанную тонким слоем снега. Откатился в сторону, при этом взводя затвор ППШ. Почувствовал, что не один. Нашлись последователи, выбравшиеся из самолета по его стопам. При всем трагизме положения мимоходом отметил туповатую боль и железный привкус во рту. Твою дивизию… ко всему еще и язык прикусил! По мелькнувшим неподалеку и в стороне теням отработал двумя очередями в три патрона каждая. Выбравшиеся напарники его поддержали. Правильно! Хочешь выжить? Сражайся! Только соображалку включай.

Территория наша, и на нашей же территории… гм, как щенков…

Отрядили их по запросу ведомства Мехлиса. А еще, будучи начальником Главного политического управления, Лев Захарович затребовал командировать на Крымский фронт обученные кадры политруков. Самолет помимо разведки политруками набили, что кильки в банку сунули. Перелет планировали не в один день… Значит, у кого-то было время. Группы — сборная солянка из их же ведомства. От своих информация о перелете и о работе на юге особо не скрывалась. Он же сам загодя знал… Значит, «протекло» либо у них, либо у «политиков». Теперь плоды беспечности пожинают. Что ж так не везет-то?

Сброшенная разведгруппа противника дождалась самолет, а после того, как он присел, начала действовать. Надо полагать, что персонал аэродрома уничтожен и на помощь надеяться нечего.

Вовремя в кустарник срулил. Как и рассчитывал, напарники последовали за ним. Осмотрел вояк. Из его группы никого. Двое из соседней и два замполита. Мать честная! Это все?.. Хотя нет. Вон из самолета по вспышкам огонь ведется, значит, живые есть. Но только пока. Если ничего не предпринять, их скоро не станет.

— Значит так! Сами поняли, в нашем тылу высадили диверсантов. Их больше чем полсотни быть не может, иначе не эвакуируют потом. Мы с вами пару-тройку фашистов завалили, но нашим помощь нужна. Сейчас расходимся и враздрай дербаним их группу. Отвлекаем огонь на себя, уводим подальше и по возможности уничтожаем. Не поведутся на такое, тогда по одному кружим у занятых ними позиций и снова снижаем поголовье.

Один из комиссаров спросил:

— Может, лучше дождаться, когда наши подойдут? Они ведь должны бой слышать?

— Когда подойдут, в самолете всем капец настанет. Короче, разведка работает автономно, вы двое — совместно. Оружие проверить, на боевой взвод поставить, — обратился к коллегам. — Вправо-влево расходитесь, работаете по готовности. Пошли!

Оглянулся на инженеров человеческих душ, посоветовал:

— Вы лучше из кустов нас поддержите, только сначала путь отхода наметьте. На носу себе зарубите, сначала стрелять и только потом интересоваться, кого упокоили. Для вас сейчас здесь все враги, страховать некому. Удачи!..

Как ни странно, но во всей неразберихе военных дорог, потерь и забвения про него вспомнили именно в тот момент, когда он меньше всего этого ждал. В отличие от ведомства государственной безопасности, закрывшего вопрос с неудавшейся попыткой уничтожения столицы государства, а заодно и с единственным из выживших, сейчас находившимся при смерти красным командиром невеликого звания — лейтенант, родное ведомство его вспомнило. Находящееся почти в зачаточном состоянии будущее, страшное и очень ужасное для государств, политиков и иностранных армий ГРУ ГШ, а ныне не слишком большое и мало финансируемое управление армейской разведки — РУ, снизошло сверху вниз и в лице генерала Виноградова поинтересовалось лейтенантом.

Начальник Разведывательного отдела юго-западного направления испытывал кадровый голод. Нет, аналитиков у Ильи Васильевича хватало, а вот боевиков, разведчиков низового звена в первые месяцы войны как косой выкосило. Ускоренные курсы выпускали одноразовый продукт — кадры на одну операцию. О лейтенанте Апраксине вспомнил после того, как в части касающейся ознакомился с документом по усилению защиты государственных и военных объектов. Вскользь проскочила знакомая фамилия. Проскочила и отложилась в памяти. Навел справки и потянул за ниточку, распустив узел.

Капитан Разин, предлагавший после выздоровления приставить удачливого лейтенанта к делу диверсий на подконтрольном направлении, с остатками группы улетел в Крым и на данный момент работал в районе Севастополя. Бои на подступах к столице заставили забыть о многом. И вот теперь, после разгрома фашистов под Москвой всплыла фамилия — Апраксин. Тот ли?.. Оказалось, он самый. Только выздоровевший и находившийся в отпуске. «Раставив сети» в военкомате, отловил молодца и, как предлагал капитан, к делу приставил. События в Крыму и требования к Ставке ВГК комиссара первого ранга Мехлиса отладить и усилить работу разведорганов фронта потребовали от начальника 7-го отдела РУ создать корректирующий орган на месте, придав ему собранные с бору по сосенке разведгруппы. Лейтенант Апраксин вошел в состав одной из групп.

15 февраля Мехлис вместе с генералом Вечным в срочном порядке были вызваны для доклада Сталину. После доклада о степени готовности войск к боевым действиям в Крыму Верховный оказался им не удовлетворен и приказал немедленно из СКВО на усиление Крымфронта перебросить 271-ю, 276-ю и 320-ю стрелковые дивизии, по полному штату укомплектовать их политруками, а ко всему прочему обратить внимание на действия разведки и использование средств связи. А уже 16 февраля Лев Захарович потребовал от командующего войсками СКВО, генерала Курдюмова, очистить передаваемые дивизии от кавказцев и заменить их военнослужащими русской национальности, а от генерала Виноградова — отправить на «его» фронт подразделения особого назначения…

* * *

Командир диверсионной группы подошел к выполнению поставленной задачи ответственно и грамотно. После того как их сбросили в заданном квадрате, пешим маршем группа пробежала тридцать километров. Охрану аэродрома уничтожили без шума. Только и у немцев случился прокол. Аэродром был полевым, поэтому расчет на то, что он оборудован средствами защиты от вражеской авиации, не оправдался. Глубокий тыл и ночная жизнь аэродрома подскока, кроме замаскированных цистерн с горючим, команды техников и охраны, а также радиорубки в здании, больше похожем на коровник, не предоставили даже захудалой зенитки, на которую расчитывал капитан Зельман.

Исходя из реалий, выставил свой пост охраны на подъезде к объекту диверсии, оставив в живых аэродромного связиста, добился посадки ожидаемого самолета. Было бы в наличии зенитное орудие, растрелял самолет на полосе, а так… Фельдфебель Кранк противотанковой болванкой выстрелил по кабине вставшего на стоянке самолета.

— Пошли! — пустил вперед отделение Ноймана. — Огонь по живой силе!

Ожил пулемет. К нему присоединились автоматы боевой группы. Для русских там сейчас ад кромешный. Взорвалась пара гранат. Сам самолет не взорвался только по причине мизерных остатков керосина в баках, да и то какой-никакой костерок все же был, но не критичный для «гостей». Заметил, что кому-то удалось выбраться, но в горячке боя не смог вовремя сориентировать солдат, а те, кто рядом находился, погибли, попав под очереди выбравшихся счастливцев. Ерунда! Основная задача выполнена. Вот она на стоянке враскоряку стоит, правда пока огрызается ответным огнем, но это агония. Чуть напора и все! Вызванный грузовой «юнкерс», считай, на подлете. Контрольный срок — пятьдесят минут. Связь с ним держат. Что за черт? Ну, откуда там еще кто-то живой? Стреляют в ответ. Кажется, самолет уже весь изрешетили.

В этот самый момент показалось из самой ночи, будто в клещи беря, по его ребятам открыли огонь, сбивая на землю солдат вермахта. Те вынуждены были на какое-то время оставить «подраненую добычу» и ответить. Степь, как бильярдный стол. Тут же, из близко росшего кустарника ударили сразу из двух стволов. Вынужден был и сам залечь в замерзшую стерню. Лишь имея опыт, смог увидеть откатившуюся в сторону, а затем поднявшуюся тень. О! Вторая тень поднялась. Стреляли безалаберно, на распыл стволов. Идиоты! Приподнявшись сам, отдал приказ, прекратив ненужные сейчас намерения подчиненного личного состава:

— Не преследовать! Основная цель — самолет!

Подчинились, как делали это много раз…

Подобраться к оборудованному посту бесшумно не сложно. Сириец в свое время по этому вопросу постарался, все жилы из его организма вытянул.

Пятеро диверсов исполняли явно не свою роль. Встав во весь рост, отошли ближе к аэродрому и с упоением глазели на ночные сполохи со стороны едва горевшего самолета, прислушиваясь к раскатам стрельбы, в голос делились впечатлениями. По их высказываниям понял, что когда те летели сюда, казалось, задание трудновыполнимое, а оказалось, что толком и пострелять не придется.

Михаил вычленил одного индивида, того, который в отличие от остальных крутил башкой на сто восемьдесят градусов. Бдил внутри почти полного круга, выложенного мешками с песком, не беря в расчет только сторону тыла. А зря! Нет, это не диверсы, обычная десантура.

Полуприседом подобрался к препятствию. Выпрямился в узком проходе. Особо не маскируясь от сослуживцев «часового», своим телом прикрыв от них его силует, шагнул к нему, притиснув и наклонив к смерзшимся мешкам, при этом перехватив его же ремень от автомата, воспользовался им как удавкой. Упор. Рывок. Крика нет, как нет и метаний ног и рук. Руки заняты попыткой расцарапать свое горло, а ноги подвиснув молотят в пустоту. Все! Перестал сипеть. Отпустил. Огляделся. Как мило! Кто-то из четверки раззвездяев на бруствере оставил своего «кормильца». Для этой войны МГ самый крутой из пулеметов. Рывком переставив «машинку» на другую сторону барикады, упер приклад в плечо и прицельно стал стрелять, корректируя стволом огонь из сопла.

Ду-ду-ду-ду!

— Ох ты, прыткий какой!

Ду-ду-ду-ду!

— Сейчас.

Ду-ду-ду!

— Сейча-ас. Все, аут! Но таскать тебя уволь. Тяжел больно! Ну что? Пора ребят навестить.

Здание аэродрома обежал полукругом, каждую секунду ожидая из кустов выстрел. Растительность с этой стороны создавала затишье от ветра. Все поросло кустарником. Как раз все это и затрудняло обзор. Вот и угол строения, он на фоне снега отличен особой чернотой. Сарай сараем! Шагнул к нему. Выглянул. Из-за разлившегося из бака остатка керосина, горевшего, казалось, прямо из земли, создавался эффект подсветки некоторого пространства. Хорошо виден бок самолета с проемом двери. К ней сейчас не подойти из-за языков пламени, раздуваемых ветром. Отметил затык в выверенном плане немецкого командира. Двое советских диверсов, опять же при помощи подсветки, окучили немцев со стороны степи, добившись потерь у врага, и сейчас, маневрируя средь пасмурной, безлунной ночи, вели беспокоящий огонь. А вот партийцы действительно оттянули на себя малую толику бойцов вермахта, уж дюже место, из которого выпустили по паре дисков патронов, было удачно, потому-то и шугнули их с него. Кому понравится, когда отморозки походя в спину стреляют? По убогости и неумению, может, и не подстрелят никого, но ведь по нервам штырит. Михаил улыбнулся своим таким мыслям.

Со скрипом отворилась дверь, находившаяся прямо под фонарем, закрепленным на стене. Невидимый им немец высморкался. Услышал, как он позвал кого-то:

— Эй, Руди!

Отклик последовал из-за ближайшего дерева.

— Чего тебе?

— Сходи, передай капитану, через десять минут встречаем самолет. Пусть зеленой ракетой укажет направление посадки.

— Добрая весть.

Дверь снова захлопнулась. Охранявший радиста солдат правильно выбрал место наблюдения за подконтрольной территорией, вот только шагать к командиру ему пришлось мимо угла, где находился Каретников.

Михаил спиной прижался к бревенчатой стене, отведя руку с ножом к левому плечу на уровне подбородка, даже дыхание затаил. Как только едва угадывавшаяся тень человека своей нижней частью поравнялась с отметкой кромки угла, рука спущенной пружиной распрямилась в локтевом сгибе. Клинок, пробив кожу и плоть шеи, застрял в позвонках. Ни крика, ни стона. Заволок труп за угол, уложил у нижнего венца. Теперь бы поторопиться!

Радиста упокоил одним выстрелом из ТТ, ворвавшись в незапертую дверь. Мужчина с мощным торсом, сидевший за столом, заставленным радиоаппаратурой, успел дернуться к автомату, но получив пулю между бровей, откинулся на спинку стула. Теперь в тылах никого и можно пошалить. Выбравшись на оперативный простор, с чувством большого удовлетворения наконец-то воспользовался карманной артиллерией, словно при преодолении полосы препятствий приседая, перекатываясь, а то и плюхаясь на живот, заслоняя голову прикладом, куда считал нужным бросками «сеял» гранаты. Взрывы следовали один за другим, вычеркивая из списков живых тех, кого судьба до этой ночи хранила на этой войне. Не сбавляя темп передвижения, прошелся контролем из переброшенного из-за спины автомата.

Ф-фух! Взопрел даже!

Присев, проорал в сторону притухавшего костра:

— Живые есть? Отзовись!

Отозвались:

— Кто спрашивает?

— Апраксин! Все, можно покинуть борт!

— Точно?

— Точнее не бывет! Быстрей давай! Сейчас немцы свой самолет сажать будут. Нужно зеленую ракету пустить и встретить как полагается!

Керосин почти выгорел, оставив темную, широкой дугой раскинувшуюся блямбу. Спрыгнув на это пятно, парняга — Каретников узнал в нем Синельникова — принял на руки еще двоих человек, явно раненых, но живых. Он обернулся, произнес в лицо их спасителю:

— Встречать некому. Нас всего трое осталось. Остальные…

Твою ма-ать! Сколько народу положили! Заверил:

— Ничего, встретим! Для этого много ума не нужно.

Он действительно знал, что делать. Пришлось снова рысачить, потроша одежду и шмоная подсумки немцев. Гул в небе предупредил о подлете чужого самолета. Ну, где же?..

Наконец-то нашел, что искал. Ракетница и толстые цилиндры патронов к ней. Не обращая более ни на что внимание, дал деру в степь, но далеко не отбегал. Остановился. Примерился. Вроде бы с этого места будет как раз нормально. Под нужным углом выстрелил в направлении хибары, добился результата. Летчик, судя по всему, заметил целеуказатель, сделав полукруг, пошел на посадку.

Михаил снова произвел выстрел. Снова ракета зеленым огнем указала путь на посадку. Летчик по подсказке сбросил обороты и направил машину прямиком… на высокие кроны деревьев, от ветра загородивших строения. Пропеллеры обоих моторов рубанули толстые ветви, запнулись об них, а крылья будто в стену ударились, сламывая и куроча плоскости. Самолет, дав козла, рухнул прямиком на избу, производя звуковой гвалт.

— А шуму-то! — констатировал плоды дела рук своих Михаил. — Тем не менее писец котенку, больше срать не будет. Теперь остается только проверить, не выжил ли кто из летунов…

* * *

Оно так всегда и бывает, если начнется дело через пень-колоду, то потом так и тянется, пока кто-то не внесет в него определенный неучтенный фактор. Их всех, тех, кто выжил, снова перебросили в Москву. По прилете разоружили. Кто был ранен — отправили в госпиталь, кого лишь царапнуло слегка — рассадили по «уютным» помещениям с решетками на окнах. Пошло дознание! Будто именно они, те, кто летел в самолете, в первую очередь виноваты в случившейся диверсии. Натянув на лицо маску среднестатистического жителя этого времени, сделав поправку на свою возрастную внешность, Каретников охотно сотрудничал со следаком. Практически по минутам пришлось восстанавливать картину посадки и боя. Потом снова и снова повторять сказанное, плюсуя ощущения и собственные домыслы. Он лишь однажды приоткрылся, слив допрашивающему «контрику» мысль о том, что у всей этой катавасии «ноги растут» в штабах двух управлений. По тому, как лицо дознавателя на миг сморщилось, понял, что этот вариант и у них основной. Зачем же их мурыжат? Кругом война… В камере допер. Целиком сложившаяся еще до войны система не сбоит до сих пор. Народ как работал по старинке, так и работает. Поэтому нужно терпежу набраться и ждать, пока основная волна пройдет и их, как мелочь, как пушечное мясо, не отбросит этой волной в сторону, чтоб снова послать на передовую.

В общем-то так и произошло. Полторы недели мурыжили, а еще на две про них забыли. Потом прибывший представитель их командования общим чохом всех забрал из кутузки. Родное управление встретило неласково. Перетасовало и направило по другим отделам. Не успев представиться, Михаил получил новое назначение. Подполковник Феоктистов, глядя ему в глаза, определил место будущей службы:

— Я так понял, что вам дали время отдохнуть?

Ну, юморист! Однако юмор начальства поддержал, вытянувшись по стойке смирно, взглядом «поедая» подпола.

— Так точно.

— Лейтенант, не нужно тянуться. Я о вас кое-какие справки навел. Нет, не то, что в личном деле записано. Хотя и с ним ознакомился… Того, как мастерски вы вывели генералов с оккупированной территории, там нет. Так вот. Снова придется на самолете слетать. Как? Не мутит от прошлого полета?

Каретников, снова шифруясь под возраст, браво ответил в общем-то именно так, как и ожидало начальство:

— Прикажут, слетаю.

— Вот и молодец…

Прифронтовой город, в который перебасывали лейтенанта на легендарном У-2, встретил его не сразу. Сначала был полевой аэродром с рыхлым ноздреватым снегом по кромкам лесных зарослей да пожухлой прошлогодней травой на грязноватой ВВП. Конец марта — все по погоде. На аэродроме базировался, скорее всего, истребительный полк, укомплектованный самолетами смешанного парка. «Ишаки», высунув тупорылые носы с пропеллерами, стояли в «нишах» просек подлеска, укрытые маскировочными сетями. Техники в спецовках возились рядом с машинами. На взлетке кое-где видны следы от бомбежки, видать доставали летунов чужие бомберы. Большинство ям присыпано, и лишь свежие пятна смотрелись чужеродной картинкой. Встал столбом, наблюдая посадку звена, кажется «яков». Самолеты, практически друг за другом садясь, быстро катятся метрах в ста от него, заруливая чуть ли не в лес. С того места, где он встал, ни шиша толком не видать.

На плечо легла рука. Его пилот справился со своими делами и теперь занялся пассажиром. Дядька в возрасте, явно призвался с гражданки и его посадили на этот допотопный «почтовик», типа — «слетай — отвези — привези». С какой-то завистью в голосе произнес:

— Ястребки. Они здесь воздушное прикрытие стратегических узлов осуществляют. — Вздохнул. — Ладно, лейтенант, пошли. Наверное, уж заждались нас.

— Кто?

— Х-ха! Тебе видней, за каким ляхом я тебя привез. Идем, вон тропа у кромки леса. Нам по ней в ту сторону. — Махнул рукой.

Встречавшим был капитан в форме пехотинца. Окинув приехавшего любопытным взглядом, без лишних вопросов указал на черного цвета «эмку», ютившуюся под деревьями рядом с открытым строением, вроде больших размеров дровника, только со столом и лавками под крышей. Развернувшись, машина по накатанной колее старой просеки выбралась из леса на большак. Набрав скорость, прыгая по рытвинам и ухабам, объезжая ямы, кое-где нарушая принятые правила, понеслась как угорелая, виляя между препятствиями. Каретников повел глазом в зеркало заднего вида.

Понятно. Что-то эдакое и ожидал.

Усатый, горбоносый водила, выпростав кудрявый чуб из-под шапки, выпучив глаза, руками уцепившись в руль, давя на газульку, обогнал санитарные машины. Не успокоился этим, обогнал пару повозок, фургон. За грузовиком подтормозил, заставил своего «коня» пойти чуть юзом, а Каретников на заднем сиденье, мотнув, вжался в дверь. Даже после такого маневра машина не остановилась, уступая место автоколонне, идущей к фронту, лишь чуть сбавила скорость и по обочине шуровала дальше. Капитан, сидевший рядом с лихачем, видно привык к манере езды «горного орла», поэтому не кексовал, привалившись к дверце со своего бока, спокойно подремывал, изредка поднимая тяжелые веки.

Городок, в который с такой лихостью въехал дорожный беспредельщик, состоявший на службе в органах разведки, по многим приметам входил в число крохотных населенных пунктов на просторах России и ничем особым от них не отличался. Центральная улица вымощена булыжником. Дома на ней — наследство дореволюционных времен. Бревенчатые срубы, чаще всего уложенные с шиком в два этажа. Заборы с воротами сразу примыкали к стенам домов, как бы являя их продолжение. По обеим сторонам дороги за приподнятым бордюром — насыпные тротуары. Значит, точно не село какое. Город! Народ копошится, возится в грунте, ковыряя его кирками, ломами и лопатами. Пригляделся, насколько позволяла скорость авто.

Ага! Так это они последствия ночной бомбежки устраняют. Нехило отбомбились, заразы!

Следы бомбового удара грех было не заметить, тем более водитель скорость снизил. Немецкий воздушный «снайпер» будто специально метился, попал в кирпичный дом, и теперь куча битого кирпича завалила тротуар и половину проезжей части. У водоразборной колонки, свернутой набок, бомба оставила отметину в виде небольшого котлована с дырой в ревизионный туннель, и из-под земли теперь шуровала струя воды. Видно, как ремонтники в ступоре встали, не знают, как подступиться.

Солдат-регулировщик на перекрестке отдал воинское приветствие «эмке», скорее всего, знал машину и к какому ведомству она приписана.

— Вот мы и на месте, — проснувшись, констатировал капитан.

Свернули в переулок и остановились у аккуратного, окрашенного в зеленый цвет дома, стоявшего на высоком цементном фундаменте. Прямо у крыльца выставлен часовой с винтовкой за плечом, с примкнутым к ней штыком. Узнав машину и самого капитана, тот просто отшагнул в сторону, пропуская приехавших внутрь дома.

Сам дом был выбран не из пустого интереса, скорее всего, здесь и до войны стены постройки приютили какую-то госконтору. Здорово удивился, увидев на полу под ногами домотканую дорожку из беленого материала. Не успел глаз поднять, услышал:

— Ноги вытирай!..

Ну и порядки! Война идет…

— Разрешите! — Капитан с пятачка внутренней прихожей первым вошел в крайнюю правую дверь. — Товарищ подполковник, встретил…

— Давай его сюда!

— Есть! — обернувшись к щели приоткрытой двери, кивнул, понимая, приехавший не мог не смотреть, куда вскорости пригласят. — Заходи.

Зовут, войдем! Доложился седому дядьке со шпалами подполковника в петлицах…

— Товарищ подполковник, лейтенант Апраксин прибыл в ваше распоряжение.

…Посылали не конкретно к кому-то, а в воинскую часть с указанием только ее номера. В ответ поймал такой же, как и у капитана на аэродроме, удивленно оценивающий взгляд, а к нему еще и нейтральное высказывание:

— Н-да!

Михаил заметил прогулявшиеся желваки по скулам нового начальства. Заметил и то, как человек быстро взял себя в руки. Выходит, не ко двору пришелся!

— Ты погуляй пока, лейтенант, а я переговорю с кем нужно.

— Слушаюсь!

Выйдя, далеко от двери не отошел. Прихожая пустая, отчего не полюбопытствовать, о чем речь будет, если услышит, конечно. Приткнулся к стене, навострил слух, ловя урывки голосового текста.

— …узел штаба фронта… Да… Прошу соединить с узлом… — связываясь с каждым из последующих промежутков, подполковник добавлял громкости в голос. Достучавшись наконец-то до нужного абонента, перешел к конкретике: — …Так точно, Кашпур… Встретили… Да… Да вы поймите… он же совсем мальчишка… Никак нет… обещали…

Понятно, встретили по одежке. Теперь сомневаются, стоит ли связываться? Давешний капитан вышел из соседнего кабинета, пришлось сменить «место дислокации». Ухмыльнувшись, военный достал пачку папирос, предложил на правах знакомого:

— Пойдем покурим, что ли?

— Не курю, но компанию составлю.

Хмыкнул. Наверное, в душе тоже над его молодостью потешается. Но пообщаться не получилось. Дверь распахнулась, и подпол позвал его:

— Зайди!

Указав на стул, сам расположился на своем привычном месте. Закурил папиросу, с разговором не торопился, разглядывал присланный «подарок» в лице Каретникова. Выпустив целое облако дыма, с каким-то остервенением затушил бычок в пепельнице. Приняв положение школьника младших классов, всем корпусом придвинувшись к столу, спросил, поедая глазами:

— Тебе сколько лет, сынок?

Как ни странно, этот вопрос развеселил Каретникова. Так и хотелось придвинуться навстречу потенциальному работодателю и сказать: «Да уж побольше, чем вам, молодой человек!» Интересно было бы на реакцию глянуть. Но… Как говаривал Сириец: «Каждый баран несет свои яйца». Поэтому смутившись слегка, ответил:

— В июне двадцать будет.

— Понятно. — Побарабанил пальцами по столу, задал новый вопрос: — В армию как попал?

— Обычным порядком. Школа. Белоцерковское пехотное училище. Восемь месяцев служба, потом война.

— Курсы в школе разведки какие заканчивал?

— Никаких. Разве что трехнедельные сборы для слаживания диверсионной группы. Только группе поработать не получилось.

Подполковник Кашпур вскочил на ноги, забегал по кабинету.

Нет! Ну, это же надо так из колеи выбить? Начальство давит, операция по разгрому чугуевско-балаклейской группировки противника из начальной фазы в основную перешла. Войска наносят охватывающие удары силами 6-й армии с балаклейского выступа и 38-й армии — с чугуевского. Задача — окружить и уничтожить вражеские войска юго-восточнее Харькова и освободить город. По ряду причин, в том числе из-за успешной работы шпионов и диверсантов Абвера, не удалось обеспечить внезапность удара. Части и соединения 38-й армии в нескольких местах форсировали Северский Донец. Однако сильное сопротивление противника, морозы и метели затруднили наступление. Окоротить «коллег» пока не удается, уж слишком много школ Абвера на той стороне развелось, уж слишком много выпускников этих школ на этой стороне работают. Единственный раз помощи попросил, а так все сам, все сам! И что? На тебе, Боже, что нам негоже! Так, что ли? Поразъедали задницы в тылах. Планируют они! А вы сами попробуйте, покрутитесь! Забыли, когда что-то своими руками делали? Мать!.. Мать!.. Но Славкова не пошлешь. Капитану еще месяца полтора оклемываться, уже то хорошо, что часть бумажной волокиты на себя взял. Козлов погиб. Трое на задании. Лыков с Береговым в госпитале. Невинного подчистую комиссовали. Остаются Кошкин с Манохиным, но этих тоже не пошлешь, только дело загубят. Давно списать нужно, да все руки не доходят. Ну, не дано людям… Так что?

Снова поймал на себе померкший взгляд Кашпура. Ох и приперло мужика! Пора помогать. Поднялся на ноги, шутки в сторону.

— Товарищ подполковник, меня откомандировали к вам для выполнения специального задания. Я прибыл. Надеюсь, вы уже всех своих в уме перебрали? — взгляд твердый, суровый, совсем не тот, что был у юноши всего десять минут назад. — Вижу, что перебрали. Ну, а раз все так плохо, придется нам с вами в сторону отставить все недомолвки и сомнения и поработать конструктивно. Начинайте знакомить с целью задания и тем, что вы считаете правильным в его реализации. Ну, а я со своей стороны, как новый человек с незамыленным взглядом, может, тоже что подскажу. И перестаньте смотреть на меня, как на недоросля, это мешает делу.

Можно было посоветовать подобрать с пола челюсть. Разительная перемена с человеком, которого считал ошибкой природы, тоже не по-детски рубила по нервам.

— Кге-ге-г-гы! — попытался прогнать комок из горла. — Кге! Лейтенант, ты случаем не очешуел? К-хе! Ладно. Попробуем работать. Значит, смотри и слушай…

Видно было, как Кашпур с неохотой начал нелегкий для него разговор по сути дела:

— В самом начале войны, когда шли жестокие бои и беспорядочное отступление наших войск, в руки отдела разведки фронта попал перебежчик. Бывший сержант Красной Армии пришел сам и рассказал о лесной заимке майора Келлера. Деятельность школы диверсантов только-только набирала обороты. Людей в ней было не много, и немцы испытывали кадровый голод. Те же украинские националисты не хотели совать голову в петлю. Работу на территории Советов словно огня боялись, предпочитали уничтожать евреев и коммунистов в освобожденных областях. Испытывая острую нехватку в необходимом контингенте людей, немецким разведчикам пришлось работать с отбросами общества…

Каретников об этом прекрасно знал.

— Под видом уголовника в школу Келлера удалось подвести нашего оперативника, по расстрельной статье «усаженного» в тюрьму оставляемого войсками города. Проверку на лояльность политике фашистов он прошел. Работая в полосе ответственности оперативной группы начальника школы, показал новым хозяевам свою полезность. На его счету у немцев было две удачные ходки за линию фронта. Ко всему прочему школа крепко встала на ноги, стала приносить пользу армейскому командованию. Поменялся контингент и приоритеты. Теперь материал выбирают из состава пленных советских бойцов и командиров, фильтруя и, как карты в колоде, тасуя их. Учреждение у господина Келлера имеет узкую направленность — готовит агентов для переброски за линию фронта с целью диверсий и шпионажа. Первоначальная шпионская информация сразу по нескольким районам страны стекается именно в него, а дальше по стандартным каналам либо в вышестоящий штаб Абвера, либо в войска. Не так давно, почти перед самым началом нашей наступательной операции на Харьков, школу передислоцировали. «Бывшего уголовника», ныне удачливого диверсанта, как пример остальным школярам оставили в школе на правах преподавателя-практика. Москва требовала разведданных в быстро меняющейся обстановке на фронте и по уничтожению шпионских сетей в нашем тылу. На прежнем месте пришлось под деятельность Павла сформировать из местных небольшой партизанский отряд и оставить его в окрестностях школы. В отряд забросили радиста, как раз выпуск из наших курсов подоспел…

В кабинет постучали. Вошедший лейтенант, выглядевший колобком-переростком, оказался секретчиком части.

— Валериан Петрович, вы приказывали листы карты принести. Вот склейка, получите, распишитесь в реестре.

— Давай сюда, Саня.

Карта легла на стол. После ухода секретчика подполковник продолжил:

— Вот город Бобренев с обстановкой месячной давности. Район большой, лесной. Где находится сама школа, точно неизвестно, но то, что она наличествует, это факт. Три недели назад связь с отрядом прервалась. Почти сразу через линию фронта перешла наша группа с контролером. Первая радиограмма, полученная от группы, свидетельствовала об удачном переходе линии фронта. Вторая — им на хвост сел отряд егерей. Больше вестей не было. По легенде агент глубоко верующий человек. Интересовались — так бывает, иногда самые отъявленные урки считают веру в Бога чуть ли не главным в своей жизни, после, естественно, фарта и воровского закона. Поэтому при отступлении Красной Армии и передвижении школы Абвера с порядками немецких войск в глубь территории СССР встречи нашего разведчика со связником и передача добытой информации проходили в церковных приходах. Не нужно специально оговаривать место встречи, особенно перед переездом.

— Если в населенном пункте несколько церквей? — спросил Каретников. — Тогда как?

— Связнику достаточно было увидеть метку на входной двери одного из приходов, пройти на рынок и на центральном входе или на самом видном месте наклеить объявление о продаже патефонных иголок. Дальше разведчик там же оставлял свою наклейку, все равно о чем, но главным в ней был день встречи. Связник, зная в лицо резидента, в назначенный день занимал выбранную у церкви позицию и… ждал. Дальше была проверка вероятного «хвоста» и, если такового не наблюдалось, встреча. Почему прекратилась связь и пропала группа контроля, нам неизвестно.

— Ясно. Моя задача?

— Получишь пароль для связи с законсервированными явками в городе. Их не использовали, людей Павел не знал. Это все, чем могу помочь. Задача? Задача — выяснить судьбу отряда, группы, если жив, принести связь агенту, обеспечив одну из явок батареями к радиопередатчику и новыми шифрами. Ну и… вернуться… Еще одно. Пригодится — нет, тебе самому решать. В ста километрах от города действует еще один партизанский отряд. Но сразу оговорюсь, люди там непроверенные, собраны с миру по нитке. Связь с ним разведотдел армии поддерживает. Пароль для встречи дам. Вот теперь все.

Поначалу общение с Кашпуром напрягало. Никак не мог тот в душе смириться с внешним обликом Каретникова. На ум лезли мысли, что молодой, хоть и крепкий на вид парень не справится с заданием. Даже если бы Каретников не прошел ускоренный курс обучения у Егоровны, на лице подполковника это было написано «большими синими буквами». Читать мысли бабка не научила, нос не дорос до такого умения, но взяв Михаила в оборот, она как собаку Павлова, на жителях села, в котором сама проживала, натаскала «читать краски человеческих страстей» в энергетике мыслеформы, шедшей из кокона свечения ауры собеседника. Для этого пришлось ей «развязаться» в общении с односельчанами. Кого приветить, а кого и пинками загнать к себе в избу. Ну, а уже по «трафарету» делать соответствующие выводы. И все же многому ли за две недели выучишься? Но понять мог, что даже после постановки задачи и детальной проработки кроков возможного развития событий Кашпур не питает никаких иллюзий в отношении лейтенанта, тупо смирившись с неизбежностью провала, если на месте сама операция провалена и лейтенанта ждет горячий прием.

Чтоб узнать человека, надо пуд соли с ним съесть. Времени для этого война не дает. Сейчас не русские под Берлином стоят, а немцы, считай, под Москвой окуклились, и у них летняя кампания на носу, а на данный момент наши Харьков пытаются взять. О провале харьковской операции Каретников помнил, а еще, после лютой зимы наступит жаркое лето и вновь танковые клинья попрут на штурм позиций Красной Армии. Неизвестно, по какому принципу «лифт времени» сунул Каретникова в эту реальность, такое ему понять сложно, но уж коль он здесь и сейчас, для победы нужно выжимать все возможное на порученном участке. Поэтому ему сугубо наплевать на все «мысленные ужимки и прыжки» временного начальника. Пройдут еще сутки, и он с ним расстанется и отвалит в автономное плавание. Нужно слегка перетерпеть!..

От Кашпура вышел, когда стало смеркаться. Только сейчас почувствовал, что есть хочет. На улице услышал призыв:

— Товарищ лейтенант!

Оглянулся. Ефрейтор из штаба.

— Товарищ лейтенант, велено проводить вас к хозяйке жилья, определить на постой.

— Ну, веди, коль велено.

Ночью опять бомбили город, выспаться толком не удалось. Последующий день прошел сумбурно.

На аэродром повезли не в «эмке», а в полуторке, подрулившей прямо к крыльцу штаба. В дорогу сопровождал не встречавший ранее капитан, а сам подполковник. Все казалось товарищу, что сможет в последний момент переиграть ситуацию, случится чудо и, как черт из коробочки, нарисуется кто-то другой на месте нахального молодого парня, возомнившего из себя человека, способного переиграть «коллег» в противоборствующей армии.

Кашпур невесело отдал приказ:

— К машине, лейтенант!

Отметил, что груз, упакованный для перевозки, увязан самим лейтенантом профессионально. Посмотрев на то, как разведчик устроился в кузове, вспомнив, спросил:

— Что там ты за мешок в баул добавил?

Михаил хмыкнул. Уже доложили! Ответил:

— Пока время было, хозяйка, у которой жил, лохматку соорудила.

— Кого?

— Спецкостюм.

— Не слышал о таком.

— Еще услышите.

— Ладно. Едем…

Полтора часа до аэродрома. Пока ехали, стемнело окончательно. Казалось, жизнь полевого аэродрома замерла, сказывалось влияние светомаскировки. Представитель летунов встретил машину у внешнего поста охраны.

Небольшого роста мужчина, одетый в летный реглан с фуражкой на голове, поприветствовал Кашпура. Видать, давно знакомы были:

— Здравия желаю, товарищ подполковник!

— Приветствую, Леонид. Самолет к вылету готов?

— Да. Летчик уже на месте. Провожу. — Поднялся на подножку транспортного средства, подсказал шоферу порядок действий: — Правишь на выезд из рощи, а там сразу направо и вдоль кромки едешь.

— Есть!

Из темноты У-2 с силуэтом человека у его борта выхватил свет фар. Машина подрулила к самому крылу.

— Приехали. Выгружайся.

Ему что? Разгрузка-погрузка, как голому в баню собраться. В последний момент перед посадкой Кашпур облапил Михаила. В голосе просительные нотки.

— Ты только не подведи, лейтенант! От тебя сейчас многое зависит. Не спеши, осмотрись сначала.

Во проняло мужика! Понятно, что при втором провале по головке не погладят. Успокоил:

— Я постараюсь, товарищ полковник.

— Удачи!

Н-да! Люди в родном ведомстве еще не привыкли к понятию, что удача — девка своенравная, ветреная и непредсказуемая. Тревожить пожеланиями ее лишний раз не стоит. Может в отместку и задницей повернуться.

— До свидания, товарищ полковник. Еще увидимся.

* * *

Подлетели к линии фронта. Четко понял это, когда самолет попал в ослепительные полосы лучей прожектора на немецкой стороне. С земли открыли стрельбу, заставив летчика бросать машину из стороны в сторону. У-2 то проваливался в яму, клевал носом, то вытягивал сам себя вверх и снова снижался. Болтанка проверила на прочность вестибулярный аппарат и с уходом в тень отступила.

В квадрате сброса выбрался на крыло. Балансируя на нем, вытянул баул. Груз не сбросишь. Потом если что, даже днем найти проблематично. Да и аккумуляторы к радиостанции могли разбиться… Держа его в охапку, шагнул в ночь. Секунды — парашют раскрылся. Потоком воздуха поддернуло вверх. Осмотрелся. Над головой луна, где-то внизу темная громада леса. Ох, только бы не побиться, не покалечиться! Понесло. Понесло в сторону! Мама, роди меня обратно! Прямо на деревья… Чувствительный рывок, ветки хлещут, как наждаком по одежде прошлись. А еще парашютная сумка в руках… Хотя прижатый к груди баул не дал поцарапать лицо.

Расщеперившись, парашют завис на ветвях. Кое-как целым и невредимым спустился на землю. Повезло! После приземления оставил явный след. Парашют не стащишь с дерева. Ну, как будет, так и будет! Сомнительно, что пролет самолета в ночную пору не отслежен и информация о нем не передавалась нескольким адресатам, в том числе и «шпионам».

Петляя по лесу, выбрался в лощину, густо поросшую густым кустарником. Маскироваться особо не нужно. Во-первых, ночь, во-вторых, визуально в таком лесу его хрен отследишь. Выбравшись к полянке, попил воды из фляжки. Пора разобраться с поклажей. Стащив с себя комбинезон, тут же устроил маленький костер. Чтоб те, кому приспичит искать, а поисковики будут, хотя бы с количеством не определились. Теперь переодеться и напялить костюмчик лешего поверх одежды. К тому же в «лохматке» Михаил чувствовал себя гораздо увереннее. Теперь вещи в сидор, а парашютную сумку тоже в огонь. Порядок, можно двигать.

Уже забрезжил рассвет. Самое похабное время суток. Юг не север. Перепад температур, на молодой траве роса, каждый шаг отпечатывается. Тишина. Шел, прислушиваясь к каждому звуку. Часам к девяти развиднелось полностью, до выхода к дороге осталось всего ничего.

От места приземления отошел километров на пятнадцать. Не обольщался, знал, в лесу время и расстояние воспринимаются совсем по-иному, чем в повседневной жизни. Остановился, укрывшись в кустарнике, заставил себя отдохнуть. Поспал пару часов, восстановив силы, чувствовал, что скоро они ему ой как будут нужны.

Каретников, естественно, не мог знать, что в городе по тревоге была поднята рота егерей обер-лейтенанта Венцеля и по подразделениям выдвинута по заранее разработанным и спланированным маршрутам. Расквартированные в городе армейские части, служба СД и полевая жандармерия были задействованы в операции. Ждали кого-то подобного ему, даже не сомневались, что гости придут.

Развернувшуюся цепь армейцев Каретников увидел издали, в просвет между деревьями. Чертыхнулся. А счастье было так близко, вот она дорога в город! Видит око, да зуб неймет. Шеренга солдат шла в сторону леса. Мало того, солдаты постреливали в его гущу из автоматов и винтовок. А что дальше будет, когда в лес войдут? Цепь рясная, люди друг от друга не далее пары шагов расставлены, им развлечение, ему головняк и пустая трата сил. Еще и собаки с поводырями, их-то как раз и не хватало.

Ладно, посмотрел и хватит, пора уходить, пока хвост не прижали. Лишь на пару минут отвлекся, сверился с картой. Особо отметил лесной хутор, но это как ориентир, и пунктиром проведенную полоску реки, в летнее время превращающуюся в ручей. Сейчас весна, значит, там и предстоит отрываться.

Шел быстро, виляя между деревьями и кустами, иногда переходя на волчий бег. Нужно было нырнуть в лощину, выходившую к берегу речки, быть может, ставшую талицей после стаявшего снега, если имелся затор. Уже и шагнул, когда почувствовал тяжелый, давящий взгляд в спину. Зверь вряд ли так смотрит. Значит, человек. Нырнул в низину и почти сразу же отвалил в сторону от натоптанной тропы. Цепляясь за кусты, используя росшие по склону деревья как уступы, полез в гору. Тот, кто глазел на него, с одной стороны, поступал грамотно, близко не приближался, но и далеко не отпускал от себя. С другой стороны — лес не горы, не равнина и не городской район, при особом навыке охотник сам мог стать дичью. Наддал! Должен успеть. Коль пошла такая пьянка, прежде чем слинять, хотелось бы узнать, кто такой шустрый знаток леса. Вот и верхушка одной из сторон ската. Перевалил через нее и тут же, распластавшись, замер.

Рассчитывал увидеть одного-двух «гостей». К спуску подошло четверо. Оригинально! Откуда здесь у немцев такие красавцы. Не пехота. Не полицаи. И даже не зондеркоманда. Нет! Рослые, плечистые, чем-то смахивающие на перекормленных бройлеров из одного инкубатора. Но это суждение весьма обманчиво. С того места, где затаился, были хорошо видны добротные куртки в разводах под цвет леса, такие же «шорты» чуть ниже колен, натянутые поверх брюк. На голове не пилотки или каски, а камуфляжные кепи со стилизованным орлом Третьего рейха над козырьком. Трое парней вооружены автоматами, четвертый — винтовкой с оптикой. Все налегке, имеют только подсумки с боеприпасами. Профи, лишь на миг мелькнули и тут же рассосались у спуска, только их и видел.

Пять минут ожидания, и услыхал свист. Очередной раз порадовался, что в этом времени нет техники конца двадцатого — начала двадцать первого века. Ответный свист прозвучал снизу. Группа, как по команде, поднялась на ноги, а примерно через три минуты наверх по тропе поднялись еще шестеро таких же стойких оловянных солдатиков. Чтоб не почувствовали его присутствие, «распылил» свое внимание. В такой момент и при таких обстоятельствах даже «громко» думать нельзя. Даже если среди немцев нет подобного Каретникову человека, не мог не знать об опытах немцев в использовании в специальных подразделениях индивидов, обладавших экстрасенсорными способностями, умевших и натасканных чувствовать противника на расстоянии. Растворился в окружающей обстановке. Задание, немцы стоящие неподалеку, собственные нервы — все побоку. Осталась пустота, отрешенность от посторонних мыслей и… лес. Кажется, все. Нет! Было еще одно — одно сплошное ухо, воспринимающее противника как фон лесных звуков. Услышал:

— Куда он делся?

Язык врагов понимал через пень-колоду, фашисты говорили на каком-то своем диалекте, далеком от хохдойча, примерно так же, как русский от польского, но если напрячься, многое разобрать можно…

— Не знаю. Ушел в вашем направлении. Поначалу все было, как фельдфебель Краус предположил. Заслышав лай собак, русский проявил себя. Чтоб сбить их со следа, направился в сторону реки. Мы потому и не дергались, что он к вам спустился.

— Видишь, не спустился!

— Так точно, господин лейтенант! Тогда куда…

— Он точно один был?

— Точно.

Офицер обратился к другому бойцу:

— Лемке!

— Слушаю, господин лейтенант?

— Фельдфебель, что скажешь?

— Он обязательно к реке пойдет. По-иному собак со следа не скинуть. А они прицепятся. Если не убраться, они и к нам прицепятся.

Лейтенант кивнул.

— Фельдфебель, попробуйте по следам пройти. Не мог же он улететь? Ну, а мы к реке. Расходимся.

Михаил понял, что, найдя след и став на него, вверх попрется только фельдфебель, остальные как тараканы порскнули врассыпную, из укрытий окрысившись стволами в его сторону, не стал искушать судьбу, да и армейская цепь поджимала. Поставил растяжку и сдулся куда подальше. А подальше находился только лесной хутор. Ясно как день, все подходы к городу перекрыты. Отвести глаза он все еще не может. Прорываться с боем не в его интересах — переполошит не только руководителей школы, но гестапо и службу СД, а там и до неверного действия один шаг. Оставлять за собой горы трупов пока тоже не вариант. Это при полной неизвестности и возможности подставы.

От обильно поросшего лесом косогора пятился словно рак. Отполз, поднявшись на ноги, сначала берегся и, все же слыша недалекий собачий лай, ломанулся через кусты, словно лось, чувствовавший охотничий гон. В мыслях только одно, оторваться, а там… Человека обманешь, собаку вряд ли.

Уже чувствительно далеко позади бухнул разрыв наступательной гранаты, поставленной на растяжку на верхушке подъема. Царствие небесное фельдфебелю… Точно — край непуганых идиотов. Нынешние военные, хоть с одной, хоть с другой противоборствующей стороны, еще не дошли до понятия, что гранату можно не только метать, но и как мину поставить на тропе на растяжку, а глазастый немец, судя по взрыву, точно по следу взбирался, вот и нарвался. Сам виноват!.. Та-ак! К реке спускаться не стоит. Там лейтенант торжественную встречу готовит. Людей по-умному расставит, выйдешь, и привет усопшей родне!

Ориентировался легко. Уроки Сирийца даром не пропали. На след подцепил еще пару сюрпризов. Та же собака по запаху побежит, обязательно подорвется…

Оторвавшись, закладывал по лесу такие петли, куда там зайцу или той же лисе. Уже и погони не слыхать. Вспотел от беготни. Весенняя погода непредсказуема. Только что солнце светило, глядь, а в лесу сумрак, за ветвями проглядывает свинцовое небо. Задержавшись, привалился к сосне, в просвет между деревьями разглядывал почти цеплявшиеся за их верхушки, несущиеся на бреющем полете тучи. Эх, еще бы дождик заморосил, тогда совсем кайф!

Чуткий слух поймал и вычленил определенный звук чуть дальше от того места, где он сидел. Не шевелясь, скосил глаза в том направлении. Чертыхнулся про себя. Немцы. Четверо уже знакомых ему специалистов-поисковиков шли по его следу как привязанные невидимой нитью. И самое интересное, вел их как раз фельдфебель, которого Михаил успел вычеркнуть из списков живых. Прошептал, некоторым образом восхищаясь противником:

— Волчара! Да, что же ты прилип-то ко мне, как лишай к пионерке?

Мысленно перебирал варианты развития возможных ситуаций. Мозги заработали с бешеной скоростью, одно за другим отбрасывая решение проблемы. Ввязываться в открытый бой предпочтительнее как раз им. Что они собой представляют и умеют, он понял еще у лощины. Допер, что можно использовать дедов заговор последнего шанса. Только потом… Ну, это сейчас не важно! Губы прошептали:

— Я умер.

Тут же на своей шкуре почувствовал начало последствий произнесенного заклинания, из славянских древних времен дошедшего до арсенала Бусовых бояр, нелюбимого ими и редко применяемого. Земля под ним, словно пылесосом, потянула из тела силы. Сцепив зубы, ощущал, как слабеет.

Буквально в пяти-шести шагах от Каретникова фельдфебель остановился, будто в невидимую стену уперся. Его сопровождение без слов рассредоточилось по месту, распределив округу по секторам. Только сейчас Михаил рассмотрел у немца в руке смутно знакомый металлический предмет. От догадки брови на лоб полезли. Несмотря на самочувствие, на губах проявилась вымученная улыбка.

Так ведь это не что иное, как биоэнергетическая рамка. Вот это номер! Вот почему они шли за ним, не отставая и не ошибаясь.

Своим простеньким заклинанием, на время вычеркивавшим человека из списков живых, Каретников не только для людей в тень превратился, стал как бы невосприимчив чужому взгляду, но и нарушил простенькому, но безотказному прибору нормальную работу. Попробуй поработай, если твоя энергетика при перекачке соединена с энергетикой Земли.

— Что там у тебя, Вальтер?

Услыхал вопрос, заданный скрытым кустарником унтером.

— Ганс, здесь какая-то аномалия! Рамка крутится как проклятая, я не знаю, куда он пошел и… как ему это удалось.

Появился унтер, подтянулись двое остальных.

— Не переживай, Вальтер. Вся Россия сплошная аномалия. Думали, к осени война закончится. Уже весна, а войне ни конца, ни края.

Каретников лежал в паре шагов от немцев, слушал их треп и думал, на сколько его еще хватит. Сами немцы, скорей всего, устроили себе маленькую передышку и минут через пятнадцать пошли в прежнем направлении, вскоре скрылись из глаз.

Выдержав еще какое-то время, Каретников произнес «ключ» заклинания:

— Я вернулся.

Ух! Как же полегчало! Голова пустая, сил никаких, руки-ноги от напряга трясутся… но живо-ой! А еще после такого отката его никакие рамки не обнаружат. Лежал с открытыми глазами, подобрав под себя ноги, приходил в себя. Ему бы поесть, да только не рассчитывал на такие сложности. Диверсант, если необходимость возникнет, мог и неделю без особого напряга без пищи обходиться, а в поклаже, с которой шел, кроме боеприпасов, денег и батарей для рации, ничего не предусматривалось. Однако пора!..

На едва заметную тропу наткнулся уже вечером. До сих пор как пьяный двигался, шатало всего. Прикинул направление. Совпадало. Пошел по ней. Тропа будто специально выписывала замысловатые узоры, делала неожиданные повороты, то исчезала, то появлялась. Но все же лучше, чем в его состоянии через лес пробираться. Взмокший от пота, смертельно уставший вышел к крепко сбитому из горбыля высокому забору. Протопав вдоль него, встал у запертых ворот. Прислушался. Вроде тихо. К людям попасть край нужно. Пища для него сейчас как лекарство.

Постучал в калитку. Тишина. Постучал еще раз. Еще. Услышал, как во дворе дверь скрипнула, скрипучий старческий голос спросил:

— Кого там по ночной поре к порогу черти принесли?

Ответил:

— Скорее ангелы! Дед, калику перехожего переночевать пусти.

— Ага! Ходют тут всякие, а потом…

— Да ты калитку-то открой!

— А ежели ты тать какой?

— Не-е! Я человек мирный, только очень голодный.

Шаги приближались, а еще старческий неприятный голос чуть ли не стенал изнутри подворья:

— Во-во! Пусти, накорми, спать уложи! Ежели кажного так привечать, вскорости по миру с сумой пойдешь, Христа ради просить.

Калитка открылась. Жуть! Наверное, испугались друг дружку. Аж попятились назад. Каретников в своем прикиде на лешего похож был. Ясное дело в темноте при свете керосиновой лампы даже его лицо, для маскировки покрытое темными полосами, могло довести до инфаркта. Но это с одной стороны! С другой — проход через калитку загораживала ипостась натуральной Бабы-Яги. Разве что костяная нога к хозяйкиному внешнему виду не прилагалась.

— Т-ты хто?

Вопрос не праздный.

— Прохожий. Бабанька, мне б умыться, одежку снять. Потом сама увидишь, что на человека похож.

— По голосу вроде молодой. Ну… проходи. Коли не дюже испугалси. А то люди про меня всякое бают.

— Не до жира и испуга, мне б поесть, поспать. Могу деньгами за постой заплатить. А у людей язык без костей, вот и ляскают им почем зря.

— Проходи.

Как умывался, потом сидя за столом напихивался сдобренной маслом гречневой кашей, кусая ломоть домашнего хлеба, почитай, не помнил. Заснул…

Пробуждение было не легким. Как после похмелья. И то хозяйка разбудила, костяшкой пальца постучала прямо по лбу.

— Вставать пора, милай! Ежели так спать, судьбу свою проспишь. — Посетовала, жалостливо глядя в глаза постояльца: — Хто ж тебя так изнахратил?

Михаил встрепенулся. Действительно, что это он на чужой территории так разнежился, повел себя, как у тещи на блинах? Руки затекли. Попытался встать, да не тут-то было. Связан. Мало того, еще и к лавке примотан весь.

— Хи-хи-хи!

Бабкин смех, похожий на индюшачий клекот, окончательно привел в чувство. Запоздалая мысль клюнула заторможенное сознание.

«Подставился!»

— Лежи-лежи, болезный! С тобой и возиться не пришлось. Молодой, жисть не прочувствовал! С теми, что до тебя приходили, повозились знатно. Пока по лесу гоняли, пока на хутор выманили — сколь сил потратили. Ого-го! Подозрительные, понимаешь ли. Пришлось самой из общего котла щи, заправленные порошком, глотать. У самой голова болела. Ничего, для хорошего дела и пострадать можно. А когда за это дело еще и добрые деньги плачены, так и со всем усердием это деется. Хи-хи! Ладноть, разболталась однако. Вскорости за тобой приедут, свого помощника по хозяйству я уж чуть свет до лесного поста направила. Подельники-то твои где? Ждать или хутор минут? Жандармы волнуются, бегают, суетятся…

Все, что смог в сложившихся условиях, так это по-детски собрать остатки слюны в пересохшем рту и плюнуть бабке в глаза. Любопытная носатая харя, с горящими от непонятного вожделения глазами, практически склонилась над ним. Бабка резко отстранилась, но плевок все же достиг цели. Вытерлась рукавом, а потом неожиданно локтем нанесла удар Каретникову в солнечное сплетение. Не прикрыться, не отступить, не согнуться!

Пхык! — Извлек воздух вместе с болью из груди. В глазах заиграли радужные пятна.

— Ну, ты!..

Отдышался.

— Зачем тебе это нужно, старая?

— Зачем? — глаза злющие, рот кривится. — Зачем! Затем!..

Чуть ли не в осадок выпал, услыхав из уст старухи правильную речь, совершенно отличную от той, к которой привык.

— Вы мужа в восемнадцатом году расстреляли, все семейные ценности отобрали. Как ваша власть пришла, я даже не знаю, что с моими детьми случилось. Куда разъехались, где искать, живы ли? Ты думаешь, я немцев люблю? Нет! Но я вас больше их ненавижу. Крапивное семя! Все порушили. Ну, ничего! Теперь я при деле, вас, дураков, отлавливаю, тем и мщу. Тебя, телка глупого, жалко, совсем ведь молодой, почти и не жил ведь, нецелованный, поди! Рассказывай лучше, где остальные парашютисты хоронятся, а я словечко за тебя перед господином Хартманом замолвлю. Обещаю.

— Пошла ты!..

Хлесткий шлепок ладонью по щеке.

— Мразь большевицкая!

Отвернул лицо к бревенчатой стене. Похоже, кирдык, приплыли! Связан так умело, что ни рукой, ни ногой не повести.

— Ну-ну! Хотела помочь, потом не жалуйся…

Штайнмайер не первый раз прибыл в лесной хутор забирать неудачников, попавших в сети старой паучихи, как он сам прозвал Элизабет Карловну, давно находившуюся на службе у оберштурмфюрера Райнхарда Шольца. Дело это освоил, как по нотам знал, в какой последовательности, что делать. Начальник требовал, чтоб подследственных, к коим относились пойманные партизаны, диверсанты и просто скрывающиеся от всех на свете красноармейцы, в отдел СД привозить уже в «разогретом» виде, чтоб бандит сразу осознавал, куда он попал и что ему лучше сотрудничать со следствием. Причем не нужно задавать никаких вопросов, убеждать в чем-либо и тем более что-то обещать. Чисто физический нажим на психику, а дальше сопровождение в Бобринев. Следователь сам разберется, о чем спросить и что требовать. Поэтому… Пункт первый: у старухи с рук на руки принять бандита. Пункт второй: визуально оценить его. Третий — на короткое время дать очухаться от встречи с ребятами гауптшарфюрера, то есть его самого, бросив в предназначенный специально для работы с большевиком, крепкий, добротный сарай на хуторе. Последующие действия совсем просты — через час примерно внутрь сарая входят Ганс, Рихард и Гуго и физически обрабатывают его, ломая волю, заставляя понять, что выжить он, скорее всего, не сможет. Дальше грузят избитого в телегу и отвозят начальству. Если бандитов много, их для начала загоняют в подвал, ну а уж потом по одному прогоняют через процедуру первичного знакомства. Сам Штайнмайер руки не пачкал, его десять подчиненных вполне управлялись с таким раскладом.

Сопровождавший в хутор бабкин посыльный сам открыл ворота перед двумя телегами, привезшими отделение СД в лес. Навстречу из дома вышла старуха, кланяясь и улыбаясь Штайнмайеру. Спросил не здороваясь, как-то даже брезгуя встречей с этой женщиной, неопрятно одетой и страшной на внешность. Ведьма! Чисто ведьма!

— Где?

Ответила на отличном хохдойче, что не вязалось с внешним видом, но он уже привык:

— В доме, милостивый государь. Давно ожидаем.

— Один?

— Как есть один.

Распорядился:

— Ганс, Гуго, со мной в дом. Остальным можно пока отдохнуть с дороги.

Вошли. Пригляделся. Здорово же старуха скрутила парня, как на разделочном столе лежит. На вид крепкий, но что-то в нем ощущается… Н-да! Сразу не понять. Штайнмайер как-то видел людей, постоянно принимающих опий, вот этот на них похож.

— Чем вы его тут опоили? — спросил у сотрудницы.

Бабка почувствовала недовольство хоть и маленького, но все же начальства, сразу в отказ пошла:

— Видит бог, герр Штайнмайер, вообще никакой химии в еду не сыпали. Таким и явился. У-у, злыдень!.. — Замахнулась рукой на казавшегося безучастным молодого парня, последний возглас на русском языке.

— Герр Штайнмайер, — снова перешла на хохдойч, — в кладовой его вещи, оружие, еще что-то.

— Гут! Парни, отвязывайте бандита. В сарай его.

На удивление руки-ноги развязаны. Забросили в совершенно пустой, большой сарай и забыли. Успел оклематься. Нет, не забыли… Через час трое откормленных, крепких ломтей зашли, закрыв за собой дверь, плотоядно уставились на него и… понеслась!

Сбили с ног и начали месить ногами, руками, а один так и вообще дубиной. Сначала лишь прикрываться успевал. В такой ситуации главное что-то предпринимать, иначе в лучшем случае в больнице окажешься. Ну, нет, друзья! Так мы не договаривались. Как там дядя Вася Маргелов учил? «Сбили с ног — сражайся на коленях. Встать не можешь — лёжа наступай». Вот и потанцуем, тем более за ночь малость восстановиться успел, да и сейчас… С ног-то сбили, только лупят большей частью по-деревенски, разухабисто, с оттягами. Не бойцы, а мясники, бюргеры, мать их так! Это зря, ребятки, так окучивать пытаетесь, даже несмотря на то, что пока один блокирует вроде бы не смелую ответку, другие наносят удары. Ф-фух! Был бы асфальт под ногами — закатали!

Резко присел. Прошелся по нижнему уровню, проведя ряд ударов по ногам, промежности, коленям, голени. Что, не нравится? Вот ему тоже не понравилось, когда напали. Упыри!

Отшвырнул одного. Взвинчивая темп, второму провел удар ногой в живот, пах, голень. Пока тот прилег, достучался до печени третьего, того, что с дубиной развлекался. Красота-а! Отрадно, что все «работают» молча, только сопят, стонут и тяжело дышат. Вот их уже двое, потому как одному из троих сердечную мышцу напрочь пробил, заведомый инфаркт, вряд ли уже дышит.

Н-на! Лбом в лицо, прямо в точку смертельного треугольника, прошиб нос противника. Отдохни пока! А ты что это застыл, о чем подумал? Стоя-ать, падаль! Последний соперник метнулся к двери. Михаил в прыжке оказался на спине фашиста, повалил на землю, не дал опомниться.

Пару ударов в затылок. Кажется, товарищу на всю жизнь хватит. Хотя! Захват руками шеи, резкий поворот и… характерный хруст. Все!

Отдышался. Провел ревизию тел. Возмущению нет предела. Что ж вы, сволочи, без оружия-то пришли?

Нужно выбираться. Слегка приоткрыв дверь сарая, выглянул на подворье. Н-да! На него одного немцев явно многовато. И если большинство из них расслабились, ведут себя как на курорте, то вон тот кадр с винтовкой в руках при примкнутом штыке пасет фишку, не расслабляясь. Ага! У ворот стоит караульный с автоматом. Еще один неприкаянный, но тот хоть в лес смотрит. Трое картежников у колодца под навесом присели, гогочут, горлопанят, но они сейчас для него скорей помощники, чем враги. Фрукт, который с винтовкой торчит, постоянно на них внимание отвлекает. Та-ак! Все? Э, нет! Вон в телеге спящая харя видна. Во сне чуть ли не пузыри пускает. Устал, видать, сердешный.

Прикрыв дверь, снова обратил взор на усопшую тройку. С паршивой овцы хоть шерсти… С одного из покойников снял ремешок. Пригодится. Все, время уходит, авось получится.

Подкравшись к часовому сзади, примерился. Бросок. В темпе вальса левую руку просунул под левую руку немца, ладонь заученно легла тому на затылок. Правой рукой поверх его правого плеча хватанул отворот униформы слева от горла. Что есть силы нажал на затылок, отворот потянул на себя. Прижав тело, стопой ноги толкнул в подколенный сгиб, увлекая человека на землю. Ногами обхватил корпус, сцепив стопы у него на животе, отжав его туловище от себя, на некоторое время застыл в таком положении. Готов! А мастерство не пропьешь, чисто провел удушение, никто и не почесался, все заняты ерундой. Вот уже и винтовка имеется.

Подобравшись к телеге, ударом штыка упокоил спящего. Теперь к воротам!..

Прошмыгнул мимо обеих телег, на мгновение высунув голову над срезом доски, определился. Запряженная в крайнюю к воротам телегу лошадь всхрапнула, чувствуя чужака.

Ты еще поговори мне, волчья сыть! А то и тебя вслед за фашистом отправлю.

Подкравшись сзади на носках, Каретников зажал рукой рот автоматчику, снятым с винтовки штыком нанес удар под левую лопатку.

Смех и споры за столом под навесом импровизированной беседки вскоре тоже оборвались, в ход пошли штык, нож, взятый у автоматчика, и попавшая под руку валявшаяся во дворе увесистая железка. Метнул все это Каретников быстро и с короткого расстояния, промазать было грешно. Помнил, что где-то еще старая карга ошивается, мужик, вроде как прислуга при ней, и немец — начальник приехавших и теперь уже усопших немецко-фашистских товарищей. Скорее всего, все трое в избе.

Так и есть. Первым на самом пороге, не успев даже пикнуть, «улегся» прислужник. Ох и злой же на него был Михаил. Вошел под крышу, протопав по скрипучему полу, услыхал бабкин говор из комнаты. Выглянув в дверной проем, тут же принял решение действовать, лучшую возможность для нападения трудно себе представить. Немец спиной к нему сидел на табурете, бабка, распинаясь на ей интересную тему, колдовала у плиты. С подшага, сложив ладони лодочкой, обеими руками резко и сильно нанес по ушам фашиста удар. Таким ударом можно разорвать одну или обе барабанные перепонки или слегка контузить человека, что, впрочем, и случилось. Фуражка в сторону отлетела, немец, обмякнув, свалился на пол. Старуха пискнула, затем орать стала, увидав перед собой того, которого в расход списать успела.

— Кричи громче, Елизавета Карловна, — кивнул Михаил. — Может, до городского начальства докричишься.

Замолкла, сиплым голосом задала вопрос:

— Убьешь меня?

— Не-е. Руку и сердце предложу, замуж позову.

— Издеваешься?

— Еще и не начинал. Если мучиться не хочешь, проясни некоторые вопросы.

Согласилась:

— Спрашивай. Что знаю, скажу.

— Вот и молодец…

Прочь уходил от проклятого места. Перед тем как свернуть с тропы, оглянулся, бросил прощальный взгляд назад. Пламя «красного петуха» бушевало по всему подворью, поедая высушенные солнцем и ветром старые постройки, вздымало к небу густые, вязкие клубы черного дыма. Вот и нет больше лесной ловушки для доверчивых бедолаг. Кончилась. Поправив на себе подсумки, оружие, за плечами сумку со всем своим барахлом, надыбанной в кладовой гражданской одеждой, отметив при этом, что тело болит и ломит от недавних физических упражнений, пошел своей дорогой.

* * *

В пасмурный осенний день пробежал по улице олень! Но это в песне… На самом деле день был не пасмурный, а даже совсем наоборот. На дворе не осень, настоящая середина весны оказала свое влияние на едва появившуюся листву на деревьях. Упомянутый же олень… Н-да! Короче, во второй половине дня на одной из улочек центра города появился молодой человек, по виду схожий с представителями сел, в большом количестве разбросанных по лесным районам области. Внешний вид имел совсем непрезентабельный. Из заношенного вусмерть пиджака вырос давно, к тому же и брючки ему были явно коротковаты. По всему видно, каких-либо особых переживаний на его простоватом лице не отмечалось. Шел да с любопытством крутил головой, глазея на городские достопримечательности, коих в медвежьих углах днем с огнем не сыщешь. Провинциал, попавший в «большой город», по-иному о нем не скажешь.

Приметив церковное подворье с открытой кованой калиткой при нем, зашел внутрь. Миновал пятерых убогих и нищенствующих побирушек, завидевших посетителя, словно по команде, подавших голос по поводу «Христа ради» и начавших креститься, вытянувших перед собой ладони для принятия подаяния. Смущенно улыбаясь им, произнес:

— Бог поможет, Бог поможет! А у меня с собой и корочки хлеба нет!

В спину услышал хриплый голос одного из калек:

— Чего ж тады приперся в святое место, коль свечку купить не на что!

Почувствовал, знакомым ветром повеяло. Это что? Нищенствующая мафия и в этом времени корни пустила? Остановившись у массивной церковной двери, заторможенно неторопливо перекрестился на икону Ильи Пророка, закрепленную в стрельчатом киоте. После поклона поднялся по ступеням и вошел внутрь, пропустив выходивших троих прихожан, опасливо окинувших пространство за забором церковного придела.

Атмосфера тишины и покоя навалилась сразу с порога. Запах ладана и мерцающие фонарики плавившихся свечей перед иконами в коробах с песком. Людей мало, да и те не очень-то интересуются вошедшим парнем. Для них он вроде той тени, которая неотступно присутствует рядом, но ни жары, ни холода от нее.

Опознались, обменявшись паролем. Отец Илья тот еще фрукт оказался, если б не служение Богу, вполне мог и оперативником работать. Помимо того, что исповедь принимал и на это табу для посторонних ушей наложено, так и без того знал много интересного, фильтруя слухи и проверяя их, вдруг пригодится. Первый раз за долгое время отоспался.

Батюшка рассказал о том, что партизанский отряд полностью уничтожен, о группе советских диверсантов он ничего не знает, и вообще после того как наши ушли, про него будто все забыли. Через прихожан батюшка выяснил общую обстановку. Кордоны не сняты, егеря по-прежнему бороздят леса, уже отловили в прошлый раз незамеченных красноармейцев, уклоняющихся от войны. По слухам, в окрестных лесах появилась ягдкоманда, состоящая из русских, а еще «дикий» партизанский отряд. О партизанском отряде Искра краем уха слышал, но ни хорошего, ни плохого сказать о нем не может.

— Что за дикий отряд такой? — переспросил Каретников.

— А и не разобрать сразу. — Поп призадумался, видимо решая, как бы покорректнее ответить на вопрос. — Тут до недавнего времени что-то вроде анархии по району кочевало. По словам прихожан, все эти вооруженные формирования хоть и против немцев воюют, а меж собой все едино не в ладу.

— Отчего так?

— Гм! Продукты питания… Вроде бы кормовую базу поделили, определили и объемы единиц тех или иных наименований продуктов питания с каждого подворья, села, деревни. Даже графики составили, по которым крестьяне должны снабжать ими бойцов этих партизанских отрядов. Дак, а партизаны разных отрядов часто совершают наезды на чужие деревни с целью грабежей. При этом могут выдавать себя и за полицаев, а те в свою очередь, в этих же целях, — за партизан. Даже до стрельбы и крови доходит. Вот!

— Хороши защитнички отечества! — Каретников хмыкнул. — Хотя с голодухи и не на такое отважишься.

— Дела прошлые. Теперь часть партизан немцы уничтожили. Дикий отряд по слухам существует. Ежели тебе нужно, я все уточню…

Потом уточнил, конечно, довел информацию до своего нынешнего начальника от светской власти. Организовавшись, дикие якобы партизаны ночным, а иногда и дневным временем за месяц своего пребывания в лесу совершили до семи ограблений мирных жителей на хуторах и в десятке деревень отобрали у крестьян порядка сотни лошадей. У населения сложилось мнение, что партизаны грабители, ибо эти упыри действовали от имени партизан.

Поп хитрованом оказался. Только после того, как присмотрелся к Михаилу, выдал имеющуюся у него важную информацию:

— Почитай месяц тому, как вышел на меня связник, оставленный на экстренный случай. Пароль назвал правильный, сказал, что кроме него обо мне никому в подполье не известно, мол, провалы в организации и он хочет на крайний случай дублем оставить кое-какую информацию для тех, кого потом могут прислать.

— Что, так и сказал?

— Да. Оставил бумажку с планом, как мог, пояснил, ну и ушел, будто сгинул.

— Ну давай, показывай, поясняй.

Карандашом набросанный чертеж на серой оберточной бумаге представлял собой коряво нарисованную схему военного объекта с обстановкой, охраной, подступами к нему и средствами ПВО.

— План чего нарисован и где это все находится? — рассматривая схему и каракули на бумаге, спросил Каретников.

— Связной говорил, что нарисовано хозяйство школы диверсантов. Рисунок принес ему тот, кто в ней служит. Где находится сама школа, не знал. В Бобренев курсантов привозили из леса в полностью закрытом транспорте. Везли более трех часов, а выпускали не сразу в городе, а в пригороде, в воинской части. Разведчик назвал часть словом «филиал». Это все, что было известно связнику.

— Понятно. Но для полноты картины этого очень мало, практически информации ноль.

— Тебе видней… но люди жизнью рисковали.

— Ну да, ну да!..

Однако волка ноги кормят. Все «прелести» оккупационной власти увидел воочию. Недалеко от города еще осенью прошлого года проходила линия фронта, и немцы по обыкновению вблизи передовой сожгли все населенные пункты. Страшно смотреть на печные трубы и кучи несгоревшего хлама, обозначившие места когда-то стоявших изб. Интересно, куда местных дели? А то ведь могли… Н-да! С них станется.

Михаил опознался с радисткой, проверил информацию батюшки и теперь, когда имел связь, первые результаты работы отправил радиограммой в Центр:

«Колывану. А-17. По разведданным и из информации, полученной от местного населения, на базе разведшколы, развернутой неподалеку от города, противником сформирована, обучена и выпущена в партизанский район диверсионная группа в количестве тридцати — пятидесяти человек. Диверсионная группа разбита на мелкие подгруппы, численностью примерно по восемь человек, вооруженные, как правило, автоматическим оружием и одетые в гражданские и военные (красноармейские) костюмы. Эти диверсионные группы выдают себя за партизан. Так 13.03.42 диверсионными группами противника была сожжена д. Лесная Падь, причем со слов местных жителей, которым, скорее всего, специально дали возможность уйти, деревню окружили, жителей согнали в центр. Командир партизанского отряда обвинил их в пособничестве врагу, потом с ними расправились. Такая же участь постигла д. Старая Князевка 18.04.42, снова нашлись живые свидетели расправы партизанами. Проверкой установлено, что данная школа к интересующему нас объекту Абвера отношения не имеет, является продуктом деятельности СД, при этом распускается слух о причастности ее к службе армейской разведки противника. Продолжаю поиск объекта. Ветер».

Завершив сеанс связи, Надежда в темпе упаковывала радиостанцию. Каретников, все это время страховавший ее, вынырнув из ближайших кустов, стал стягивать провод антенны, при этом прислушиваясь к звукам леса, спросил радистку:

— Готова?

Вроде бы все, можно сваливать. Ан, нет! Принятый цифровой текст Надя спрятала под кофточку на груди, а вот переданную радиограмму, зашифрованную на клочке бумаги, нужно уничтожить.

— Минута еще!

— Давай скорее.

В лесу ни ветра, ни сквозняка. Чиркнув спичку об терку коробка, поднесла пламя к бумажке. Сожгла.

— Все!

Увесистый вещмешок с «Северком» за лямку забросил на плечо, распорядился:

— Пошли. Старайся шагать за мной след в след.

Потопали. До места, где оборудован схрон для рации, было километров семь и не по тропам, а чаще всего по лесным буеракам. С недавних пор по округе рыскали пеленгаторы, а подразделения жандармерии и военные могли в короткое время выдвинуться на загонную охоту, поэтому нужен скоростной отрыв от места выхода на связь, а еще следует запутать след.

Неслись так, что Надя вымоталась и вспотела. Ее прерывистое, запаленное дыхание вносило в звуки лесной жизни неприятные для Михаила нотки. Но тут ничего не сделаешь, она не готовилась к подобным маршам, обычная молодая женщина, оставленная системой на оккупированной врагом территории. Еще чудо, что их с батюшкой не замели, как остальных, ну это потому как «консервы» оба, о них толком и не знал никто кроме куратора. Оповестил:

— Мы на месте. Пока буду укладывать рацию, маскировать, расшифруй текст.

Схрон замаскировал дерном, осмотрел дело рук своих. Нормально. Апрельская трава перемешивалась с прошлогодней растительностью, и уложенные пласты не выделялись из общей картины. Теперь присыпать кругом мелко тертой махоркой, недалече пройти назад по своему же следу и…

— Готово!

Ну, что там ему начальство рекомендует? Вчитался в короткий текст.

«Колыван, Ветру. Приказываю срочно выйти на связь с командиром партизанского отряда Искра. Пароль вам известен. Связник будет ждать вас в точке 3: „Маяк“. В целях усиления и проведения диверсий при обнаружении вами Объекта в район поиска высылается спецгруппа. Группу встретят партизаны Искры. Требую поторопиться».

Ясно! Они, значит, требуют. Ну-ну!

Позвал:

— Идем, Надюшка. Нам до города еще пилить и пилить, а до комендантского часа желательно домой попасть. Я теперь потише пойду, но ты старайся поменьше шуметь.

— Постараюсь.

Шел привычно легко, контролируя шумы леса, при этом сознание как бы раздвоилось. В полученной радиограмме не нравилось ему все. Ну, во-первых, он не горел желанием вязать себя по рукам и ногам партизанским отрядом. Ну и название же себе гражданские выдумали. Искра. Н-да! На этапе проверок и поиска объекта они для него скорей геморрой, пустая трата так необходимого сейчас времени. Кстати, группа диверсантов с Большой земли тоже не «айс». Рано! Нужно было, когда все прояснится, по его вызову ставить их на крыло и перебрасывать. Так оно по уму. Но ведь они в армии, пора уж привыкнуть, что начальство все всегда через жопу сотворить норовит. Оно бы и ничего! Только ведь бравые ребята хоть и выкормыши родного управления, но до спецназа брежневской поры им как до Киева раком, в лучшем случае спортсменов набрали, малость подучили и в мясорубку направили, а ему придется какое-то время за них впрягаться.

Ох, думы-думы! Пока истязал себя ими, из леса на дорогу вышли, с двигавшимся к городу народом смешавшись, удосужились к пригороду подойти. Теперь бы у моста полицаев пройти, а там, можно сказать, они дома.

Батюшка встретил его у флигеля, в котором Каретникову дал пристанище. Видно, что переживал. Спросил:

— Как?

— Нормально. — Так же односложно ответил Михаил, потом добавил, как своему, совсем не постороннему человеку: — Устал неимоверно, непонятно почему.

— Так весь день провозились. Иди, отдохни, Василий. Поспи.

— Ясный день на дворе, батюшка. Куда тут спать?

— В зеркало на себя глянь. С лица спал, будто десяток вагонов разгрузил. Не заболел часом?

— Здоров, но твоему совету последую.

А ведь точно, состояние такое, будто силу кто потащил. Прилег в своем закутке, сразу как в темный колодец провалился…

Почувствовал, его гонят. Гонят умело, преследуя чуть ли не по пятам. Страх угнездился накрепко, заставив колотиться сердце, а организм выбросить в кровь адреналин, причем так резко, в одну-две секунды. Ему бежать надо, а… а у него голова кружится, в висках стучит! Рванулся, пробежал треть квартала полуразрушенных домов, каждый миг улавливая звуки топота неподалеку. Понял, что сдохнет скоро, а оторваться не сможет, метнулся в подъезд, дверь которого валялась рядом с широкой приступкой.

Ободранные, облупленные, но целые стены, лестница наверх. Напрягаясь, цепляясь за перила, стал выкарабкиваться. Пальцы на руках немеют, на спину будто тяжеленный мешок кто приторочил. Тащи! Ага, он и тащит. Кажется, стонет, а тащит. Страх подгоняет. Под одеждой по телу мурашки пробегают, холодный пот струится, липкий и вонючий. Сам себе противен. Но от себя самого не убежишь!

На третьем пролете улучил момент, в окно выглянул. Лишь тени заметил. Преследователи тоже в подъезд заскочили. По запаху его вычислили, что ли? Осталось только выше взбираться, в квартиры не войти, двери массивные, а с его нынешней силой не вышибить. Да и кто знает, что там за дверьми, может, тупик? А с-страх н-напирает! Мозг перестает трезво мыслить, оценивать ситуацию. Еще чуть, и он потеряет контроль над собой. Довели-и с-суки-и! Ш-шалишь! Не возьмешь! Бороться!

Ноги еще ходят, значит, нужно двигаться. Пустой дверной проем. Туда-а! Квартира, как лабиринт из шхерок. Ага, они узкие, длинные, полутемные, неухоженные, мебели совсем почитай-то и нет. Балкон.

Туда! Я вам, б…м, живым не дамся!

Через балкон перевалился, едва не сорвавшись с высоты вниз. Прислонившись спиной к стене дома, каждую секунду ожидая, что сорвется, шажок за шажком по узкому парапету-обвязке стал отдаляться от места, где на него могли наброситься преследователи. Ну и где они там застряли? По мере удаления осознавал, что полегчало. Ушла тяжесть! Мозг очистился от морока погони за ним. Помимо воли вниз глянул. Мрак! И прямо из этого мрака на него глядели глаза. Пристальный взгляд буравил как рентгеном. Странные глаза. Один черный, другой зеленый. Да пошел ты!.. Дырку во мне проглядеть хочешь, гнида? Так не получится! Сам не зная почему, позвал:

— Де-ед!

Услышал рядом родной голос:

— Чего орешь, Мишаня?

Дед рядом на парапете пристроился, так же руки в стороны раскинул, чтоб равновесие держать.

— Дед, ты?

— Ну, а ты кого звал, английскую королеву? Я, конечно!

— Дед, тут такое…

— Вижу. А ведь я когда-то тебе рассказывал о ментальной атаке мага. Забыл?

— Не помню.

— Глупак! Твой страх нужен враждебной силе, чтобы тебя полностью обнаружить и раскрыть. Вот тебя и обнаружили, теперь знают, есть такой. Только не раскрыли. Не дался. Кишка у твоего противника тонка, не наших кровей он. Не знал сволочь, что с Бусовым боярином дело имеет, вот и сдулся паршивец. А ведь хотел в тебя колдовской «вирус» запустить. Только ты не расслабляйся, Мишка! Тебе с этим оглоедом на физическом плане повстречаться придется. А уж там, кто кого передюжит. Все, пора мне. И так на больше чем положено выпросился. Дальше сам.

— А как мне отсюда…

— Э-хе-хе! Недоросль! Спрыгни и иди куда надо. Да-а! Разомнешься опосля, умыться не забудь, лучше, если соленой водой, но и простая сойдет.

Дед исчез, будто и не бывало. Стоя на парапете, Каретников посмотрел вниз. Высоковато. Внизу дорожки, земля, поросшая бурьяном… А! Была не была! Закрыл глаза, шагнул…

Проснулся в поту весь, но крепким и отдохнувшим, хворобу как ветром сдуло. Да! Нужно умыться…

* * *

Все произошло так быстро, что он не успевал удивляться. Его группа с потерями и так необходимыми сведениями о противнике смогла просочиться к своим. Лишь доложиться успел, когда всех, кто в здравии был, загрузили в самолет и отправили в Москву. В родном управлении рассиживаться тоже не дали, конкретно его, как командира отряда, направили к направленцу.

— Здравия желаю, товарищ полковник!

Седой полковник, которого Саенко видел лишь раз и то мельком, представился первым, сразу как только старший лейтенант вошел в кабинет.

— Я полковник Феоктистов, начальник отдела диверсионных операций направления. Ваша группа неплохо поработала на юге, теперь предстоит поработать в другом месте. С сегодняшнего дня поступаете в мое распоряжение и за все действия отчитываться будете непосредственно передо мной.

Вытянулся перед начальством.

— Так точно!

— Не нужно тянуться, вы не пехотный командир. Присаживайтесь, объясню задачу вашего отряда.

Серьезный дядя. Хотя в этих стенах дураков не держат, в отличие… Н-да!

— С начала войны Абвер приступил к массированному созданию и заброске разведгрупп на нашу территорию. По имеющейся информации в районе города Бобренева создана одна из его баз, в нее из школ военной разведки вермахта перебрасывается контингент диверсантов для остаточной шлифовки с последующим использованием в полосе наступления германских войск, а также внедрения в наш глубокий тыл. Собраны и проанализированы все сведения по этой базе, но их слишком мало. База, это и есть ваше задание. Та-ак…

Наклонил голову, пальцами руки помассировал виски. Видно, что чертовски устал. Лицо бледное, темные круги под глазами. Так ведь кому сейчас легко? Вопросом сменил поднятую тему.

— Что вам известно о положении партизанских отрядов? — спросил, глядя на Саенко с интересом.

Игорь ответил как есть:

— Товарищ полковник, отряд с партизанами не взаимодействовал. Мы выполняли задания, которые ставило командование фронтом. Разведка, диверсии на захваченной противником территории на глубине до семидесяти километров…

— Ясно, я понял. В будущей операции вам придется тесно контактировать с одним из партизанских отрядов, поэтому общую картину вам лучше всего знать. Итак! Когда линия фронта сместилась к востоку, материально-технические условия партизанских отрядов постоянно ухудшались, ресурсов не хватает, нет никакой широкомасштабной поддержки с Большой земли. У многих одной из нерешённых проблем остается отсутствие радиосвязи. Поддержка местного населения недостаточна. Если говорить прямо, в течение нескольких месяцев партизанские отряды были практически предоставлены сами себе. Плюс ко всему острая нехватка боеприпасов, медикаментов и принадлежностей. Действия партизан преимущественно несогласованны. Операции немецких войск летом и осенью сорок первого года значительно снизили партизанскую активность. Многие отряды ушли в подполье и, как правило, к концу осени — началу 1942 года не предпринимали значительных военных операций в связи с организационными проблемами, отсутствием материально-технической поддержки и плохим взаимодействием с местным населением. Но это общая обстановка. Сейчас и мы, и смежники кардинально решаем эти проблемы. В месте, где вам предстоит работать, уничтожена ведомственная партизанская база, бесследно исчезла группа контролеров. Вот такие дела, старший лейтенант. Вашему отряду в самое ближайшее время предстоит попасть в отряд «Искра». Отряд состоит из гражданских, но имеет с нами постоянную связь. Ваша задача…

Выходило так, что его группу сбросят на чужой территории и, приземлившись, он не будет зависеть от командира партизан, но поступит в подчинение находящегося уже там разведчика с позывным «Ветер».

— …Это молодой работник нашего управления, хорошо зарекомендовавший себя при выполнении боевых задач.

— Как опознаемся? По паролю?

— Нет. Не скрою, выбор вашего отряда объясняется еще и тем, что вы, Игорь, заканчивали вместе с ним Белоцерковское пехотное училище. Вам будет проще выполнить задание.

— Кто?

— Лейтенант Апраксин.

На лице старшего лейтенанта появилось кислое выражение. Спросил с нотками сомнения в голосе:

— Василий, что ли? Он все еще лейтенант?

— Да. Апраксин Василий Маевич. А что не так?

Саенко как-то не верилось: тихоня, зубрила и уставщинник, Апраксин никак в его понимании не тянул на образ разведчика, способного быстро обдумывать и принимать решения. Склад характера не тот. К тому же сразу после выпуска товарищ попал в конвойный полк НКВД. Как он здесь оказался? Война все перевернула с ног на голову, может, и Ваську пообтесала.

— Все так, товарищ полковник. Какая у нас основная задача будет?

— Найти и уничтожить базу Абвера.

— Ясно.

— Ваш позывной останется прежним — Лён. Кстати, почему?

Усмехнулся.

— Наверное, потому что ленюсь иногда. Хотя не я его себе выдумывал.

— Ладно, обсудим детали…

После всего услышанного остановился перед окном в коридоре, дыхание перевести и поразмыслить над ситуацией. На дворе уже считай полдень, но улицы столицы пусты. Многие эвакуировались в безопасные районы, хотя немцев от города отогнали километров на двести. Услышал за спиной знакомый голос:

— Саенко! Игорь!..

Обернулся на голос и шелест быстрых шагов в своем направлении по ковровой дорожке. О! Командир! Вернее бывший командир, капитан Виктор Разин. Еще до войны Саенко молодым лейтенантом пришел в его «хитрую» группу, надолго не задержался в ней, но опыт и знания получил такие, что теперь и сам способен группу водить.

— Здорово, чертушка! Давно не виделись! Откуда ты здесь?

— Здорово, командир! Недавно с юга вернулся.

— То-то о тебе ни слуху, ни духу.

— Так ведь и я о тебе мало что знаю.

— Специфика службы.

— Ну вот и прояснили.

— Слушай, Игорек, насколько из личного дела помню, ты ведь за год до войны Белоцерковскую бурсу закончил?

— Было дело.

— Во! Я тут не так давно с твоим однокашником поработал. С Апраксиным. Потом потерялись оба. Хотелось бы увидеться. Не знаешь, где его разыскать можно?

Саенко сориентировался быстро. Может, проверку ему полковник устроил? Да еще такую изощренную.

— Вот уж не знал, что Васька в нашем ведомстве служит! — прикинулся неосведомленным, плюс ко всему еще и справку в свою пользу навел. — Он ведь вроде бы в части НКВД распределился? Ну и как он?

— Хороший парень, веселый…

Апраксину вторая формулировка не подходила. Сколько помнил его Саенко, Апраксин вечно смурной был.

— …только временами мутный какой-то, непонятный…

Вот-вот, это ближе к известной характеристике.

— Значит, не знаешь о нем?

— Нет.

Покалякали, считай, ни о чем, вспомнив положение на фронтах, и разошлись в разные стороны. Специфика службы, мать ее так!

Прошло всего лишь двое суток. Автобусом их доставили на аэродром. Группа выгрузилась прямо на взлетной полосе у самолета. В вечерних сумерках явно ожидавший именно их отряд летчик в кожаном реглане, полюбопытствовав, оповестил:

— Отряд Саенко?

— Да.

— Товарищи, поднимайтесь на борт, скоро взлетаем.

Загрузились. При тусклом свете лампочек в пассажирском отсеке Игорь обвел взглядом лица своих бойцов.

Лейтенант Козырев, его заместитель и командир боевой «двойки», не дожидаясь взлета, тут же прислонившись к металлической переборке, прикрыл глаза, готовый немедленно вырубиться на время полета. Вот же крепкие нервы у мужика! Загудели моторы, кажется, даже не потревожив зама. Интересно, как ему гул и вибрация не мешают? Рядом Пашин напарник, сержант Алик Мамедов. Юморной, но горячий кавказский парень, успевший до войны послужить в погранцах на юго-западной границе в горной местности Кодры, принять участие в отражении мамалыжников, чудом выжить после тяжелого ранения. В отряд к Саенко попал одним из первых. Надежный, готов биться до последнего патрона, а дальше идти на врага врукопашную с одним ножом. Совсем недавно в крымской командировке на пару с Козыревым прикрывал отход группы, когда с чужой территории выносили раненого Ножкина и тело Тенгиза Беридзе. Алик, отвернувшись, смотрел в серую муть иллюминатора. Что он там сподобился увидеть? Разве что тени технического персонала аэродрома. Левее Мамедова сидит Вовка Коломийцев. Этот в отряде человек новый. Ефрейтор. Связист. Только что прибыл к нему из связной учебки вместо погибшего Тенгиза. Грузин по-глупому погиб. Когда татары в горах зажали, пуля на излете пробила шею, да еще в таком месте, что ни перевязать рану, ни кровь не остановить не получается, а еще крымчаки напирают. Вот кровью и изошел. Н-да!..

Самолет стронулся с места, пошел на разгон и взлетел. На короткое время заложило уши. Набрав высоту, выровнялся, лег на нужный курс. Саенко посмотрел вправо. На его стороне разместилась вторая «двойка». Пулеметчики-виртуозы. Сержант Громыко и сержант Калюжный, вон под шум моторов пытаются о чем-то говорить. Нормальные ребята, стоящие! Самое главное, проверенные и дело свое отлично выполняют, но при этом маленький минус имеется. Громыко староват для лесных побегушек, ему под сорок лет уже стукнуло, а в остальном… Далее, Павлов. Этот флегма, иной раз хуторского кулака напоминает. Тихий, нелюдимый, расчетливый, наверное, таким и должен быть снайпер. Сейчас сам в себе, и о чем думает, по лицу не понять. Крайний боец, Щепетов. Мужчина за тридцать, интеллигент с верхним образованием — инженер, в отряде минер-подрывник. С ним старшему лейтенанту повезло, от старшины дельный совет всегда услышать можно. Осмотрев подчиненных, откинулся спиной к фанере внутренней обшивки самолета. Курить хотелось неимоверно, но… Но вот подлетели к линии фронта. Ночь. Самолет сразу попал в ослепительные полосы прожекторных лучей, немцы открыли стрельбу, расцветив небо пунктирами трассеров. Поволновались все, особенно при том, что на происходящее снаружи повлиять лично никто не мог. Все было в руках летчиков, ну и Бога, конечно, если кто в него верит. Счастливо миновали опасную зону обстрела, наступило томительное время ожидания прилета и выброски.

Открывшаяся дверь кабины пилотов явила перед отрядом одного из летунов. Перекрывая шум двигателей, тот сообщил:

— Мы в зоне! Подлетаем к точке выброски. Сейчас снизимся, рассмотрим костры, если все нормально, на обратном заходе возьмем повыше. Приготовиться к прыжку!

— Ясно! — кивнул Саенко.

Андрей повернувшись, стал высматривать ночь в окошко самолета. Как ни странно, но отчетливо увидел внизу условные сигналы костров. Значит, порядок, добрались!

Самолет сделал круг, снова появился летун, сноровисто открывший наружную дверь. Холодный воздух задул в отсек.

— Встали! Приготовились к прыжку!

Один за другим бойцы группы встали у бортовой двери. Летчик, выполняя роль выпускающего, прицепил карабины за планку. Надсадно рыкнул сигнал и замигала лампочк, выкрашенная в красный цвет. Пора!

— Первый пошел!

Толчок в плечо Козырева.

— Второй пошел!

В ночи растворился Мамедов.

— Пошел…

Саенко нырнул в темноту. Прошли секунды, и купол парашюта раскрылся над головой. Ф-фух! Аж дух захватило при рывке. Огляделся. Их выбросили метрах в девятистах над землей. А еще — выбросили не на сами костры, а чуть в стороне, к тому же ветер относит купол еще дальше, костров скоро не видно станет. Парашютисты в большом разбросе друг от друга, но всех сносит в одну сторону. Хоть это радует! Луна круглая, как дура светит. Внизу лес. Саенко второй раз в жизни прыгает, поэтому вспомнил наставления инструктора, перед приземлением руками перехватил лямки крест-накрест. Только ноги подогнуть подзабыл, воздушная волна, рванув, потащила в сторону, чувствительно стукнув обо что-то.

— Ай-й!

Больно-то как! Темно. То ли от боли действительно в глазах потемнело. Вроде маленько в себя пришел. Отпустило. Лежал у самой кромки леса, чувствовал, что с правой ногой не все ладно. Заблаговременно условились, что если не на поляну с кострами приземлятся, то он распалит костер и на его свет подтянутся остальные. Да, костер! Только от боли сил этого сделать нет, за сучьями в лес нужно сходить. Как? Отстегнул подвесную систему, за стропы подтянул купол, скомкав его, брызнул на полотно спирта из фляги, поджег. Превозмогая боль, на грани потери сознания отполз в сторону, в темноту. Отдышался. Поставив ППШ на боевой взвод, стал ждать.

Лесные заросли подали сигнал о приближении человека. На лесную опушку выбралась тень. Спросил:

— Пароль?

— Смоленск!

— Москва! — сказал ответный отзыв.

Первым вышел к огню Козырев, будто как специально зам подгадал.

— Командир, чего разлегся? — спросил, пока не осознавая причины.

— Беда, Паша! Кажется, ногу сломал.

— Ё-о-о!..

Собрались, подтащив Саенко поближе к костру, в который бросили еще два парашюта. Командир пригляделся. Своих шестеро, а рядом стоят, переминаясь с ноги на ногу, четверо чужих. Опять-таки Козырев пояснил:

— Проводники. Местные партизаны, которые нас встретить наряжены.

— Понятно. Паша, кого нет?

— Коломийцев погиб, парашют не раскрылся, — доложил заместитель. — Местные говорят, видели как камнем вниз летел. Сами кого-то отрядили, тело на партизанскую базу принесут. Нам тоже пора двигаться, скоро утренние сумерки наступят, а там и утро. Рядом деревня.

Саенко кивнул. Итак, группа в тылу врага, готова приступить к выполнению задания. А готова ли? Да, радости мало. То, что товарищ погиб — трагедия. Но он к тому же еще и радист группы. Получается, связиста лишились, рации лишились, а он как командир, как боевая единица тоже вышел из строя. Плохо дело!

Рассвело окончательно. По всем признакам ощущалось, что лагерь близко. Хорошо видной тропой их провели мимо окопов с ходами сообщения, пулеметными ячейками. Саенко, которого несли на плащ-палатке, осматриваясь, отметил для себя, что все сделано надежно, по-хозяйски и надолго. У шедшего рядом партизана спросил:

— Нападения на лагерь были?

Одетый в красноармейскую форму с элементами гражданского местного колорита, мужчина, скорее всего возрастом за тридцать лет, как-то не очень охотно ответил:

— Нет. — Поразмыслив, добавил: — Да вы не волнуйтесь, товарищ командир. Лагерь у нас охраняется надежно, и порядок командир отряда поддерживает не хуже, чем в отрядах ОМСБОНа[49]. Подходы к лагерю заминированы, охраняются часовыми, дозорными и выдвинутыми на несколько километров от лагеря секретами. Один из секретов вы уже видели.

Видел. Серьезная охрана, не скажешь, что гражданское население дежурит. Полковник Феоктистов не прав в отношении этого отряда.

Постоянная база представляла собой целый городок относительно благоустроенных землянок. На небольшой возвышенности протяженностью около трехсот метров, зигзагообразно тянувшейся в густом сосновом бору были построены землянки. И группа и сопровождающие втянулись в расположение, судя по всему посланцев с Большой земли вышел встречать весь отряд.

— Товарищи, разойдитесь!

Саенко повернул голову в сторону волевого, командного голоса.

— Вам что, заняться нечем? Потом пообщаетесь, гости к нам надолго прибыли. Разойдись!

Приказ выполнили мгновенно. Вот это дисциплина у гражданского населения!

Совсем рядом крутой берег небольшой речушки. Судя по всему у открытого навеса, выполнявшего роль столовой, его «приземлили». Бойцы группы встали рядом. Вот и сам командир партизан. Худощавый, гладко выбритый мужчина с густой, но стриженой шевелюрой седых волос на голове, в очках, одетый в гражданский костюм, перепоясанный ремнем с кобурой. Ноги обуты в добротные, начищенные до блеска сапоги. Рядом с ним свита, наверное штабных. Наклонился над уже присевшим на пятую точку Саенко, представился:

— Мечников Кузьма Петрович, командир отряда.

Представился в ответ:

— Командир группы Лён.

— Вижу, не совсем удачно приземлились?

Ответил:

— Совсем неудачно. Ногу сломал и радист наш разбился.

— Понятно. Тогда, товарищ Лён, вас сначала в медчасть отнесут, а товарищей пока покормят. После поговорим.

Не согласился:

— Товарищей пусть покормят, но мне сначала радиограмму отправить нужно. Связь с Москвой есть?

Мечников, прежде чем ответить, снял очки, протер стекла носовым платком. Игорь подметил необычный цвет глаз командира отряда. Невероятно! Один глаз у человека черный, второй светло-зеленый.

— Связь имеется.

— Тогда мне нужно к вашему радисту.

Мечников оглянулся, посмотрел на своих людей, распорядился:

— Товарищ Сидоров, перенесите нашего гостя в связную землянку.

— Есть, товарищ командир!

Пока поднимали, несли, успел услышать и увидеть, как к Мечникову и товарищам подбежал партизан.

— Товарищ командир, связник на маяк с вестью прибежал. Говорит, ближе к обеду из гарнизонной базы Елисеевки обоз с солью в Бобренев пойдет. Три подводы и еще три с разным имуществом.

— Начальника разведки ко мне. Быстро!

— Есть!..

Саенко уже не удивлялся быстроте принятия решений Мечниковым. Крутой командир у партизан. В землянке своим личным шифром зашифровал радиограмму, отдал связисту…

* * *

Ночь подходила к концу, скоро наступит утро. После доклада о том, что группа Саенко вылетела, Феоктистов, получив в секретке ряд «своих» документов, документов от смежников и разведдонесений из-за линии фронта, с вечера остался работать в кабинете. Ему, кадровому разведчику, было не сложно разбираться в хитросплетении информации, выложенной на бумагу. Поражал масштаб, с которым действовал враг. Какие же огромные возможности у германской махины военной разведки! А вот их ведомству после чисток тридцать седьмого года похвастаться толком пока и нечем. Парадокс состоит в том, что все делалось под флагом верности правительству и с целью укрепления обороноспособности нашей Родины. Можно сказать, в сороковом году только с колен подниматься начали. Почти с нуля реанимировали военную разведку Красной Армии, после начала войны многие кадры пришлось возвращать назад из мест заключения. Доброй половины, кого знал, с кем работал, уже на свете нет. Расстреляли как врагов народа, уморили в лагерях… Да! Ну и что получается? Кто против нас работает?

Ознакомительные выписки для служб их ведомства из органов НКВД. В целом картину он знал, но стоило воспользоваться обновленной информацией. В ближнем тылу войск Западного фронта разведку ведет «Абвергруппа 108», радиопозывной «Эбер». Наряду с разведкой занимается карательной деятельностью против партизан в районе дислокации 4-й немецкой армии. С этими же функциями армии придается и «Абвергруппа 116».

Вот донесения разведчиков их ведомства. При 2-й полевой немецкой армии активно действует «Абвергруппа 109», сформированная в июле 1941 года в Могилеве. Осуществляет разведку против Юго-Западного фронта. На этом же театре военных действий отмечена «Абвергруппа 104». Эти ведут активную вербовку шпионов и диверсантов в лагерях военнопленных.

Сбор разведывательной информации о советских военно-воздушных силах находится под патронажем специальной группы радиоразведки — «Люфт группа».

Контрразведывательную и иную карательную деятельность именно на направлении, которое курирует он, в основном ведет «Абверкоманда 307». Ей подчиняются 301, 302, 310, 314, 317, 318 и 322-я абвергруппы, которые приданы соответствующим армиям и дивизиям вермахта. Большинство из перечисленных групп военной контрразведки гитлеровцев имеют широко разветвленную сеть более мелких подразделений, ведущих подрывную работу через создаваемые резидентуры. Подчиняются они непосредственно руководителям абвергрупп. В отдельных случаях руководство абвера создало специальные филиалы, которые действуют самостоятельно. Тот же филиал «Абвергруппы 322П» действует в Бобреневе, куда сейчас летит группа Саенко…

Всюду в процессе осуществления контрразведывательной и иной карательной деятельности абвергруппы используют приданные им воинские подразделения охранных дивизий вермахта и СД. В составе той же «Абверкоманды 305» находится специальная автомобильная колонна, с помощью которой захватываемые во время наступления немецких войск документы и другие ценности, представляющие интерес для военной разведки немцев, вывозятся в Германию. Ознакомление с добытыми у немцев документами позволяет сделать вывод и обосновать моральную ответственность конкретных лиц, допустивших ошибки в мобилизационных планах, позволившие нацистам захватить совершенно секретные материалы и нанести ущерб обороноспособности страны.

Нетрудно представить ценность полученной информации и что за документы попали в руки врага, если командира «Абверкоманды 305» Гитлер лично наградил железным крестом II степени за операцию по захвату штаба авиаторов. По мнению полковника, к числу виновных за утечку особо важных секретных сведений следует отнести и довоенное командование военного округа, которое ответственно за нарушение мобилизационных правил по эвакуации штабов и режима сохранения секретных документов. При этом не следует винить писаря, якобы не успевшего сжечь содержимое сейфов. В этом виновен в первую очередь командный состав на самом высоком уровне.

Враг был опасен и хорошо подготовлен к борьбе с разведкой и партизанами. Достаточно сказать, что многие сотрудники абвера в прошлом состояли в кадрах, служили в «Абверштелле Кенигсберг» и «Абверштелле Краков», участвовали в разведывательной работе против СССР, где имели устойчивую шпионскую сеть. Многие из сотрудников и руководителей фашистских спецслужб участвовали ранее в разведывательной работе против Советского Союза с позиций западных границ, сами вели шпионскую деятельность непосредственно из сопредельной территории. Взять хоть того же Шиммеля, руководителя «Абвергруппы 109». До войны служил в «Абверштелле Летцы», который дислоцировался на границе с Беларусью. Потом возглавил разведывательно-диверсионную школу «Абверкоманды 103» в Борисове. Каттефельд, начальник «Абвергруппы 108», служил накануне войны в «Абверштелле Инстенбург», также работал против СССР. Этот имел опыт подготовки вражеских шпионов и террористов, в связи с чем его назначили начальником немецкой разведывательной школы в местечке Катынь Смоленской области. Начальник «Абверкоманды 303» Тарбук до войны возглавлял «Абверштелле Краков». Список можно продолжить, только… Все они хорошо знали обстановку в западных областях СССР накануне войны, получая разведывательную информацию о дислокации частей Красной Армии, подразделений органов госбезопасности, об экономическом и политическом потенциалах республик. Они изучали психологию советских людей, быт и нравы советского народа. Поэтому и могли выискивать в среде населения потенциальных изменников — тех, кто охотно сотрудничал с оккупантами, и их спецслужбами на материальной и иной основе. В среде этих лиц были те, кто ранее был обижен советской властью или не верил в возможность победы над нацизмом. Для вербовки агентуры спецслужбы гитлеровцев использовали человеческие слабости, провокации и запугивания. Кадровый состав абвера был укомплектован опытными сотрудниками военной разведки и контрразведки Германии, в их числе есть и те, кто служил еще в разведке кайзеровской Германии. Они были призваны на действительную службу в Абвер в начале тридцать восьмого года, задолго до начала войны с СССР, на основании приказа о возвращении в армию всех офицеров запаса…

Как-то незаметно забрезжил рассвет. Настольная лампа, стоявшая на столе, стала лишь фоном к лучам солнца, пробивавшимся через оконное стекло. За ночь пепельница наполнилась горой папиросных окурков, дым от которых еще не полностью выветрился и пеленой повис под потолком кабинета. Феоктистов, сидя на стуле, потянулся, разминая затекшие от долгого сидения мышцы. Однако!.. Стук в дверь уже не вырвал полковника из размышлений.

— Войдите!

Вошел тот, кого Феоктистов больше всего надеялся увидеть… но позже. С красной папкой под мышкой порог переступил Разный, начальник отдела связи.

— Разрешите?

— Проходи. Тоже не спится?

— Радиограмма тебе, Денис Петрович.

— Давай сюда. Присядь пока.

Из протянутой папки вытащил стандартный бланк секретной телеграммы, нетерпеливо, жадно вчитался в текст.

«А-17

24.04.42. Секретно. Разведдонесение № 0131.

Выброска прошла успешно. Встретили. Находимся в партизанском отряде. При приземлении погиб радист, поэтому воспользовался личным шифром. Группа готова приступить к выполнению задания командования. Жду прихода Ветра. Лён».

А-17-м являлся сам Феоктистов, который, прочитав текст радиограммы, облегченно перевел дыхание. Добрались, значит!

— Хорошие новости? — спросил майор.

Кивнул.

— Хорошие. А ты не читал?

— Нет. Тебе ведь прислали.

— Одна из моих групп благополучно добралась до места.

— Поздравляю.

— Рано поздравлять. Там работы непочатый край.

— Но все же добрались, уже хорошо.

— Не знаешь, генерал не появился?

— Начальника направления на рабочем месте пока что нет.

— Чувствую, на доклад пойду, будет требовать ускорить работу. От Ветра ничего?

— Было бы, принес. Молчит твой Ветер.

— Мальчишка совсем, боюсь, не справится.

— Сейчас у таких мальчишек на плечах вся война держится. Справится…

* * *

Что же это за объект такой, о котором в городе не знает разве что глухой и слепой? То, что он рядом с Бобреневом находится, еще ничего не значит, немцы умеют прятать секреты, а тут как напоказ все обозначили. Не то чтоб все известно о базе, но курсанты имеют возможность выхода в увольнение, посещать людные места, в церковь захаживать. Н-да! Нужно присмотреться к этой школе. Связник, приходивший к батюшке, потом исчезнувший, со слов Павла, назвал ее «Филиалом». Спинным мозгом чувствует подставу, только альтернативы пока он не видит. Нет ее, как нет и времени на раскачку, а приказ найти есть. А еще дамокловым мечом над головой навис приказ выйти на связь с партизанами. Предыдущая группа до партизанского лагеря даже не дошла, городское подполье уничтожено полностью, ведомственный партизанский отряд разгромлен и погиб полным составом. А вот эта «Искра», отряд, собранный вроде бы как из местного населения и имеющий связь с Большой землей и подкочевавший из другого района к городу, почему-то не подвергается особой трепке. Почему? Прибавить к ситуации отряд «диких», и картина становится совсем непонятной. Как завершающий мазок на полотне — прибытие боевой группы от Феоктистова. Через радистку дал подтверждение, что выдвигается на партизанский «маяк».

Сразу насторожило, что из города в лесной район просочился без явных проблем. Почему все так просто? Немцы, зная, что на их территории работают кадровые разведчики, почему-то не повысили градус напряженности в охране дорог и населенных пунктов. По информации батюшки, везде все как обычно. А ведь немцы знают. Зна-ают! Сам присмотрелся. Какая-то расхлябанность и благодушие наблюдаются на постах полиции и жандармерии, словно напоказ выставлены.

Вспомнилось нравоучение Сирийца, впитавшееся в организм, как опрокинутая кружка воды в сухую раскаленную солнцем землю. Старый маразматик вдолбил в мозг аксиому для любого стоящего диверса: «План загодя не выстраивай, работай на инстинктах и подсознании. Ты можешь! Чувствуй! Лишь в общих чертах придерживайся выбранной канвы по поставленной задаче, которую в любом случае придется тебе же и выполнять. Точный план он только для тупых штабных исполнителей хорош, которые в случае чего отписываться станут, кивая на бумажку сверху. Оно понятно, в отличие от тебя им умирать вряд ли придется. План сковывает действия. Но главное запомни, если у диверса все по плану идет, есть повод задуматься. Скорее всего, противник уже знает этот твой план, просчитал тебя и приготовил на твоем пути добрую ловушку. Будь осторожен, доверяй только себе, надейся только на свои силы. По своей натуре ты, как и я, одинокий волк, в команде чувствуешь себя ущербно. Вот и пользуйся этим твоим качеством…»

Ага, как же! Каретников не сам по себе, начальство велит, приходится исполнять.

За три часа, где пёхом, где на попутной телеге, дотелепал до нужного места, при этом патруль, состоящий из местных полицаев, лишь раз проверил разрешение управы Бобренева на передвижение по району, с ленцой, без особого интереса перетряхнув содержимое заплечного мешка. Это полицаи-то! Такое впечатление, что им так вести себя приказали. Движение на дороге за версту несло повседневностью. Из города и обратно в его сторону то и дело шли люди, катились повозки и телеги с поклажей, загруженные разным скарбом. Частенько проносился военный транспорт тыловых ведомств без сопровождения. Мотоцикл полевой жандармерии видел лишь раз, проскочил мимо и исчез, обдав посторонившийся народ пылью.

Пора с дороги свернуть. По полученным указаниям, заимка, на которой его ждут, совсем рядом. Для попутчиков сделав вид, что приспичило, нырнул в «зеленку» и тут же залег за деревом, выпасая, не дернется ли кто следом…

Забравшись поглубже, присел на корточки, глаза прикрыл. С лесом нужно сродниться. Хоть он для лесного предела и временщик, но… как опять же наставник советовал: «Не торопись, в лесу время по-иному идет, видимость ограниченная, а значит, чужаку может угрозу нести. Остановись, прислушайся. Опытный диверсант, что легавая на охоте — слушает и принюхивается к запахам. Потому и выживает там, где даже отличный солдат гибнет».

Открыл глаза, уже зная расклад по округе. Лес жил своей жизнью. Вот, помимо голосов птиц в ветвях кто-то из мелких пернатых захлопал крыльями. У соседнего куста в траве зашуршала полевка. Под порывом верхового ветра заскрипела береза. Глухими щелчками обозначили себя посыпавшиеся с сосны прошлогодние шишки. Главное, присутствия человека поблизости не ощущалось. Все, для леса он свой!

Поднявшись на ноги, подался в нужную сторону, первоначальная задача проста — краем глаза глянуть на того, кто ожидает его на заимке. Из прошлой жизни вынес понимание главного, что связь является самым уязвимым местом разведчика. Ты сам можешь в системе разведки семи пядей во лбу быть. Являть собой отважного, смелого, удачливого при проникновении на чужую территорию или страну профи, но банально проколоться на связнике, оказывается, давно работавшем «под колпаком» или находившемся на прикорме у закордонных коллег. В большинстве случаев крутые профессионалы и прокалывались-то при встречах со своей агентурой, с кураторами, с содержателями явочных квартир, со связниками и курьерами. От провала страховки нет! Поэтому…

Во! Тропка! Шагнул и тут же присел, разглядывая отчетливый след по ее узкой бровке. Что, партизаны никого не опасаются и как коровы по пастбищу ходят? Интуиция подсказывала непорядок, а на ощущениях предчувствия и интуиции не одно поколение разведчиков выживало. Следок, казалось бы, какой пустяк?! Подумаешь, человек прошел! А в подсознании звоночек дилинькнул, а он его на заметку взял.

Вот по едва видной тропинке, ориентируясь по затесам на деревьях, добрался до места. Лесная сторожка выглянула из-за еловой лапы, выброшенной деревом прямо на тропу. Строение сторожки, используемое партизанами в роли «маяка», походило скорей на домик охотника, чем на избу, опутанную кустарником с вьющейся листвой. На севере, в беломорской и карельской тайге, такие сооружения называют кушнями. Этакое рубленое, мастерски отесанное топором пристанище для заблудившихся путников. Избушка невелика, с небольшими застекленными окошками, бликующими на солнце, казалась нежилой. Остановился, понаблюдал какое-то время. Тишина, только птицы в ветвях концертируют. Кажется, пусто внутри «маяка». Ну? И где обещанный связник? Не шумнув, подобрался под самую стену. Ан, нет! Есть кто-то и даже не один он там. Но это не криминально. Два голоса, говорят тихо.

— Надоело все.

— Чего тебе надоело?

— Чувствую себя шестеркой в колоде.

— А чего хотел? Война. Германец ломит.

— Конь, а тебе, вижу, все равно, под какой властью честному вору ходить? Что наши, что немцы, для тебя все едино.

— Кузьма, ты, конечно, вор фартовый, и есть люди, которые помнят, кто в тридцать восьмом во Львове банк подломил. Но ведь после того, как война началась, в твоей, как и в моей биографии появилось пятно и отнюдь не воровской масти. Участие в команде Бишлера нам даже свои урки не простят.

— Знаю…

Оба н-на! Великолепная память, полученная после переноса в молодое тело, охотно подсунула информацию о предателях и командах предателей, доводившуюся на занятиях в родной бурсе в период курсантской юности.

Истребительная команда Бишлера! На захваченной территории Смоленской области в самый первый период войны германской военной разведкой при участии службы безопасности Третьего рейха и СС была сформирована особая истребительная команда Бишлера для борьбы с партизанами, в дальнейшем получившая широкую известность как «Военная команда охотников Востока». Бишлеровское формирование было во многом скопировано с фашистских зондеркоманд и отрядов ГФП — тайной полевой жандармерии. Бишлеровцы дислоцировались в городе Дорогобуже, но отсюда до него километров семьсот. Каким ветром этих гавров занесло к Бобреневу?

— Знаю. Только ведь я не ты. Меня в ягдкоманде Кляйна не существует.

— Это как?

Какой-то шорох за стеной и… продолжение разговора. Было что послушать.

— Это вы сотрудничаете с немецкой разведкой, присягу на верность фашистской Германии приняли. Это вы выслеживаете партизан, уничтожаете их. Ха-ха! Как, впрочем, и любых случайных свидетелей. А Кузьмичева Петра Ивановича в ваших рядах нет, а есть… смотри, вот у меня и ксива имеется… Бойченко Евгений Борисович, бывший боец Красной Армии, мразь и подонок.

— Кузьма… Ну т-ты… Кузьма!

— Тихо!.. А ты думал, я красноперым свою выю подставлять буду? Азырр! Не на того напал. А немчура повелась, считают, за яйца меня держат. Только ты если пикнешь кому, зарежу.

— Кузьма, зуб даю, молчать буду.

— Знаю, потому и сказал. Советую подумать о будущем и тебе…

Интересный разговор у связников. Нечего сказать — партизаны про жизнь балакают.

— Тихо!.. — Говоривший замолчал, зашевелился на своем месте за стеной. По звуку к открытому окну подошел. Какое-то время постоял у него, наверное, вглядывался наружу, прислушивался. Тертый калач, жизнью битый! — Показалось.

— Вечер уже. Наверняка сегодня уже никто не придет. По ночному лесу блукать не каждый сподобится. Пойду, доложусь Кляйну.

— Иди. Завтра чтоб самогону и сала притащил.

— Кляйн узнает, за это по головке не погладит, считает, что связник партизанского отряда должен быть трезвым и идейным, как те, вместо кого мы здесь лямку тянем, царствие им небесное.

— Вертел я разноглазого на причинном месте. Пуля, она дура. Когда какую-нибудь деревню жечь будем, глядишь, прилетит откуда ни попадя — и каюк твоему Кляйну.

— Ты ж знаешь, в отряде москвичи сейчас квартируют и разноглазый до прихода связника светиться не хочет. Сухой закон.

— Я жду, кореш…

Каретников смело мог дать руку на отсечение, что вор каким-то звериным чутьем почувствовал его, приготовился к встрече и только ждал лишь шага с его стороны. Причем пришло ощущение, что разговаривать с ним или принимать его как человека, прибывшего на встречу, Кузьма даже не рассматривал. На энергетическом плане смертью от него смердело! Один на один остались. Обычный армеец на месте Каретникова уже бы наверняка действовал, считая, что именно бездействие смерти подобно, еще секунда-другая и… Но несмотря на то, что Конь отдалялся, Михаил выждал, заняв выгодную позицию для удара. Урка опытный, по своей сути он, как и Каретников, одинокий волчара, способный нестандартно мыслить и поступать. Поэтому…

Сириец сразу при первом их знакомстве объяснил о взаимном притяжении родственных душ с особенностью существования «по разные стороны баррикад»: «…Такой тебя издаля признает, и то, что ты непримиримый враг, сразу поймет. Ты сам, если не подстрахуешься, подкинешь ему козырь в раздачу. Своим громким мышлением двуногого животного».

Михаилу это было непонятно.

«Э-хе-хе! Нормальный человек, сев в засаду и выжидая случая, начинает думать, что может быть, что может случиться и как произойдет, если… А такие раздумья дело вредное для здоровья и неблагодарное для нервной системы. Как произойдет, так и произойдет, нечего об этом думать. Засел в засаду, растворись в окружающей обстановке. Вокруг тебя только две составляющие плавают — пустота и отрешенность. Третья составляющая на мягкой лапе бодрствует как бы со стороны — ощущение действий притаившегося врага. Твой „внутренний зверь“ должен нащупать его „зверя“. Если не сможешь этому научиться — погибнешь, и мне грош цена как наставнику».

Не было боя в общем понимании обывателя. Все случилось мгновенно — произвели по удару с каждой стороны. Случилось что-то сродни поединку двух ниндзя, представляющих разные кланы.

Дверь сторожки открылась, но никто не вышел. «Зверь» Кузьмы что-то почувствовал, но не мог понять, откуда веет угрозой. Кузьма не выдержал, шагнул наружу, чтоб глаза в глаза встретиться с незнакомцем. Рука с зажатым ножом пошла на удар, напоровшись на блок-отмашку. В груди будто гранату взорвали, разметав сердце. В глазах померкло, но мозг еще успел подумать, что это конец. Вот так!

Что касательно ниндзя, то для русского человека, вроде того же Каретникова, все смутно и зыбко. Единственный зафиксированный случай соприкосновения с ними был в русско-японскую войну и по сей день хранится в архивах Новочеркасского музея. Михаил хмыкнул, вспомнив текст рапорта: «Третьего дня сотня стояла во второй линии охранения, отчего было дозволено готовить пищу и разводить костры. В девятом часу пополудни на огни костров вышел странный японец. Весь в черном, дергался и шипел. Есаулом Петровым оный японец был ударен в ухо, отчего вскорости помер». Поэтому за победу Михаил должен благодарить наставника, за то, что хорошо учил, а не непонятно кого из забугорных сказок, раскрученных Голливудом.

Коня он все же догнал. С этим было проще. Перед тем как отправил его на встречу с чертями в аду, поспрошал. Выяснилось, что в лагере точно находится прибывшая из Москвы группа, в оборот ее пока не взяли, окучивают байками, ждут прибытия связника из Бобренева. Система охраны лагеря слабая, сами «партизаны» периодически расслабляются самогоном, командует ими якобы гражданский по фамилии Мечников, на самом деле унтерштурмфюрер СД Кляйн, ранее находившийся в команде Бишлера. Численность отряда — сорок человек, из которых десять натуральные немцы. Кстати, «дикий» отряд — это тоже они. Вот такой расклад получается.

Круто вечерело, а весенняя пора подбросила еще и мелкий мерзопакостный дождик. Немецкий прорезиненный плащ с капюшоном, одолженный им у Коня, помог легче воспринимать каприз погоды. О том, что охрана партизанской базы поставлена на широкую ногу, понял не сразу, значит, соврал-таки урка. До «этих» база принадлежала бойцам из ведомства военной разведки. Зная все болевые точки войны в тылу противника, они и лагерь свой развернули по своим понятиям. Только это их все равно не спасло. Уж как там было, но фрицы переиграли армейцев, теперь вот обустроились на их месте, жируют сволочи, перед всем миром под партизан косят. Интересно, что бы с ним сделали, если бы он как лох на связь к их командиру в самое осиное гнездо пришел? Хотя ясно, что. Не пирогами, а тумаками по самое не хочу накормили бы.

Скорее всего, сумерки сыграли над ним злую шутку. Это время самое похабное, глаз замыливается, слух распыляется, а интуиция на уровне подсознания притупляется. Уж лучше бы ночью пробирался!

Наверное, последний луч заходящего солнца на излете смог пробиться через лесной покров, коснуться стекла оптики и сбликовать.

Снайпер!

Каретников еще и подумать не успел, как тело помимо его воли сделало все необходимое. Порскнул с едва заметной тропы, растворился в кустах. Однако прозвучавший неподалеку голос заставил про себя чертыхнуться.

— Эй, кто ты там есть? Поднимайся! Руки в гору и выходь на тропу…

Ага, счаз-з! Ищи дурака.

— Все едино далеко не убежишь, кругом мины понатыканы.

Потянуть время, для розмысла ситуёвины. Спросил:

— А ты сам кто такой будешь?

— Дурак, что ли? Не знаешь, куда идешь? Ты к партизанам попал, паря. Выходи с поднятыми руками, иначе стрелять буду!

Прав козлина. Он дурак и есть! Опыт хорошо, но теорию забывать не стоило. Ведь помнил из лекций о защите партизанских баз времен Отечественной, но как-то все за долгую жизнь выхолостилось, потому как больше по заграницам кочевать пришлось да по городам. А оборона партизанской базы организована таким образом, что, как правило, несколько снайперов уже на большом расстоянии должны круглосуточно наблюдать за основными подходами к ней. Должен быть экстренный выход, позволяющий ударить по атакующему врагу сзади. Подходы к базе должны быть заминированы. Охраняющие партизанскую базу часовые работали в парах. Они имеют четкие инструкции на случай атаки или вот как с ним случилось, если на базу набредёт случайный гражданский. По уму, его сейчас вязать будут, а потом доставят к командиру. Немцы здешние вряд ли что кардинально поменяли. Ну что? Сейчас нужно выходить с поднятыми руками, все равно ему в расположение базы нужно попасть. Крикнул:

— Не стреляй, выхожу я!

Спокойно воспринял то, как кряжистый бородатый мужик, забросив за спину немецкий автомат, его шмонает. Знал, что на мушке у невидимого напарника находится. Пусть! Пистолет и гранаты, взятые с тела Коня, оставил в кустах.

И вообще, немцы довольно быстро изучили тактику партизанских действий. Она сводилась к тому, чтобы избегать открытого боя с полевыми частями вермахта. Нападали преимущественно из засад, небольшими группами, уничтожали личный состав, подорвали военную технику, а затем отошли из района. Ищи их. Хрен найдешь! Ягдкоманды, а что перед Каретниковым один из представителей таковой, сомнения давно не было, применили против партизан их собственную тактику. Скрыто выслеживали советских людей и внезапно атаковали их с близкого расстояния, расстреливали или захватывали пленных — словом, действовали так, как действуют охотники. Для этого гамадрила с автоматом он сейчас, прежде всего, «языком» и является.

Проверяльщик окликнул напарника:

— Выходь, Клим! Пустой он, ничего из оружия нема!

Как и предполагал Каретников, второй поднялся из-за березы, росшей у тропы в десятке метров от того места, где они стояли. Крепкий курчавый парняга с бычьей шеей, откормленный, одетый в красноармейскую форму, поверх которой напялен ватник слегка маловатого для такого увальня размера. В руках винтовку держит, улыбается.

Хмыкнул, не мог отказать себе, чтоб не озвучить вслух бородатый анекдот:

— Чем глубже в лес, тем толще партизаны!

— Чего-о? — окрысился бородатый, но тут же осклабился, задал вопрос: — Кто такой? К кому шел?..

* * *

День прошел как обычно, если не считать того, что в лагере теперь находились люди из Москвы и приходилось соответствовать понятию «советский партизан». Это напрягало всех. Кажется, напряжение витало в воздухе. Сами москвичи попробовали сунуть нос всюду, где это было возможно, но им деликатно напомнили о том, что здесь они всего лишь гости. Незаметно стемнело. Застучал электродвижок, и в махоньких оконцах полуземлянок появился свет. Под навесом «столовой» москвичей покормили в промежутке между своими, дали возможность отбыть ко сну. Снатворное подействовало постепенно, не вызвав подозрения у уставших за день людей. Вот теперь можно действовать смело.

Собрав в штабной землянке командиров отделений, находившихся в расположении отряда, унтерштурмфюрер СД Кляйн приказал:

— Бандитов обезоружить, перенести в холодную землянку, запереть, выставить охрану. До утра не проснутся, а утром посмотрим, что с ними делать и все ли они нам живыми нужны.

— Там же места мало!

Глаза теперь уже без совершенно не нужных очков вперились в подчиненного, как всегда заставив того поёжиться. Командир отряда улыбнулся.

— Вот и замечательно, что мало, товарищ Сидоров. Сложите штабелем друг на друга, им сейчас все равно, и нам спокойнее будет, когда проснутся.

— Слушаюсь! — даже каблуками прищелкнул, понял, что именно его людям придется этим заниматься, отвел глаза прочь, благо землянка большая.

Штабная землянка действительно большая, к тому же имела запасной выход и окна, посему в случае нападения могла превратиться в оборонительный пункт, ну и Кляйн использовал ее по назначению, не нарушив партизанский антураж. На столах развернуты карты, как свои, так и трофейные. На стене осталось висеть знамя отряда, кусок красной материи, на котором вручную вышита советская символика. На своем месте так и остался висеть портрет Сталина в рамке. Кляйн часто посмеивался про себя, из-за желания повесить рядом с вождем всех народов, как большевики говорят, портрет Гитлера, тоже вождя. А что? Вместе они бы смотрелись…

— Крапке, ваш боец с «маяка» пришел?

— Пока нет, герр унтерштурмфюрер. Вот-вот появится.

— Приказываю всем усилить бдительность, а командиру дежурного подразделения — посты.

— Бойцов мало.

— В соседнем отделении на ночь взаймы возьми. Исполнять!

Кляйн остался в одиночестве. Знал, что подчиненные его боятся и все его распоряжения исполняют неукоснительно. Усмехнулся, эти унтерменши считают людей с разным цветом глаз детьми дьявола, так как дьявол всегда изображаетсяся с одним голубым и одним черным глазом. Что ж, пусть так, от истины они недалеки. Действительно разноцветные глаза помогают добиваться своего в жизни. Интуиция у Кляйна действительно звериная, не раз помогала выжить. Он видит других насквозь. Ну, тут еще занятие магией берет свое. Фюрер, тот тоже склонен к обладанию магической силы, и Эрих не помнил, чтоб службой это запрещалось. Главное, чтоб результат был. А результат есть, недаром всю шпионскую сеть под самый корень извели. Сейчас его больше всего связник интересует. По полученной информации в районе, который ему поручили контролировать, разгуливает группа диверсантов. Подтвержден выход на связь новой радиостанции противника, с работой ранее неизвестным шифром. Уничтожен лесной объект и военнослужащие СД. Доходят слухи о проявлении интереса к объекту «Абверштелле». Начальство, в лице оберштурмфюрера Шольца, проявляет недовольство, а лично он… На астральном плане, лишь по присланным ему немногим вещам с места преступления, Кляйн попытался провести поиск и атаку, подсадить маркер кому-либо из проявивших себя шпионов, но атака не удалась. Все это наводит на плохое предчувствие о том, что у русских тоже имеются… Н-да! Сомнения! Сомнения! Если трактовать тех же самых русских крестьян — «без бутылки не разберешься!».

Неожиданно упоминание о крестьянах подбросило мысль.

А что, может, действительно сделать ставку на местных крестьян? Не всё ж отряду деревни жечь! Выставить себя защитником, большевиком… Нет, на большевика не клюнут и информацией о чужаках не поделятся. Гешефт отсутствует. Крестьяне не так просты, как на первый взгляд кажутся. Они крайне свободолюбивы, трудно управляемы, хитры и изворотливы. Первейшая жизненная задача крестьянина любой национальности — выжить. Выжить при любом политическом процессе. Власть меняется, a крестьяне остаются. Для них крайне важны родственные и хозяйственные связи. Против этого крестьянин никогда не пойдет — в селе ничего не забывают и не прощают, а работники СД этого не понимают и не хотят понять. Крестьяне инстинктивно и постоянно собирают абсолютно всю жизненную информацию, из которой делают быстрые и безошибочные выводы. Они очень наблюдательны от природы, обладают способностью быстро сопоставлять факты и мгновенно просчитывать ситуацию. На допросах очень артистичны — с честнейшим видом бьют себя в грудь: «Не участвовал, не был, не брал, не видел, не слышал, не знаю, не помню. Такого не может быть». Память крестьянина феноменальна, и в любом случае он располагает информацией, представляющей оперативный интерес. Но… говорить правду начинает только после применения к нему неспортивных методов, известных практическим оперативникам. Нет. Не получится у него ничего. Уж слишком он в районе накуролесил. Думал, сможет здесь малым отрядом управиться, а сюда в полном составе всю команду Бишлера переправлять необходимо. Выходит, нельзя играть с крестьянином в психологические игры, особенно если инициатива исходит с его стороны. Психологически переиграть его невозможно, это не немецкий бюргер, у этого мышление происходит не столько на логическом, сколько на психоэнергетическом уровне. Крестьянина можно обмануть, но провести — никогда. Городскому оперативнику СД этого не понять. Так что своими силами воевать придется.

Вернувшись мыслями непосредственно к растворившемуся на просторах района связнику, подумал о проведении ментальной атаки. Не всем дается данный тип психологического воздействия, но он мог. Мог! Но!.. Ох уж это «но»! Возможность желаемого результата есть лишь в том случае, когда жертва полностью изучена: известны ее привычки, пристрастия, желания, мечты. И вся эта информация должна быть достоверной. А он «видел» русского только в астрале, знал о нем лишь то, что он в состоянии противостоять магу.

Внезапно по всему телу Кляйна прошла волна судороги. Мысль донесла до мозга информацию: «Связник рядом! Он здесь и может быть не один, а со всей группой диверсантов!»

Подхватив автомат, выбежал из землянки.

— Тревога! В ружье! Нападение на отряд! Радисту, связь со штабом! Быстро! Работаем, бездельники!

С большим наслаждением насмотрелся на то, как лагерь в мгновение согнал сонную одурь. Все закрутилось, завертелось, забегало, в потемках гремя, ругаясь на чем свет стоит, причем на русском и немецком языках. Давно такого не было! Их что, врасплох застали? «Партизанский поселок» опустел, будто его метлой подмели. Отделения выдвинулись на обусловленные тревогой позиции.

Замерев неподалеку от крайнего шалаша, уподобившись земляному бугорку, поросшему травой, наблюдал беготню ублюдков, маскировавшихся под партизан. Часто так бывает, что враг ногами чуть ли не по твоей голове пройдет и не заметит, главное замереть и дышать через раз… Темно! Прежде чем войти в расположение партизанской базы, Каретников потянулся, вынув из кармана кусочек сахара, положил под язык. Трюк старый, как сама жизнь, используемый разведчиками-пластунами. Ночное зрение улучшает, а ему сейчас это больше всего необходимо. «Огородами» просунулся в центр поселка, заглянул в освещенную, характерно опустевшую землянку. Штабная, что ли? По низу поставил пару растяжек, а уходя простым поворотом вывернул из цоколя тускло мерцавшую лампочку… Нос к носу столкнулся с «партизаном», почти выпихивавшим перед собой ручьной «дегтярь», выбиравшимся по еловому настилу из полуземлянки, от которой в нос шибануло запахом медикаментов. Кадр снизу лезет, Каретников над срезом земли на колене стоит. Нанес колющий удар ножом, сверху вниз под небольшим углом, рассчитывая попасть между позвонками. Тихий хруст. Судорожный вздох. Выдернув клинок, прямо по убиенному сунулся в проход. Землянка маленькая, развернуться в проходе негде. Как этот кабан там помещался? Из темноты голос услышал.

— Что там? Напали?

— Ага.

Пришла на ум догадка. Спросил:

— Москвич?

— Да.

— Ранен?

— Ногу сломал.

— Хреново! Остальные где?

— В какой-то землянке квартируют.

— Квартируют, значит. Ну-ну! Оружие есть?

— Пистолет.

Втиснулся полностью.

— Цепляйся за плечи, выбираться будем.

— Понял…

Вытащил парня, перелезая через покойника, матерясь и соскальзывая. За ствол между делом подхватил пулемет, елозя прикладом по земле, пер его и раненого.

— Ф-фух! Полежи пока здесь. Позицию сам определишь. Если обнаружат, стреляй во все, что двигаться будет. Ты не к партизанам, ты к фашистам и предателям попал, братишка. Так что держись! Жди меня, авось вытащу.

— Как…

— Потом. Некогда!

Кляйн, выйдя из связной землянки, опешил. Никого! Голову словно ветром обдуло страхом. Не успел с этим ощущением определиться, как получил в затылок удар. Действительность померкла, организм отключился. Он уже не мог видеть, как человек, ударивший его, серой тенью проник в землянку, убил связиста и разбил радиостанцию. Не чувствовал, как его грузное тело взваливают на плечо и тащат в ночь…

Разжился автоматом и тремя гранатами. Ну и то хлеб.

Кто-то из партизан, скорее всего одно из отделений, не встретив реального противника, обратно сунулись в темный лагерь. Татакнул «дегтярь», потом еще, еще. Выстрелы из него не стали неожиданностью, ребятки наверняка сразу на «инвалида» нарвались. Экономно лупит москвич. Молоток! Но ведь кончат его, если не помочь. Либо с боков обойдут, либо гранатами забросают неподвижную цель…

Эти появились, откуда и не ожидал. Спасло то, что с шумом ломились и не из горячки боя выбрались. Саенко, превозмогая боль в ноге, развернул ствол пулемета, направил на ростовые цели, «выросшие» из ночи не далее как в десятке метров, нажал на спусковой крючок.

Та-та-та! Та-та-та!

Толчки приклада в плечо отдавались в ноге. Ущербный он, неполноценный боец. Чуть довернул, не зацикливаясь на упавших первыми, эти теперь точно не встанут, огнем прошелся по предполагаемому месту лежки противников. Черт, темно! А еще пламя из раструба пулемета создавало муть в глазах.

Та-та-та-та!..

Скорее почувствовал, чем заметил, как от ствола березы, за которым он хоронился, отскочила граната. Сразу не взорвалась. Немецкая колотушка потому что. Башку убрать успел.

Б-бух!

Дерево содрогнулось. Садануло знатно. В ушах дикий звон встал, во рту железный привкус крови от прикушенного языка. Сам на себя рассердился, потому как не солдат-первогодок, а еще за то, что калечный. А не фиг хлебальником щелкать… Помотал головой. Про ногу забыл, сунулся на прежнее место, тут же вспомнил. За спиной наступавших архаровцев прогремело два взрыва, вызвавших в конечном итоге дикий крик раненого человека, потом выстрелы из немецкого МП и как завершение сложившейся картины боя вопль на немецком языке, но Саенко его понял.

— Wir wurden verraten! Im Lager Diversant, wir sind umgeben![50]

Кто из нападавших уцелел, снялись с мест, с шумом побежали прочь. Буквально через минуту знакомый голос прорезался:

— Москвич! Ты живой там?

Откликнулся с радостью, не бросил его парень:

— Живой!

— Не стрельни, я иду!

Спаситель подошел не сразу, заметил, как тень наклоняется в том месте, где он первых положил. Боеприпасы крысит, что ли? Так и есть. Пробежавшись, неизвестный плюхнулся рядом на спину, перевел дух, спросил:

— Как ты?

— Норма. Взрывом слегка приложило, но даже не оцарапало.

— Добро! Цепляйся за спину, к твоим пойдем.

— Живы?

— Да.

— А чего ж они…

— Спят как сурки, пушками не разбудишь. Опоили. Вот и будешь будить. Торопиться нужно, не ровен час — ягдкоманда опомнится, тяжко тогда придется.

— Тащи!

А в это самое время были подняты по тревоге комендатура, гарнизон Бобренева, служба СД и рота егерей.

Выход спецгрупп на работу обычно осуществляется только ночью. В закрытой машине егерей подвозят к лесу и всегда в разных местах. Дальше на нужное место они в скрытном режиме пешком добираются, проделывая километров двадцать, а то и больше. Каждая спецгруппа составляла по численности пятнадцать бойцов. Она должна быть незаметной и мобильной. Большее количество людей оставляет в лесу «слоновью тропу», которая если и делалась, то лишь специально, исключительно для обмана противника или на создание ловушки. Вооружение качественное. Одних пулеметов только три штуки, чтобы в случае окружения егеря могли обеспечить круговой обстрел, а при прорыве из кольца концентрированным огнем проломить брешь в боевых порядках противника.

На этот раз оберштурмфюрер Райнхард Шольц не заморачивался такими пустяками, погнал в лес всю роту. На объект «Поселок» совершено нападение, вот и пусть разберутся — кто напал, почему и сколько их там. Пусть эти супермены уничтожат всех бандитов, и можно снова спокойно служить, жалко, если ягдкоманда унтерштурмфюрера Кляйна погибнет, но тут как Бог рассудит. На «лесной тропе» побеждает тот, кто терпеливее и выносливее — не в открытом бою в окопах на фронте воюют.

Проконтролировал выезд лично. В конечном итоге с него спрос будет. Места в машине егеря занимали налегке, имея на руках и за плечами лишь минимум вооружения и боеприпасов. Когда рота разъедется по местам, уйдет в поиск по группам, все встанет на повседневную колею.

Все, командир роты, обер-лейтенант Венцель, дал отмашку. Тронулись…

* * *

По карте вывел разведчиков из леса, довел до места, на все про все потратив семь с половиной часов. Как знал, батюшка адресок, где их примут, дал.

«Значит, смотри, Василий! Ежели очень прижмет, а в лесу усидеть не выйдет, выбирайся к полям колхозным, но в деревни не суйся. Народ там по нынешней поре разный. Иной с душком, на советскую власть обижен, за пазухой камень держит, немцам сдаст, чтоб обиду потешить.

— Так куда тогда? С егерями столкнуться нежелательно. Видел их. Волки в человеческом обличье.

— Карту разверни. Видишь вот здесь кромку леса? Это речка Студенка…

— Ну, вижу.

— На правом берегу село Дубровино, рядом две деревни, Сивцовка и Каменка. Друг от друга они совсем неподалеку находятся. При Советах все три в колхоз „Красный большевик“ входили, а центральная усадьба в Дубровино была.

— Ты к теме ближе, отец Илья.

— Какой ты нетерпеливый, Василий! Так вот, за Каменкой карьер, раньше там камень добывали… В километре от него, ежели на восток направление держать, небольшая дубрава. Совсем крохотная, она по балке тянется. Ну, а к ней хутор Ивана Старостина приткнулся. Пасечника. Он частенько в разъездах бывает, как ранее говаривали, коммерцией занимается. А вот женка его, Анна, та еще дива. Она и в комсомоле состояла, и немцев ненавидит. Сестру старшую они у нее убили… Вот она, ежели что, спрячет тебя. Ты только привет от меня передай. Скажи, молится о ней батюшка, в каждый праздник свечку Николаю Угоднику ставит, чтоб ребенка ей подарил».

Анна их встретила, не сказал бы что ласково. Этакая обуза на ее шею свалилась. Женщина молодая, красивая, но чуть располневшая для ее возраста. Хотя кто знает, сколько ей лет? Разве что батюшка. Выглядела все же соблазнительно. После знакомства некоторое время Михаил бессовестно пялился на ее прелести, выглядывавшие из блузы с коротким рукавом, может быть, чуть больше, чем положено для этого времени. Между тем все остальное пристойно скрыто под косынкой и длинной юбкой, но ведь молодость кожи на приятном лице и сам запах молодости не утаишь. Пригляделся к рисунку ауры. Гнусь в человеке отсутствовала совсем, была застарелая грусть, неудовлетворенность жизнью, но это уже не его дело.

Разместила их всех в сарае на заднем дворе усадьбы. Это правильно, если враг нагрянет, легче будет в балку спуститься… Подивилась, что все кроме Каретникова от усталости разве что с ног не валятся, искоса бросала взгляды именно на него. Спросила, указав на пленного:

— А этого за каким лядом притащили?

— Нужен потому что. — Улыбнулся Михаил. — У тебя, хозяюшка, укромного местечка для поговорить случайно не найдется?

Указала рукой, озвучив ответ:

— Вон мазанка. Мужик мой в ней свежее мясо вывешивает.

— Это нам как раз и подойдет.

За грудки вздернул с пятой точки тоже притомившегося за дорогу Кляйна, толкнул в спину в сторону мазанки. Словно вспомнил, что выпустил из виду необходимый пункт пребывания на чужой территории, окликнул Саенко:

— Москвич, распорядись, чтоб твои орлы охраной озаботились.

Тот кивнул в ответ, поинтересовался:

— Мне с тобой?

— Сам справлюсь.

Упиравшегося немца заволок в беленное известкой помещение с земляным полом, присыпанным соломой. Оглядел его. Увидев торчащий в брусе под самым потолком металлический шкворень, осклабился, подмигнул Кляйну.

— Как по заказу, ничего придумывать не нужно.

На стеллаже узрел добрый кусок веревки, взял его в руки.

— Вот этим и попользуемся.

— Чего вы хотите? — выдавил немец.

— Всему свое время. Узнаешь.

Перекинул конец веревки через крюк шкворня, второй конец привязал к рукам «партизана», при этом слушая ругательства на хорошо знакомом языке противника. Потянул.

Кляйн завис. Его руки вывернулись назад и вверх, а носки ног едва доставали пола.

— Вот теперь порядок. Теперь самое время вопросов и ответов.

Пленник задрыгал ногами.

— Ш-шайзе!

Поднял взгляд на Михаила. Тот дергаться не стал. Понял, что противник послал ему магическую волну. Кляйн смотрел на него так, будто весь внутренний мир Каретникова лежит перед ним как раскрытая книга. Сила взгляда у гада потрясающая. Того и гляди своими разноцветными буркалами под черепную коробку заползет.

Ощущения? Ощущения улетные! Кляйн словно физически дотрагивался до него, при этом требовал подчиниться, развязать веревку, передать пистолет ему в руки. Каретников отвел глаза в сторону оконца, не переставая ощущать давление на себя. Как это делает выбравшийся из реки пес, встряхнул головой.

— Бррр!

Все-таки неслабо работает товарищ. Когда-то дед разъяснял, что таким образом маг изменяет химические процессы в мозгу оппонента, но у Каретникова против такого колдовства прививка. Еще Танцор прочувствовал ее действие на своей шкуре. Сейчас откат пойдет. Держись, Кляйн!

Кляйн вскинулся на подвесе, вскрикнул, выпучив глаза почти навыкат, содрогнулся весь, подергался, завис, потеряв сознание. Каретников хмыкнул. Что и требовалось доказать! Теперь жди, пока очухается. Раз так, сам вышел воздухом подышать. Навстречу ему, кажется, снайпер подтаскивал скакавшего на одной ноге Саенко. Тот поинтересовался:

— Ну, как?

— Сознание потерял.

— Эк ты его!

— Сам напросился.

— Можно поприсутствовать?

— Ради бога! Только не через нос дыши. Обосрался скотина, воняет.

Саенко распорядился:

— Степа. Павлов. Помоги зайти.

— Сейчас, командир.

Отправив упиравшегося было Павлова спать, дождались, когда Кляйн оклемается. Тот, уставившись на Каретникова, спросил:

— Ты мастер магии?

Саенко непонимающе задал вопрос:

— О чем это он?

Михаил отмахнулся, переведя все внимание на немца. Почувствовал страх того на энергетическом плане и именно на его вопрос ответил:

— Ха-ха! Скорее третий помощник подмастерья.

— Слышал, что в России есть такие, но до сего дня даже не рассчитывал на встречу.

— Это ты еще с нашими бабульками-колдуньями не встречался, уж те бы тебя быстро на раз выхолостили. Повезло. Но вернемся к нашим баранам. Вопрос у меня только один: где находится настоящая база Абвера? Не торопись, подумай.

Постанывая, таращась на своего мучителя и не замечая Саенко, немец раздумывал. Долго! Придется взбодрить товарищу мысли. Каретников, приблизившись вплотную, обеими руками ухватив одежду фашиста у ворота, рванул материю на сторону. Раздался треск одежды, пуговицы, отскакивая, брызнули на пол. Ножом на груди проделал неглубокий надрез, отступил, осматривая дело рук своих.

Кляйн, роняя слезы, как-то совсем по-людски прошептал:

— Больно!

— Это не боль. Просто этим тебе понять даю, что время не безразмерно. Жду ответ.

— Убьешь ведь?

Согласился, демонстрируя противнику волчий оскал:

— Убью.

— Ладно, мастер, твоя взяла. О базе Абвера мне ничего не известно. Не такая уж я и величина в системе СД. Но по косвенным признакам о том, что рядом с Бобреневым есть секретный объект рейха, я догадался. Мой начальник, оберштурмфюрер Райнхард Шольц, когда задачи ставил, особое внимание уделял тому, чтоб ягдкоманда ни при каких обстоятельствах не совалась в квадраты 32 и 34. Мою карту ты забрал, я знаю. Вот и глянешь. До войны там пионерский лагерь развернут был, но строения в нем капитальные. Я у местных узнавал… И… еще одно, командир одного из моих отделений, некто Лунев, нарушил приказ. Этот уголовник со стажем сошел с маршрута и решил поживиться. Так вот, отделение исчезло, а меня предупредили, что еще одна такая выходка и…

Замолчал.

— Откуда тогда про это знаешь?

— Один выжил, до отряда добрался. Бывший боец Красной Армии, до войны в леспромхозе работал, на пару с отцом браконьерил, лес знал, как горожанин свой родной город. Рассказывал, что толком в квадрат войти не успели, как доблестные егеря на хвост сели, ну и погнали их… пока не уничтожили. Он в болото ушел, изобразил раскрытое окно полыньи, тем и спасся.

— Понятно.

Каретников снял контроль. Немец говорил правду.

— Ну, что ж! Спасибо за помощь.

Перехватив удобным хватом клинок, ударил Кляйну в сердце. Разноцветные глаза врага застыли, стали тускнеть, их медленно покидала жизнь. Михаил подтянул веревку. Сначала вытер нож об одежду покойника, потом полоснул им по удавке на запястьях немца. Обмякшее тело упало к ногам. Не оборачиваясь, сказал Саенко:

— Москвич, когда проспятся, скажешь своим ребятам, чтоб эту падаль подальше от двора прикопали.

— Скажу. Василий, мне ребят в город послать нужно.

Обернулся.

— Зачем?

— Человека одного найти. Адрес контакта у меня есть.

Кивнул.

— Посылай. Только не снайпера.

— Почему?

— Мутный он какой-то. И еще… Ты теперь, как я понимаю, без связи? Так вот, пусть твои люди мою радистку с радиостанцией сюда доставят.

— Это дело!..

— А еще, посылай ребят на разведку. В квадраты пусть не входят, но вокруг них «понюхают», если получится, поспрашивают. Ведь диверсантов на аэродром как-то доставляют. Вот и у аэродрома пусть потрутся.

Саенко кивнул…

Анна не очень допекала постояльцев, занималась своей повседневной работой по хозяйству. Получалось как-то так. Она сама по себе, они сами. Скоро муж должен вернуться… Не любимый. Посватался перед финской, родители не отказали. Выдали замуж за человека в возрасте, ее не спросив. Комсомолкой была, из товарищей никто не заступился. Потом поняла, ребятки на прикорме у ее Евстигнея находятся. Так и жила, послав куда подальше бывшее свое окружение. Дитё родить никак не получалось. Уж и по бабкам ходила с поклонами да презентами, и к врачу обращалась… Один батюшка Илья поддержал: «Знать время еще не пришло, Анна. Может, и не в тебе дело. Молись, вымаливай у Бога ребеночка, а я со своей стороны тоже Николая Угодника в святые праздники за тебя просить буду».

Когда «товарищи» заявились, решила… нет! Не пустит на порог, пускай как хотят выбираются. Полстраны оставили немцу, а теперь помощи просят. Кусок хлеба могла дать в дорогу, чай не оскудеет, а так… Когда молодой, красивый парень привет от Ильи передал, вот тут призадумалась. Привечать? Зыркнула на парня. В отличие от других пришлых, силен… Те еле ноги волочат, а этот чуть вспотел только. Да и раненого на носилках принесли… А может, батюшка?.. Нет! Не может такого быть. Кивнула.

— Проходите.

Сегодня поутру из тех, кого приютила, лишь трое остались. Красавчик, убогий, это который со сломанной ногой, и Петров — вроде бы тихий, а взгляд цепкий, нехороший. Его инвалид отправил к началу балки, чтоб со стороны деревень присмотрел за дорогой. Оказывается, ущербный и есть командир.

Вынесла свиньям ведро запаренных отрубей, руки вымыла, о фартук вытерла. Прочь эту тряпку, стирать ее пора. Совсем распустила себя. Хотя чего обманывает, с утра платье красивое надела. Молодая еще, двадцать седьмой годок нынче минул. Вон и он!

— Тебя Василем кличут?

— Да.

Взгляд чистый, прямой. Колдовской взгляд! В глаза заглянула и… утонула в сини озер. Ой, мамоньки! Чего делает?

— Идем, поможешь. Все едино без дела шлындраешь.

Молча пошел…

Дом пустой, с самой обычной деревенской обстановкой, но всюду порядок и зажиточность ощущается. Как это их при советской власти не раскулачили? Завела в комнату, сразу и не понять, не то горница, не то кухня. Не так уж и часто Михаилу доводилось по русским деревням прогуливаться. Сначала не придал значения игривому выражению на лице хозяйки, может, настроение такое у молодки. Но потом дошло. Отвернувшись, нагнулась за чем-то, чуть выпятив попку назад. Совсем рядом. У него давно не было женщины. Платье натянулось по упругим бедрам. Эх, такой вид кого хочешь обезоружит! Шагнул к ней, рукой погладил по спине. Даже не шелохнулась, видно ждала от него именно этого. Прижал ладонью, чтоб не разогнулась, если что, отступать поздно, башню сносило напрочь. Если б не обстоятельства, можно было подумать, что в медовую ловушку заманили. Вторая рука между тем, поднырнув под подол, ухватила горстью все, что было у нее между ног. Под влажной в том самом месте материей трусов нащупал теплую податливую плоть с прогалиной под средним пальцем.

— А-ах! — выдохнула Анна.

Терпеть такое он уже был не в состоянии. Подняв ее на ноги, развернул к себе, увидел в глазах похоть. Она тоже хотела его, может, больше чем он сам. Именно она его выбрала. Сама! Подожди, дорогая! Прижал к себе, ощутив полные груди под материей. Поцелуем приник губами к губам. Как сладко! Рука снова потянулась под цветастый подол, и в то же время сам почувствовал, что гульфик на его бриджах уже растегнут и ее рука нежно гладит кожу его дружка, вставшего в рабочее положение. Пальцы руки уже нащупали набухшую бутоном мокрую щель, стали мять и бередить незапретный плод. Прямо в ладонь обильно полилась влага, до обоняния дошел характерный запах женщины. Она текла, волосы там стали мокрюсенькими от ее сока, стекавшего в ладонь. Женское место сразу стало мягче. Влагалище на ощупь расширилось, кажется, в него можно было кулак просунуть.

— Хочу! — прошептала в самое ухо.

Повторять не нужно. Потянул книзу ее трусы, совсем не похожие на деталь из французского комплекта, тем самым избавляя проход от ненужной помехи. Подняла сначала одну ногу, высвобождая ее прочь от тряпки, потом вторую. Все, путь свободен! Кухонный стол рядом, что-то из посуды смел прямо на пол, не разбирая, что упало и раскололось, повалил на спину, мельком полюбовался на поросшую волосом промежность с красно-розовой плотью в обрамлении курчавых волос. Услышал стон:

— А-ах! Не могу больше!

Приподняв ее ноги, согнув их в коленях и раздвинув в стороны, воткнул вставший колом орган куда просила, качнулся вперед, затем назад. А после уже толчками работал как на горячем производстве кузнечного цеха.

— А-а-а! А-а-а! — на одной ноте, будто распевала мантру.

Он поддакивал ей с каждым качком к чреслам:

— Н-на! Н-на!

Руками вцепилась в столешницу, не позволяя, чтоб ее сдвинули с облюбованного насеста. Его руки давно высвободили из выреза платья обе груди с набухшими сосками, мяли и гладили гладкие, совсем не упругие перси. Как платье в порыве страсти не порвал? До сих пор загадка.

Почувствовал, что к низу живота подходит что-то напористое и горячее.

— Скоро кончу! — сообщил ей. — Куда?

Оторвалась от столешницы, руками ухватилась за его бедра, выдохнула:

— В меня!

Словами будто подогнала неотвратимое. Почувствовал, как его химия напором выплескивается ей внутрь, а она, чуть приоткрыв глаза и двигая попкой, прищурившись, смотрит на него.

— Кончил! — проговорил вдруг севшим голосом.

Улыбнулась, лежа на столе, раскрасневшаяся лицом, с прилипшим ко лбу мокрым локоном волос, удовлетворенно произнесла:

— Я знаю, милый.

Лежала с расставленными в стороны ногами, ничуть не смущаясь еще совсем недавно незнакомого парня. Из нее чуть вытекала мутно-белая жидкость. Его сперма. Судя по всему, она мышцами влагалища удерживала ее в себе.

Попросила:

— Подай мои трусы.

Подал. Свернув их плотно, сунула этот кляп себе между ног, смежив их друг с другом. Протянула к нему руку.

— Помоги.

Он поднял ее, не удержался, поцеловал. Снова притянул к себе, стал целовать, лаская грудь. Чуть отодвинулась, прошептала:

— Все! Все! Скоро муж приедет, надо себя еще в порядок привести.

Отпустил ее. Оправила на себе одежду, грудь вернула в вырез платья на положенное место. Потом, как просто друзья, сидели и пили чай из самовара. Попросила рассказать о Москве военного времени. Слушала и все же нет-нет да и бросала влюбленный взгляд на него, в глазах бесенята пляшут… Про себя Каретников решил: «Все! Он скоро уйдет, она останется. Не нужно ему дальнейшего продолжения отношений. Пойдут к объекту, есть вероятность, что там все и останутся…»

* * *

Военные не любят бой в лесу, так же как и уличные бои, — с пушками и бронетехникой тут не развернешься. Войска, не зная местности и людей, с которыми воюют, ведут себя, как слон в посудной лавке.

Специально обученные, тренированные, хорошо вооруженные, набранные из числа следопытов-профессионалов, оперсостава, специалистов тактической и глубинной разведки, профессиональных охотников, спецгруппы егерей садились на партизанские тропы, блокировали передвижение по лесу, и с этого момента лес превращался в большую ловушку. Терпеливые егеря, тренированные на выживаемость в лесу, тщательно замаскированные лохматыми камуфляжами, до поры до времени вели скрытое наблюдение за всем, что происходило в их зоне ответственности. Внимание обращалось на мельчайшие детали: обнаруженные следы, стреляные гильзы, консервные банки, окурки, старые бинты могли рассказать о многом. Зная, как искать и что искать, спецназу Третьего рейха становилось известно, кто, когда, из какого населенного пункта ходил в лес, устанавливалось по следам, что он там делал. Постепенно вырисовывались маршруты партизанских разведывательно-диверсионных групп, хозяйственные маршруты, нащупывались места дислокаций баз и «маяков». Выявлялись подходы к ним, наличие и расположение сторожевых секрет-постов, порядок смены дежурных нарядов на них, маршруты разводящих, периодичность прохождения блуждающих патрулей вокруг базы.

Знание обстановки давало возможность егерям отлавливать выброшенных с самолета диверсантов Красной Армии, существенно вредить партизанам. Настоящий отряд «Искра» был уничтожен именно егерями обер-лейтенанта Венцеля. Перебравшись за периметр партизанских секрет-постов, убрали из бесшумного оружия партизанского командира и штаб, потом, рассыпавшись по «поселку», спецгруппа зачистила остальных.

Группе, возглавляемой оберфенрихом Дитцем, не повезло. Ну, как не повезло? Они-то свое дело выполняли качественно, но толку пока не было.

Группу выбросили в двадцати километрах от города. Сориентировались быстро, даже несмотря на ночь и темноту кромешную. В этих местах раньше уже успели поработать. Их доля в сегодняшней облаве — четыре квадрата. Но начинать следует с партизанской базы. Сигнал о нападении на нее прошел от унтерштурмфюрера Кляйна. Начальник СД района так торопил егерей, что просто затрахал их командира, обер-лейтенанта Венцеля.

Две двойки — ефрейторов Штойбера и Краузе — Дитц сразу послал оседлать два основных направления выхода из квадрата поиска, остальных, пустив следопытов вперед, на рысях погнал к базе.

Ну, во-первых, у того же Штойбера случился конфуз. Засаду на тропе поставили безукоризненно, действовали грамотно, классически. Когда обозначилось на дистанции движение, Хельмут Бэр, пропустив основную вереницу бандитов вперед, сделал рывок для захвата «языка», отсек двух замыкающих. Первого отправил в нокаут, второго придушил. Никто пикнуть не успел, Штойбер из двух бесшумных пистолетов стал «класть» передних.

Взятых «языков» и трупы убитых бегом оттащили в сторону, в кустарник, следов при захвате не должно оставаться никаких. Обычно убитых зарывали и место захоронения маскировали, но сейчас форс-мажор, если что, то потом оприходуют. Пленных допрашивали тут же. Штойбер из прибалтийских немцев, русский язык знал достаточно хорошо. Обоих трясли, пока те не опомнились от стресса. И что оказалось? Оба немца из отряда Кляйна. Из лесу выходило именно немецкое отделение, вот его-то они и уничтожили. Разузнав обстановку в самом лагере, обоих неудачников отправили на встречу с Всевышним. На войне, как на войне, а живых свидетелей егерям не нужно.

Основной группе повезло меньше. Как ни вышколены были, но в темноте напоролись на поставленные Каретниковым растяжки. Не особо практиковалось в Отечественную подобное. Ночь. Темный лагерь. Трупы «партизан». Кто-то в землянку сунулся, кто-то на протоптанных дорожках ногой провод с чекой сорвал, и вдруг…

Бух! Бух! Бух!

То в одном, то в другом месте рвануло. Короче, кошмар! А стрелять сами начали, так не понять толком, кто напал, тут и свои под дружественный огонь в темноте попали.

Так как парами в основном работали, уцелели лишь пятеро. Погиб Дитц. Самое интересное, те, кого искали, выбравшись из леса, на дорогу встали, дальше их след терялся, у егерей служебных собак отродясь не бывало.

* * *

Михаил, отдыхая, не спал. Не мог спать, когда совсем рядом шныряют группы егерей. Лежал с открытыми глазами, раздумывал над сложившейся ситуацией. То, что Петров исчез, говорило о многом. Во-первых, этот скрытый враг, быть может, воспитанник одной из разведшкол Абвера, успел внедриться в подразделение подведомственное военной разведки и поработать в нем. Во-вторых, он знает цели и задачи задания. Но это могли предполагать и так. Не секрет, что противоборствующие силы охотятся за секретными объектами. Только помимо целей снайперу известен и состав группы. Что сама группа скована раненым командиром. Наставник Каретникова, Сириец, всегда особо напирал на то, что на чужой территории нельзя допустить, чтобы в диверсионной группе имелся хотя бы один раненый. Диверсанты не партизаны, и раненый в их рядах означает практически конец выполнения задания. Раненый будет непомерной обузой. Самое неприятное не голод и отсутствие боеприпасов, еду можно достать, оружие отнять у врага, самое неприятное — наличие раненых. Саенко сейчас обуза для них, гирей повис на ногах, он и сам это осознает.

Каретников скосил взгляд на спавшего под боком командира диверсантов, поправил сползшее с него одеяло, вместе с другими теплыми вещами взятое Анной из опустевшего хутора. Хмыкнул с сарказмом, каковой стал подмечать за собой последнее время. Ну да! Это только в голливудских «шедеврах» раненых пристреливают, ножом дорезают или травят. Ага! В реальной жизни их на себе тащат до последней возможности. А теперь помимо Саенко на его шее повисла еще и Анна. Она здорово помогла, это смело можно признать. Именно она, понеся обед Петрову, смогла увидеть его общение с егерями. А с кем? По ее словам, снайпер вполне спокойно разговаривал с военными в немецкой форме, причем на их же языке. Даже описала одежду. На голове кепи цвета «камуфляж», с матерчатым козырьком, судя по описанию, австрийских горных частей. На одном куртка с капюшоном, того же цвета, со шлевками, для поддержания поясного ремня, на втором фирменный анорак, тоже с капюшоном. Брюки заправлены в сапоги. Это и понятно, камрады здесь по лесам промышляют, а не по горам козлами скачут. Деревенской бабе такого отродясь не выдумать, с потолка не описать.

Погладил спящую женщину по голове, притулившуюся к нему с другого боку.

Когда понял, что оставаться в усадьбе для них троих смерти подобно, сматываться нужно, опять Аннушка удивила. Ногой сдвинув половицу в одной из комнат дома, подняла крышку, ведущую в темноту подвала, указала пальцем вниз.

— Нам туда!

— В подвал?

— Там лабиринты коридоров после выработки камня. Каменка рядом. На десятки километров проходы тянутся. Если спуститься, нас вряд ли отыщут. Только лампу с собой взять, бутыль с керосином, теплые вещи, еду и воду.

Вот удивила! Обнял, расцеловал на радостях, снова подметив в глазах женщины бесенка. Да чтоб тебя!

— Я Саенко спущу вниз, а ты всем остальным озаботься.

Вот теперь и лежат втроем на неровном полу из камня. У противоположной стены тлеет фитиль масляной лампы, создавая видимость дежурного освещения. Коптит. И Каретников видит, куда тяга идет. Выбираться нужно, по времени скоро разведчики возвращаться будут, а их в усадьбе егеря поджидают. Чуть пошевелившись, достал электрический фрнарик, последний подарок Кляйна. Это он у него позаимствовал, еще когда в лагере немцу по тыкве зарядил. Включил. Батарейка свежая, лампочка осветила свод подземного тоннеля. Как правило, в таких местах человек ощущает тишину по-особому. Кто глохнет, кого от долгих блуканий, когда он в этой тишине вязнет, шумом накрывает. Но у всех без исключения притупляется внимание и на свет божий фобии выползают. Себя из списков подверженных подобным заморочкам он исключил. Уж через такую срань под землей пройти пришлось, что врагу не пожелаешь. Клаустрофобией не страдает и замкнутых пространств не боится. Н-да! А выбираться все же нужно!

— Совсем не спал?

Вот и Саенко проснулся.

— Нет.

— Что так?

— Думы не дают. Слушай, Игорь, ты вообще-то к кому ребят в город послал и зачем?

— Связник к партизанам не пришел, вот… Ну, как связник! На самом деле это мы ему приданы были… Начальство на пожарный случай явку с паролем дало.

— Уж не к батюшке ли Илье направили?

— К нему. А ты почем знаешь?

— Позывной куратора?

— Гм! Ветер.

— Вот я Ветер и есть. Так что зря посылал. Хотя нет! Радистка нужна.

Саенко некоторое время молчал, отодвинулся только. Потом все же высказался:

— Ветром ты быть не можешь.

— Это почему же? — удивился Каретников.

Иной раз темнота только на пользу идет.

— Потому что Василия Апраксина я знаю лично. Вместе в Белой Церкви в школе красных командиров учились… Ну и кто ты такой… Ветер?

Михаил чертыхнулся про себя. Ну надо же? Сколько народу в Советском Союзе, а его угораздило…

— Понимаешь, Игореша… Иногда так случается… — подбирая слова, словно на вкус их пробуя, объяснял он. — В самом начале войны гибнет советский человек, защитник отечества, ничем не запятнавший своего имени. Для страны он в силу обстоятельст толком-то и сделать ничего не успел. И вот находится другой человек, который многое может сделать, но в силу тех же обстоятельств свое имя… между прочим тоже незамаранное, светить не хочет. Дальше ты понял. Я, Василий Апраксин, веду войну с гитлеровскими захватчиками и буду вести ее до конца. Ясно?

Саенко долго молчал, переваривал сказанное. В конце концов, сказал четко и ясно:

— Ты понимаешь, что после того, что ты рассказал, полного доверия к тебе нет. А после выполнения задания я буду вынужден доложить по команде все, что от тебя услышал.

Н-ну-ну! Праведник хренов! Большевик доморощенный! Знал бы, в кого высокопоставленные коммунисты, в конце концов, превратятся… Ответил спокойно:

— Это твое право. Но задание еще выполнить предстоит. А сейчас выбираться нужно. Аннушка, просыпайся…

Ставку делал на то, что какой дорогой ушли, той и придут. Как такового спецназа ГРУ не было еще и в зародыше, поэтому трудно ожидать от ребят здоровой инициативы. Выдвинулся к балке. Спустившись вниз, привел оружие в рабочее положение.

Низина была зажата рельефом местности. Сам овраг тянулся далеко, постоянно виляя из стороны в сторону, на скатах выделяясь рваными уступами. Вековые дубы своими корнями не давали яру разползстись дальше. Звонкий напев ручья под ногами заставил нагнуться, зачерпнуть ладонью холодную влагу, напиться. Легкий прыжок с камня на камень, с камня на камень. Все! Пора к какому-то «берегу прибиваться». Совсем рядом усадьба, ее нужно минуть и выйти к месту, где бы он сам сел в засаду. Придется заблаговременно рассмотреть кромку дубравы, обочина полевой дороги подходит к ней вплотную. Место самое то! И видимость при этом ограничений не имеет. Егеря издали смогут наблюдать, как кто-то будет по полю шагать, и, между прочим, прямиком к ним в руки. Блеск! Никаких лишних телодвижений. К этому времени ему нужно подобраться вплотную, определить, сколько душ в засаде находится. Сам бы он выставил «тройку», остальных в усадьбе разместил. Хорошо подобранная «тройка» с того места могла бы и роту в полном составе на поле положить.

Чуть поднялся на один из склонов, и накатило. Нет, не боязнь! Чувство опасности выползло на первый план. Дальше по балке спокойно не пройдешь, если нe напорешься на нож, то на мину наскочишь обязательно, их егеря ставят в обязательном порядке, дабы обезопасить тылы. А может быть, пуля из бесшумного оружия вылетит неизвестно откуда, клюнет тело.

Егеря не любят открытого боя, и выследить их нелегко. Люди натренированные, где живут, что едят, когда спят, неизвестно, чутье у них тоже звериное, сами ведь уподобляются хищникам, выслеживая двуногую дичь.

Собрался! Сконцентрировался! Двигаться нужно неторопливо. Скат слева от него. Почему слева? С правого плеча из автомата удобно стрелять по скату вверх, вправо и с разворотом влево. Именно поэтому.

Замер. Минут десять-пятнадцать осматривался. Снова продвинулся… Замер. Й-есть! Стоять! Вернее лежать и тихо сопеть в две дыры. Как углядел? Ф-фух! Жопой почувствовал. Мина прямо перед носом. Боковым зрением рассмотрел несоответствие дерна. Не может здесь кочки быть, когда совсем рядом пологий спуск имеется. Ведь сюрприз чуть ладонью не накрыл… Нет! Трогать не будет. А камрад-то где-то совсем рядом пришипился. Значит, ждут. Жду-ут, красавцы! На «мягкой лапе» подвинулся в сторону, метров тридцать на брюхе полз, то замирая, то высовываясь вперед, вглядываясь в каждую веточку, в каждую травинку. Не шелохнется ли?

Тело затекло. Решил передохнуть, и вот она кромка леса, и поле видно, а он как раз под дерево подполз. Резко на спину повернулся, когда почувствовал у самой головы поток воздуха прошел.

П-пук!

Бесшумка. Пуля у самого уха в землю вошла.

Кто скажет, что он маразматик? Иметь два ножа для Каретникова норма. Еще повезло, что автомат как раз в левой руке был…

Прямо над собой увидел «лешего» с пистолетом в руке. Ни секунды не потерял, сунул правую руку за голову, там хранилась память о бое на химкинской плотине. Метательный нож в чехле ему преподнес капитан, вывозивший полуживого Каретникова с места событий. Сказал: «Сувенир, чтоб не забыл, как выжил!» И вот! Пригодился. Хватанул за тонкую рукоятку, с силой расправил руку в локтевом суставе, выпуская нож на свободу, только на локте приподнялся. Больше ничего и не успел сделать…

Оказалось, больше ничего и не надо. Сам немец, невысоко сидя в ветвях дуба прямо над ним, удивился, что не попал в близкую цель. Может, хотел еще раз… Метательный нож, пролетев без оборотов из-за утяжеленного к острию клинка, под острым углом, как в масло вошел в левый сосок оккупанта. Этого за глаза хватило. Михаил схватился на ноги, подставив руки, поймал неудавшегося Вильгельма Теля.

— О-ох!

Ф-фух! Кажется, не нашумели. Минус один! Борьба с такими, как этот, кадрами, штука непростая. Шанс, что удастся переиграть остальных — пятьдесят на пятьдесят. Как минимум где-то рядом напарник заныкался, если их двое.

Какое-то время вылеживал, используя мертвеца как подложку. Действительно не нашумели, тихо все. Можно только порадоваться, в ладоши похлопать от того, что в это время нет «переговорок». Никто на связь не вызовет, не спросит: «Как дела?»… Перекинул автомат за спину, при этом уменьшив его ремень до того предела, чтоб не болтался при перемещении, но и двигаться не мешал. Воспользоваться им в быстром темпе не выйдет, но как оружие последнего шанса сойдет. Вернул на место нож.

Теперь прибарахлиться! Стараясь делать все как можно тише, стащил с немца лохматый камуфляж, на себя напялил, не побрезговал. Выжить-то хочется! Повел плечами, ощущения вполне… Действительно фирменный прототип «лешего». По лицу убиенного взглядом мазнул. Молодой. Как там… Во! Тип лица нордический. Точно. Что ты в нашей Богом забытой России забыл, дурилка?.. А вот этим воспользуется. И этим тоже.

С пояса немца извлек его финку, сунул руку за его брючной пояс, выпростал край труселей, сделав надрез, вытянул резинку. Теперь… «Люгер» с набалдашником глушителя как родной лег в ладонь. Нормально! С насиженного места попятился раком, извернулся, двинулся в сторону, которую просчитал как вероятное место нахождения второго. Немцы мастера своего дела, но в их действиях шаблон присутствует. Русские часто поступают «без царя в голове», но выдумщики великие… чаще всего, когда подопрет.

Вот и снова скат. Взял поправку. Сначала за кустами в полуприседе продвигался. Со стороны это, наверное, горкой листвы выглядело, хотя вряд ли кто высмотрит. Потом снова на пузе пополз. Кажется, этот сектор наиболее реален… Черт! Где же ты хоронишься, с-сука лесная?.. И мины перед вероятной позицией отсутствуют, вот же кромка поля — как на ладони уже.

Справа, почти у самого уха напористый шепот.

— Курц, ты чего с места снялся? Мальчишка! Фельдфебель клистерную трубку тебе точно в задницу вставит!

Счастье! Какое счастье, что на морде лица у лохматки маска-капюшон. Ведь не заметил этого «призрака». Повернул голову в сторону «товарища по оружию», только сейчас и смог определить камуфляж противника, в котором между травяных нитей едва различимы злющие глаза. Ах, как удачно направлен ствол «люгера». Песня! На пистолетном крючке выбрал спуск, дожал.

П-пфук!

Немец обмяк. Тут все как день ясно, с дыркой между глаз не очень-то покомандуешь. Минус два! А сам-то под одеждой мокрый от пота. Хоть одежду снимай и выжимай. Ох и добавят эти гаврики седых волос в поросль причинного места… Первого, по левую руку, снял. Второй вот он. Битый жизнью, опытный секач. Таких если в засаду ставят, то определяют как центральную фигуру операции. Если есть третий, то он будет «заседать» еще правее.

Изгаляясь, преодолевая дистанцию почти по сантиметрам, продвинулся вправо. Еще на метр! Еще! Передышка.

Осмотреться.

Глядел не только перед собой — боковым зрением фиксировал обстановку справа и слева. Недавний горький опыт подсказывал, что и в ветвях деревьев может ожидать неприятность.

Твою ж дивизию! Периферийным зрением отметил движение на полевой дороге. Пригляделся. Лошадь тащит телегу. Четверо человек при ней. Далеко, не разглядеть толком, и звуков характерных не слышно. Мысли в голове Каретникова побежали вскачь. До сих пор не определена лежка третьего. А может, его нет? Но рассчитывать на простой вариант он себе позволить не может. Тогда что? Этот неизвестный ему боец обязан контролировать «слепые» секторы со своей стороны, чтоб дать полноценно работать «основному». Где? Где он может засесть, черт возьми?

Осторожно приладил на указательный и средний пальцы правой руки резинку от трусов, получив некоторое подобие рогатки, зарядил патрон от МП. Натянул «тетиву» и стрельнул в облюбованные кусты по правую руку. Скорее всего «снаряд», пройдясь по листве, угодил в ствол дерева. Какой-никакой шум наделал… Каретников мельком засек, как шелохнулся травяной покров по курсу выстрела. Немец «взбодрился», привстал, полагая, что за спиной враг, оружие перебросить в сторону звука успел… Это все, что он успел.

Пфук! Пфук! Пфук!

Каретников не пожалел патронов, стреляя по травяной копне.

Может, еще кто-то есть? Глянул на поле. Народ поближе придвинулся. На телеге мужик в летах восседает. Нет, не старик, но за сороковник точно. За ним Надежда усажена, его радистка. Ну и Щепетов с Калюжным соответственно. Их в город посылали. Но диагностика-то присутствия лишних в «спектакле» не завершена. Егеря ребята хитрющие, усидчивые, могут и не торопиться с появлением «на сцене жизни». Вынул еще четыре патрона, стал пулять их по кустам. Тишина! Значит, все верно.

Поднялся, стащил с себя камуфляж. «Люгер» под ремень, автомат в руку. Вышел из балки, привлекая внимание, помахал рукой с автоматом.

— Эгей!

Услыхал возглас.

— Серый, Василь машет! Василь!

Съехав с дороги, подрулили.

— Ждешь?

— В усадьбе немецкие егеря и лучше с ними не встречаться, — сообщил новость.

— Анна!..

— Это Евстигней, хозяин усадьбы. По дороге встретились, — пояснил Калюжный.

— Анна с нами. Что можно взять в руки, бери. Лошадь придется бросить. Распряги, пусть пасется. Будем под землю уходить, там пережидать.

— А дом? Хозяйство? — возмутился крестьянин.

— Не до хозяйства сейчас, самим бы выжить.

— Я немцам ничего плохого не сделал…

Каретников прекрасно осознавал психологию этого пожившего при разной власти мужика. Слабое место любого селянина — страх за свое добро. Он вместе с равнодушной жестокостью обстоятельств делает его сговорчивым, очень сговорчивым. Его разрушает страх перед реальной силой, непреклонной и не приемлющей психологических провокаций. И чем больше энергичного гонора у крестьянина снаружи, тем больше животного и парализующего сознания страха внутри. Этот мужик, может быть, и повоевать против германцев не прочь, но ни в коем случае с превосходящим противником. А в смутное время не прочь и пограбить, пользуясь бесконтрольностью властей. Нет, ни лошадь, ни усадьбу Евстигней не бросит. Плевать ему даже на молодую жену. Будет пресмыкаться, предаст, если без этого не получится отстоять свое, но с ними не пойдет. Только ведь у егерей свои законы. Они несколько отличны от общевойсковых. Ну, это его выбор! Кивнул:

— Езжай!

Распотрошив снаряжение погибших егерей, забрав все, что только могло пригодиться, ушли по балке. Щепетов нес рацию за плечами. При подходе к карьеру Каретников остановил людей.

— Пока здесь побудьте. Проверю.

— Василь, может…

— Нет. Там все спокойно должно быть. Это я, чтоб чисто формальность соблюсти.

До входа в катакомбы оставалось метров двести. Предположил уже, что подвела его лишняя перестраховка, не лес все же. Уже наблюдал темные провалы в неровной стене из каменной породы, уже мысленно готовился вдохнуть слегка затхловатый воздух подземных коридоров, когда… Как бежал, так с разгону и плюхнулся на живот у одного из развалов выбранного под землей, но так и не увезенного скопища строительного материала. В одном из многочисленных пещерных зевов мелькнуло до боли знакомое пятно, по цвету чужеродное карьерному пейзажу. То, что его не заметили, был уверен.

Действуя быстро, двое егерей проскользнули наружу. Умело заняли позиции, залегли в разных местах, распределив секторы обстрела. Появился третий. Как и те, которых нейтрализовал раньше, составляли стандартную «тройку» — автоматчик, то есть следопыт, снайпер и пулеметчик. Старшим в этой команде, скорее всего, выступает пулеметчик. Все трое налегке, без «лохматок», а у пулеметчика еще и ранец, нет, матерчатый рюкзак за спиной. Из него он сноровисто извлек веревочную бухту, приладил к предмету, который, «раскрывшись», оказался металлической кошкой. Поколдовав с непонятным на вид устройством, егерь отошел от стены, как раз в сторону Михаила, развернувшись, нацелил свой инструмент поверх камня и земляного грунта.

П-пуф! Вз-з-з-з!

Негромкий шлепок, и «кошка» улетела за пределы видимости, раскручивая и унося за собой веревку из бухты.

Вот так номер! А Михаил был убежден, что до такого мир еще не додумался.

Стволом вниз забросив за спину MG, егерь потянул веревку, выбирая дистанцию. Смотри-ка, зацепилась за что-то! Подошел к скалистой стенке, натянул веревку и, кажется, без особых усилий полез в гору. Взобравшись, немец на какое-то время растворился за кромкой возвышения, а вскоре сверху обозначился ствол пулемета. Подал сигнал. Лесная тактика спецов в действии. Передвигаются по одному, друг за дружкой. В гору пошли, если случись нападение, прикроют снизу и сверху… А ведь пулеметчик запросто может его заметить. Закрепился на высоте, отметил цель да как жахнет сейчас.

Снайпер пошел на подъем. Сменить позицию не удастся, в движении пулеметчик вычислит его на раз. Да он скоро и так вычислит, сверху-то! Двести метров… Приник к трубке снайперского прицела, посадив голову старшего команды егерей в перекрестье.

Вурх!

FG42 — десантная автоматическая винтовка конченного в балке снайпера — не подвела. Качественно сотворенная умельцами в микроскопическом количестве, исполненная в варианте «бесшумки», свою роль сыграла. Не «люгер», тот бил совсем без звука, но и у винтовки голос не громкий, сразу не разобрались. Второй номер штурмует препятствие, занят. Но автоматчик либо уловил, либо почувствовал. Только ему в его укрытии габариты оружия мешают развернуться или передвинуться влево, а чувство опасности и неправильности отработанной схемы не позволяют сменить позицию. Каретников до конца выжал спуск.

Вурх!

Перевел ствол на «альпиниста». Тот, держа веревку в обеих руках, уже успел ступнями на кромку встать. Еще секунда и его не достать будет.

Вурх!

Пуля, она быстрее. Заметил, точно в позвоночник вошла. Двести метров, оптика цейсовская. Не повезло мужику, с верхотуры сверзся, всем телом на голый камень лег…

Еще сутки провели в катакомбах. Анна подземными тропами увела их далеко от усадьбы и балки. На поверхность выходить решились лишь в ночное время. А потому что, если Москва держала контроль их выхода на связь постоянно, то вот контора подполковника Кашпура позволить такого не могла. Время связи строго регламентировано. Ночью в 2.15, днем 14.15. И то это заключительный этап операции.

Далеко от тоннеля не отходили. Ребята помогли развернуть антенну, и Надежда передала две шифровки:

В Москву: «А-17. Группа понесла потери. Удалось выяснить предположительный район нахождения объекта. Лесной массив Бобреневского района, квадраты 33 и 34, по информации, полученной от противника, строения бывшего пионерского лагеря. База усиленно охраняется. Выдвижение на объект планируется 02.05.42. Прошу совершить налет авиации по указанным координатам в ночь на 2 мая по времени между 4.30-5.30, примерный восход солнца. Ориентиры по информации местных источников: шесть километров на юго-восток от села Троице-Сергиево, излучина реки с очищенным от леса местом близ нее, высокая кирпичная труба кочегарки в лесомассиве. Лён».

Подполковнику Кашпуру: «Ветер, Колывану. Работаю с группой Льна. Партизанский отряд „Искра“ — прикрытие германской ягдкоманды. В результате приложенных усилий отряд свою деятельность прекратил. Подполье в Бобреневе уничтожено СД, предыдущая группа диверсантов уничтожена спецгруппой егерей. Интересующий нас объект предположительно известен, данные по нему переданы Льном непосредственно А-17. К ликвидации объекта планирую приступить 02.05.42».

* * *

Лесная война для всех троих не была привычной. Куда там? Все они городские.

То, что на лесной тропе побеждает тот, кто терпеливее и выносливее, они только догадывались. Еще не наступило то время, когда разведчики приобрели способность длительное время выносить голод, холод, боль, бессонницу и бытовые неудобства, при этом воюя и побеждая противника. Вся Красная Армия училась воевать. Война на территории СССР шла меньше года. Родина выбрала их и сказала слово «надо», и они стали разведчиками, на время отставив в сторону гражданскую профессию.

Получив задачу, группа ушла в поиск. Отмахав десятки километров, приблизились в нужный квадрат, на трофейной карте бывший «черной дырой». Вот тут-то и случились первые непонятки. Секретность немцы в медвежьем углу развели такую, будто бункер фюрера охраняют. Куда ни сунься, кругом «рогатки» и препоны, не лес, а скопище шатающихся групп немцев. Посты на дорогах, километры паутины колючей проволоки, скрытые доты, замаскированные под складки местности, наряды со служебными собаками, передвижные патрули на бронетехнике. В одном месте Мамедов всех спас, вовремя разглядев засаду егерей, и то лишь потому, что именно во время снятия начальством немцев с поста на тропе нос свой хитрый туда сунул. Солдатское счастье случилось еще и потому, что от своих он разведкой в сотне метров впереди шел, что уставшие ребята двигались медленно, что сразу к земле на четыре кости прилег, и еще… егеря очень быстро собрались и, кажется, в одно мгновение в другой стороне растворились. Отдышался после минут страха, ладонью потную макушку головы пригладил, а тут уже и Козырев с Громыкой подходят.

— Ты чего тут? — спросил командир.

Мамедов в ответ улыбнулся, зубами ровными сверкнув.

— Не поверишь, лейтенант! В первый раз в жизни чуть не обосрался.

— С чего это?

— Мы с вами прямо на егерей шли…

Оба товарища вмиг присели, оружием ощетинились.

— Встречу Василя, поклонюсь низко. Если б не его подгон с немецким камуфляжем, заметили бы меня. Э! Вы чего? Ушли они. Только, товарищ командир, выходить из квадрата нужно. Спалимся.

— Лён задачу ставил именно эти два квадрата обследовать.

— Давай к дороге выйдем и за пределом квадрата «языка» возьмем? Или пост почистим?

— Посмотрим.

Козырев для этой мысли давно и сам созрел, только себя уговаривал, что смогут пройти в глубину квадрата, просочиться и прояснить обстановку. Ну, раз даже подчиненный так считает, значит, на самом деле пора сменить тактику. Пока не поздно, нужно повернуть оглобли и, может, действительно начать с «языка» на периферии.

Сверившись с картой, проложили новый маршрут. Мамедов согласно своим обязанностям в группе направился вперед…

Когда к посту вышли, стемнело. Дорогу камрады охраняли полевую, по которой, судя по их поведению, транспортные средства проезжали редко. Охрана давненько пороха на таком объекте не нюхала, а потому лениво себя вела, неспешно прохаживаясь взад-вперед от шлагбаума к доту, ну и дальше, метров на пятьдесят вдоль «колючки». Пока наблюдали, приметили, как из укрепленной пулеметной точки иногда выходил унтер, беззаботно окидывал взглядом подчиненных и, если не отдавал какой-либо приказ, то снова молчком скрывался внутри дота. Один раз выходила на перекур смена. За время наблюдения определили места, где караульные не могли видеть друг друга. Пора действовать.

— Громыко, — распорядился лейтенант, — перекрываешь выход из дота. Стрелять только в крайнем случае.

— Слушаюсь!

— Алик, твой правый, мой левый. В ножи берем на крайних точках.

— Понял, командир.

— Двинули.

К часовому подобраться — это целое искусство, но только не в этом случае. Нужно было выйти в место броска, а уж немец сам подойдет. Главное потом не сплоховать, не накосячить.

Сержант дождался, когда караульный встанет на «точку» и повернется к нему спиной. Оставив автомат в траве, приподнялся на руках, подобрав под себя правую ногу. Хотел ножом поработать, но передумал. Оттолкнувшись, метнулся к немцу, прихватив того за ремень автомата, воспользовался им как удавкой. Подергавшись, почти не сопротивляясь, немец затих. Отвалив на сторону труп, Мамедов отдышался, отметив в мыслях телесную конституцию убитого. Хлипкий дрищ попался, молодой, потому так быстро сдался. Что там у Козырева?

Козырев со своим подопечным тоже управился быстро, он без заморочек зарезал караульного ножом. Тело оттащил за кусты, там его и свалил. Теперь настала очередь унтера и остальной части смены. Проще всего забросить в приоткрытую дверь лимонку и добить выживших, но так ведь нашумишь. А дальше что?

Все размышления упредил наряд, вышедший сменить товарищей, отстоявших свое время. Все трое у самого входа «телились», ну и встретились, что называется, нос к носу.

— Бей!

Самое интересное, приказ выкрикнул Громыко. Старый перец не стал дожидаться, пока командир сориентируется, боковым ударом приклада «дегтяря» приложил ближайшего к нему немца по калгану, проложив себе дорогу вперед. Выпустив из рук пулемет, с короткого замаха пырнул клинком его напарника в грудь два раза, проделав это с неожиданной для его возраста быстротой. Пока Мамедов наблюдал на лице фашиста выпученные глаза и открытый рот с застрявшим в нем криком, пулеметчик, оттолкнув фрица с дороги, метнул нож в глубь освещенного лампочками дота. Внутри бункера что-то грохнулось, повалилось и… стихло.

— Все! — выдохнул Громыко.

Козырев просунулся внутрь. Алик удивленно подвел итог произошедшего:

— Ну, т-ты даешь, Кузьмич!

Появившийся лейтенант спустил всех с небес.

— Громыко, твою ма-ать! Ты же их всех!.. Ты же не дал «языка» взять! И что?.. На хрена мы этот дот пасли! А?

Сержант уже отдышался, поэтому спокойно ответил начальству:

— Что делать было, лейтенант?.. У унтера в руках уже пистолет был. Если б за ним живым полезли, он хоть кого, а достал.

— И что делать?

— Переоденемся в их форму, командир, заступим на смену, а там глядишь, какая-то рыбка в сеть и влезет. Вот ее и оприходуем.

Мамедов вновь подал голос:

— Н-ну, ты даешь, Кузьмич! А что, я «за»!

— Тьфу! — выразился и Козырев. — Мамедов, ну-ка пробегись по округе, обстановку разузнай.

— Есть!

— Громыко, переодеваемся, заступаем на пост…

Основное время спецгруппа проводила в засадах и поисковых мероприятиях. Лучшая группа в роте. Командовал ею лейтенант Хаген, армейский разведчик, но заместителем его был оперативник, знающий людей и обстановку на месте, унтер-офицер Лемке. В составе группы находился еще и фельдфебель Вальтер Краус, но он не командир, не заместитель, он человек особенный, в своем роде — аномальный. Поисковик. Единственный такой. Гм! Сразу и не объяснить, что в нем особенного. Им всем ставилась задача, в рамках которой они могли принимать решения самостоятельно по ходу событий. Радиообмен запрещен. Рация работала только на прием, и то в определенное время.

— Герр лейтенант, — радист Клабке, подняв голову от настроек аппаратуры, позвал офицера, — в эфире болтовня. На волне полевиков СД сплошная ругань. Армейцы оправдываются перед начальством за потери на каком-то посту. Русские растреляли автобус и сопровождение на лесной дороге в тридцать пятом квадрате. Организовывается прочесывание территории.

— Идиоты! Кого они в ночном лесу отловить пытаются? Уже б утра дождались. Не удивлюсь, если какая-то задница с большим погоном солдат под наши пулеметы выгонит.

— У нас время возможного выхода на связь подходит. Связываться с командиром роты будем?

— Нет. Сворачивайся. Лемке!

— Слушаю, командир.

— Снимай парней из засад, будем выходить к тридцать пятому квадрату. Пусть Краус побыстрей подойдет. Жду!

Егерям не было нужды плестись за спинами маршевого батальона, раскинувшего невод в ночном лесу.

Армейцы, проводя прочесывание, для профилактики стреляют на каждый подозрительный шорох, по густому кустарнику, по затененным местам, по лощинкам и овражкам, по всем тактически опасным для них местам даже без видимой цели. И этот прием себя оправдывает. А еще они движутся двумя цепями, не ближе пятидесяти метров одна от другой, но и не отдаляясь, в пределах прямой видимости. Если, конечно, полная луна, освещающая кроны деревьев и кустарник, может эту видимость предоставить хоть какой мерой. Тени пляшут то справа, то слева, то за спиной, нервируют и отвлекают. А стрельба что? Малый военный нюанс и сжигание патронов. Стрельбой не столько гарантируется качество прочесывания, сколько предотвращается опасность внезапного нападения сзади и сбоку. Тяжело окопникам, продвигаться приходится не только вдоль открытых мест и оврагов, но и поперёк. И когда одна цепь или группа преодолевает такое препятствие, другая — страхует на случаи внезапного нападения.

Группа вклинилась в развернутые порядки солдат. В этой бестолковой толкотне Краус разыскал для лейтенанта командира пехотинцев. О том, что цепи встанут на перекур ровно на пятнадцать минут и прекратят на это же время палить в белый свет, как в подброшенный пфенниг, быстро договорились. На лицах солдат удивление. Те, кто ближе всех находился к месту, через которое неощутимой, не слышной строчкой промелькнули, казалось, что бестелесные тени егерей, стали в ступор, забыв подкурить сигарету.

Р-раз! И перед солдатской цепью ночь, лес и тишина, нарушенная командой:

— Achtung! Bataillon! Weiter durchkämmen! Die vordere Kette… Marsh! Zweit… Mach dich bereit für die Bewegung![51]

И уже в следующий миг тишины не стало…

* * *

Сверившись с картой, определил, что они в 36-м квадрате. Вернее на его окраине. Оно и хорошо, по лесному массиву им нужно стороной обойти 32-й и 34-й квадраты карты, и хочешь не хочешь, предстоит переться через болото. Иначе не успеть. Обозначенная гать, скорее всего, нанесена путем получения информации у кого-то из местных. По компасу взял направление. В лесу необычайная тишина, словно и войны нет. Только Калюжный, шедший за ним след в след, шаркая, нарушает гармонию. Учить его безполезно. Проверено, необучаем. Нет, так-то он мужик нормальный. Сильный, выносливый. Вон, немецкий MG.42, пулемет новый даже для большинства боевых частей вермахта, затрофеенный у егерей, взятый Тимофеем на ремень, кажется, этому громиле не доставляет особых неудобств. А ведь эта кочерыга тринадцать кило без снаряженных лент весит. Когда эта машинка к нему в руки попала, никак наиграться не мог. Понравился «Косторез», потому и «дегтярь» своему командиру с облегчением отдал. Оглянувшись, Каретников улыбнулся напарнику. Н-да! Встреть такого ночью в темной подворотне, от одного вида уписаешься. Мать-природа постаралась, придав… Запнулся в мыслях.

Острое чувство опасности заставило остановиться и замереть, жестом подать команду на переход в состояние ветоши. Снова пальцовка. Оба считай одновременно присели, земерли неподвижно, хотя сержант все еще не понял, почему командир кипешует. Что не так?

А то! По правую руку птичий гомон смолк. Удачно, что Каретников не по тропе вел.

На удалении сотни метров, в том же направлении, в котором они шли, со всеми предосторожностями двигались люди.

— Замри. Не двигайся, — скомандовал сержанту, на «мягкой лапе» подобрался ближе.

Ясно, почему сразу не почувствовал. К тропе со стороны примкнула «левая» тропинка, и эти лесные дятлы только что с нее и срулили. Передовой дозор, по нынешним временам прозываемый по-простому — отрядные разведчики или следопыты.

Прошли. Ничего, он подождет. Хоть и торопятся, только по дурости подставляться не следует. Ну вот! И ждать не пришлось. Основная группа выходит. Судя по тому, как передвигаются, идут профессионалы. А ведь мог и не заметить, если б не чуйка, преподнесшая некую враждебную настороженность, исходившую со стороны, с которой лесные пичуги примолкли.

Твою дивизию! До обостренного слуха на грани возможного долетел звук со стороны спины. Железо звякнуло. Определил на слух, напарник пулемет на сошки поставил. Дурошлеп городской! А эти, словно тени, скользят, а ведь день-деньской.

Каретников сам проскользнул к большой осине, чуть ли не всем телом влип, прижался к шероховатому стволу. В трофейной «лохматке» со стороны он смотрелся кустом, проросшим у основания дерева. Глазом приложился к оптике прицела, повел стволом. Так и есть, старые знакомые. Здрасте! Мы вас не ждали. Хотя нет, встреча предполагалась.

Группа егерей в камуфляже, скрадывающем силуэты, не дающем разглядеть человека в поросли леса, мелькала в лесных «окнах». Визуально их выдает лишь мельтешение при смене пейзажа в промежутках между деревьями и, если приглядеться, ничем не прикрытое оружейное воронение. Ну и что?.. Тоже нацелились пересечь болото?

Дождался, когда по приблизительному счету последний из поисковиков отойдет на приемлемое расстояние, вернулся, просемафорил: «Подъем!» Без особого недовольства… Зачем? Бесполезняк нервы сжигать. Прошипел напарнику в ухо:

— Если ты, с-сука городская, еще раз железкой звякнешь, я ее по самый приклад в твою задницу затолкаю. Егеря прошли. Понял?

— Да.

— Идем за ними. Метрах в пяти за мной держишься.

Кивнул, соглашаясь. На лице полнейшее спокойствие, в глазах минимум интелекта. Э-хе-хе! Богатырь сержант, человек боя, большая часть развития личности в силу ушла. Но как тупому исполнителю приказов и наставлений цены ему нет. Поставь на «точку» — и будет долбить захватчиков, пока не поседеет.

Когда услышал равномерный, почти не воспринимаемый на слух тихий плеск воды, понял, немцы на гать стали. По всем понятиям, следовало подальше отпустить егерей и пристроиться к ним в кильватер, но разве с Тимохой…

Штабс-фельдфебель Рар вел свою группу знакомым маршрутом, давно освоенным и уже порядком приевшимся всем его парням. На исходный рубеж их как всегда забросили в кузове машины, плотно затянутом брезентом. Такой же грузовик, из неизвестной другим точки, заберет отработавшую свою смену в этом и соседнем квадратах леса группу унтер-офицера Брауна. С тех пор, как их перебросили с Крита и распихали по подразделениям, кажется, вечность прошла. Привыкли, втянулись в работу, не соответствующую их главному профилю. Крит был последней крупной воздушно-десантной операцией германской армии. Да-а! Хлебнули они лиха в этой Богом забытой России, где нет дорог, а существуют одни направления, где проживают настоящие варвары, а не цивилизованные люди. В июне сорок первого парашютисты помогали диверсантам полка «Бранденбург» при захвате мостов через Двину. В основном, однако, использовались командованием как элитная пехота во время обычных войсковых операций. Искалеченная в боях 7-я авиационная дивизия была переформирована. В сентябре прошлого года 2-й батальон авиапосадочого штурмового полка дивизии II/LLStR передали егерям, так они с Брауном оказались в роте обер-лейтенанта Венцеля. Их группы разбавили егерями, но костяк все же составляли парашютисты. Кстати, из всей роты только в их двух подразделениях камрады не сменили некоторые элементы формы десантника. Под «лохматкой» поверх боевой формы его парни надевали непромокаемый брезентовый комбинезон, длиной доходивший до бедер. Он, конечно, призван обеспечивать дополнительную защиту от влаги при прыжках, а также больше подходил для того, чтобы надевать на него подвесную систему, но должно же быть в душе что-то святое в воспоминании о прежнем боевом пути. Ну и удобно!

Да-а! С тех пор, как рота прибыла в гарнизон Бобренева, два закадычных друга, почитай, и не виделись, постоянно разминаясь во времени, контролируя одну и ту же зону ответственности. Рар, отвлекшись от мыслей, вернулся в рутину действительности. Как правило, команды егерей передвигаются ночью, а день — это время короткого отдыха от ночных бдений. Но только не сейчас! Такого ажиотажа давненько не было. По «их» лесу пачками бродят большевицкие диверсанты. И не просто бродят, а ведут боевые действия, и уже есть потери в роте. Потери немалые. Четыре группы ощипаны умело и нагло. Так лиса, забравшись в курятник, щиплет кур. Только егеря не беззащитные существа в курятнике, им есть чем защищаться и нападать. Они это умеют. Вот и идут по выбраному Раром маршруту средь бела дня. Видите нас, schmutzige russische Schweine? Нападайте! От последней мысли рука непроизвольно погладила ствольную коробку девятимиллиметрового MP-40 SMG. Брошенный за спину взгляд заставил в сторону отодвинуть бредовую мысль. Н-да! Его бойцы не оставляют за собой следов. Никаких сломанных веток, никакой «слоновьей» тропы.

Наклонившись, Рар на ходу сорвал стебель у ног, сунул в рот, пожевал, испытав на зубах вкус травяной горечи. От предчувствия чего-то пропущенного мимо внимания, чего-то такого, что может быть полезным в работе, захотелось курить, но нельзя. В ходе отработки задачи, это табу для любого. Запрещено под страхом штрафной роты. На горьком опыте проверено, днем в болотисто-лесистой местности запах табачного дыма за километр учуять можно.

Не сходя с тропы, растянувшись по ней, стали у начала гати, отмеченной поваленным стволом сосны, с макушкой утонувшей в болоте. Не знаешь про гать, в жизни не догадаешься, что через болото ведет дорога, по которой при надобности и телега с лошадью проедет. Она под слоем болотного ила проложена, приходится при движении перед собой слегой щупать. На три минуты задержались, не больше. Прежде чем лезть в болото, следопыты в боевых «тройках» осмотрелись, так сказать, принюхались перед преодолением препятствия. Рар по долгу службы извлек из кармана, самостоятельно нашитого на сухарную сумку, бинокль, поднес к глазам, через окуляры окидывая болото и его берег по правую и левую руку. Ziess 6×30 давал неплохую возможность оглядеть округу. В густом лесу он особо не нужен, а именно в этом месте маршрута без него штабс-фельдфебель в болото днем соваться не любил.

Так, ну что? Можно выдвигаться. Последний штрих. Кивком отправил назад ефрейтора Корна с двумя его напарниками. Пускай до поворота пробегутся по пройденному ими маршруту, проверят, не сел ли кто на хвост. Потом нагонят.

Жестом отдал приказ. Выдвинуться!..

Чап-чап! Хлюп! Чап-чап!

Основной состав группы «за своими плечами потащил» Гериманн.

Чап-чап! Хлюп-хлюп!

Время к вечеру. С короткими остановками, прислушиваясь к звукам на болоте, егеря добрались к островку твердой земли, каким-то чудом так и не поглощенному жидкой бездной. Здесь можно отдохнуть, дождаться ночи, а потом действовать в привычной обстановке…

Задрали уже егеря! Ни пройти, ни проехать. Михаил наблюдал за обстановкой. От основной группы отделились три человека и по своим же следам ушли назад. Значит, антипартизанская тактика обкатывалась егерями гораздо раньше, чем немцы вступили в войну с СССР, командир действует по шаблону. Сейчас доведет команду до острова, делившего переправу на два почти равных отрезка, на нем до ночи заныкается, разведку дождется, а потом проделает оставшуюся часть пути и со своими орлами оседлает все тропы близ гати. Каретников и сам бы так поступил на месте егеря, но он такую тактику изучал на спецкурсе, а этот практик. Да! Болото идет по дуге, из-за реки, пустившей один из рукавов в заболоченную пойму у его края, даже жарким летом не пересыхает. Эта пойма находится на кромке 36-го квадрата и некоторым образом не дает в лесу особо разгуляться. Троп раз-два и обчелся, возьмись их опекать и тушить свет можно. У егерей времени вагон и маленькая тележка, а Каретникова с напарником оно поджимает. Ну и что делать? Обойти болото кругом? Так ведь не застрахованы от того, что нарвутся на подобную команду в другом месте и уже могут ее не заметить. Квадрат контролируемой зоны пятнадцать на пятнадцать километров, а значит, теоретически другая ягдкоманда может находиться от этой на расстоянии двадцати пяти — тридцати километров. Повезет, так и больше. Место здесь особенное, это как перекресток дорог. Если все по уму сделать, то легче будет назад возвращаться, безопаснее.

Мысли в голове крутились, как мельничные жернова. От конкретного решения многое зависит.

Приняв решение, жестом привлек внимание напарника, уводя Тимофея подальше от гати. Поставил задачу:

— Маскируешься и ждешь здесь. Твоя помощь пока не требуется. Свистну, тихо подойдешь.

— Есть.

— Да! За винтовкой моей пригляди. Захватишь ее.

— Ясно.

Умостился в облюбованном месте, ожидая появления немцев. Ожидание не напрягало, принятое решение сняло с души тяжелый булыжник сомнений. Голова светлая и… пустая, тело расслаблено, дыхание ровное. Состояние? Состояние листка на дереве в густом лесу. Он никто и ничто. Он земля. Он трава. Он кочка в этой траве. А еще добытый камуфляж вписал тело в окружающую среду, в пейзаж у болота.

Невидимки ждать долго не заставили, по-видимому, торопились не отстать от основного отряда. Если бы не чуйка и опыт, вполне мог проколоться. К его лежке немцы вышли не по тропе, а из-за спины, проскользнули, мелькнув в пяти метрах от его тушки.

Следопыт. Снайпер. Тройку замыкал пулеметчик. Без всякой опаски сразу на гать встали. Ребята ушлые, умело двигаются. Прежде чем ногу в грязь поставить, почти синхронно замедляют шаг. Но… болото.

Чап! Чап!.. Чап! Чап!

Поднялся, глядя им в спины. Встал на колено. В вытянутых перед собой руках по пистолету с глушаком. В спину и выстрелил… стандартными «двойками», как Сириец натаскивал. Сначала замыкающему.

Пфук! Пфук!

Пулеметчик начинает заваливаться в болотную жижу. Перевел стволы на следующую цель.

Мощное тело валится в болото, по сторонам разбрызгивая грязь. По головному, уже почувствовавшему опасность и место, откуда она исходит, но не успевающему что-либо предпринять.

Пфук! Пфук!

На гати пусто, словно и не было никого. Свистнул напарника. Вот уж увалень городской!

Тимоха «прискакал» быстро, но громко. Телеграфным столбом встал у кромки болота, заполошно выискивая взглядом начальство.

— Чего стоим? Изображаешь коня педального на детской площадке? — негромко окликнул сержанта. — Ставь пулемет к дереву, двигай на гать, столкни с нее покойника. Видишь, спина из-под воды маячит?

Калюжный с опаской поглядел на болото. С берега оно казалось огромным зеленым лугом, утыканным остатками почерневших от времени и непогоды березовых стволов. Там, где только что проходили егеря, зияла освобожденная от травы и ряски мутная полоса. От перепада температуры при гниении в болотных недрах минеральных скоплений и выделении газов в свободную среду в преддверии вечерних сумерков с поверхности поднималась пока еще еле заметная дымка, готовая потом перекинуться в туман.

Блин! Хоть берись и сам все делай!

— Боец! Не туда смотришь. Опусти глаза, вот гать. Немцы ряску потревожили, так что настил не пропустишь, иди смело. Притопишь и вылезай. Нам тут до вечера точно поскучать придется.

Обычно место для засады выбирается с условием, чтоб противник не мог быстро рассредоточиться по складкам местности и развернуть боевой порядок. Но в болоте на тропе это не катит. Болото не даст сойти со стежки. Нужно лишь ювелирно сработать и все. Все! Погода как на заказ. Полная луна лампочкой Ильича светит. И командир охотников — красава, для поисков пропавших ночи дождался. Егеря шли строчкой, самый первый тыкал палкой перед собой, напоминая поводыря у слепцов.

Черт! Холодно лежать у большой лохани с грязью. Его выстрел первый. Им он обязан снять связиста. Потом, если получится — командира. Ну, а дальше все в руках Бога и Тимохи с его «Косторезом». Туман почти развеялся, и очертания людей, выплывающих из него, быстро обретают формы. Вот и звук стал до ушей доставать.

Чап-чап! Хлюп…

Пять, шесть, семь… В ту сторону шли медленней. И двигаются по-иному, кроме первого, остальные к воде пригибаются низко, понимают, что сейчас они на самом опасном участке гати оказались… Одиннадцать, двенадцать. Все! Луна, зараза, решила тучкой прикрыться.

— Готовность!

Калюжный на уровне груди за ствол дерева ремнем закрепил пулемет, сотворив тем самым своеобразную станину. Пулемет как в тисках, значит, разброс пуль при стрельбе минимален. Видно, парень на нервах весь. Ничего, скоро в норму войдет.

Каретников выцелил связиста, егеря, по очертаниям с коробом радиостанции за спиной. Плавно потянул спусковой крючок…

* * *

— Войдите! — откликнулся на стук в дверь, отрываясь от анализа недавно поступивших документов.

Последние трое суток провел безумно, спал урывками, при поступлении любого сигнала о сшибке с партизанами или информации о появлении диверсантов мчался в указанный квадрат района, таща за собой либо маршевую роту, либо дежурное подразделение коменданской роты. Помощникам тоже не давал расслабиться. Если те не заняты допросами, командировал по основным населенным пунктам. Своего представителя на время операции отправил на базу Абвера. Кто мог точно указать, как поступят русские и на какой новый объект нацелятся, если поймут, что место, в которое они так страстно мечтают попасть, недоступно. После доклада «на верх» о текущем положении дел, от руководителей, сидевших в высоких кабинетах, бумерангом вернулось требование покончить с партизанами и подпольем района до наступления лета, с диверсионной группой — в течение семи дней. Покончить и доложить.

Охота на русских продолжается уже четыре дня. Привлеченные к операции силы не раз прочесывали местность и всякого, кого встречали в лесу, будь он с оружием или без такового, обычно убивали без следствия и суда. Но с диверсантами встречались пока только егеря и понесли от этой встречи потери.

Роттенфюрер Леманн, войдя в кабинет, вытянувшись в струнку, доложил:

— Герр оберштурмфюрер, задержанный доставлен. Прикажете завести?

— Да. И… Леманн, оставьте нас одних. Пусть выводящий идет в караулку. Он больше не потребуется.

— Яволь!

С приведенным к нему, одетым в цивильное, мужчиной он уже успел провести беседу и составить о нем свое мнение. На вид крепкого, светловолосого, с правильными чертами чистого лица, цепким взглядом, немногословного молодого парня, переодев в форму, хоть сейчас можно было бы определить в кандидаты на рекламу войск СС. Тот, встав по стойке смирно, вскинул руку в партийном приветствии.

— Хайль Гитлер!

При всем при том голубые глаза вошедшего не выражали никаких устремлений, были спокойные и какие-то пустые. Так смотрит бездна на слишком впечатлительного человека. Шольц впечатлительным не был, к тому же понимал, что некоторым образом его «гость» в силу одной из своих профессий, как простуду, подцепил этот взгляд. Что тут скажешь? Снайпер! Ответил, вскинув руку крюком, ладонью к потолку:

— Хайль! Присаживайтесь, унтерштурмфюрер. — Жестом указал на стул у приставного стола. — Рад сообщить, что информация по вашей личности полностью подтвердилась. В скорости опознания большую роль сыграла ведомственная принадлежность. Если б вы служили в Абвере, проверка могла затянуться на более длительное время.

— Я рад.

— Мне рекомендовали привлечь вас к операции по поимке или уничтожении ваших бывших коллег. Как… поможете?

— Естественно. Мне и самому интересно это…

— Да-да! Краткую выписку характеристики из вашего личного дела я прочитал. Как там?.. «Склонен доводить до полного завершения порученное дело». Хорошее качество для разведчика и офицера СС. Ну, теперь, когда вы в деле, хотел четче прояснить для себя некоторые нюансы, связанные с диверсионной группой русских.

— Спрашивайте, оберштурмфюрер.

— То, как группа приземлилась и попала к Кляйну, я знаю. Раскажите о самой группе. Чего можно в дальнейшем ожидать.

— Ну, цель ясна — база Абвера…

Шольц кивнул.

— …что касается группы… В Советском Союзе я легализовался за три года до войны. Потом курсы снайперов, война, проверка… Предложение войти в группу военной разведки. Работу в Крыму опущу. Командировка сюда… Да. Радиста диверсионной группы удалось легко убрать при десантировании. Всего лишь помог товарищу с парашютом. Совсем незаметный узелок и клапана ранца не сработали…

Снова кивок Шольца и улыбка на его лице.

— Командир, старший лейтенант Саенко сам себя вывел из строя. При приземлении сломал ногу.

— Это я знаю. Меня интересует тот, кто вытащил вас из цепких рук покойного Кляйна. Кстати, он точно погиб?

— Да. Его Василий распотрошил на информацию, как говорят русские: «До самой жопы». Об этом молодом бандите мне тоже мало что известно…

— Ну вот!..

— Молодой парень. По возрасту младше меня будет… Предполагаю, что он остался от прежней заброски. Многое умеет, обладая при всем харизмой командира. Такой, что с ним Саенко приходится считаться.

— Да? Сомнительно, относительно его принадлежности. Ту группу, по докладу, егеря полностью уничтожили.

— Значит, не полностью. Кстати, как и подполье Бобренева. Саенко послал связников в город, с целью связаться с резидентом. Запасной канал связи он имеет.

— Что известно о резиденте?

— Только псевдоним. Ветер. Это все.

— Негусто… Поступим так… — окинул собеседника взглядом. — Две группы егерей понесли невосполнимые потери… Я распоряжусь, оденем вас в форму лейтенанта вермахта, придадим из числа выживших вояк обер-лейтенанта Венцеля, двух егерей и направим на базу Абвера. Роль командира «тройки» и снайпера в ней вам подойдет. Будете находиться, так сказать, на острие переднего края. Согласны? Или вы предполагаете, что у ваших русских друзей изменятся планы?

— Согласен с назначением. Планы не поменяются. Приказ они будут выполнять до конца. До своего конца. Надеюсь.

— Вот и хорошо. Тогда вас не задерживаю. Леманн!..

Выходя, у самой двери обернулся, озвучил то, что хотел сообщить раньше, но под напором временного начальника, так и не сказал:

— Герр оберштурмфюрер!

— Еще что-то?

— Хотел добавить. Из состава группы Саенко к объекту направлены три разведчика. Старший, лейтенант Козырев, он заместитель Саенко.

— Я вас услышал.

* * *

До острова добрались с грехом пополам. Каретников, глянув на напарника, понял, нужна передышка. Умаялся бедолага. Какая там война? Оно, конечно, за товарища Сталина Тимоха любому глотку порвет, но… шорохи, всякие ночные звуки достали городского. А еще у сержанта на лице ощущения самые прозаические всплыли — голод и усталость. Желания звериные проявились. Набить желудок чем-либо горячим да побыстрее заснуть. Понять его можно. Несмотря на силу и выносливость, опыт посещения таких мест в такое время отсутствует. Усмехнулся. У Калюжного голова сейчас, как баскетбольный мяч, от комарья и прочей гадости, а ноги — как бревна… А руки — как ноги. Хорошо то, что мистику большевики им из сознания напрочь вытравили. Вон, пулемет свой, можно сказать, поилец и кормилец, почти в полной темноте, как дубину, у ног бросил. Поежился. В густых зарослях видимость совсем плохая, а за деревьями и вовсе царит непроглядная тьма. Каким бы усталым ни был, а все равно создается ощущение, что за тобой наблюдают, но ты их не видишь. Поэтому… по-любому гать переходить придется ближе к утру. Время волка и для егерей не самое приятное.

— Тимоха…

— А!

— Ты первым спишь. Укладывайся. Через два часа разбужу и сам часок кемарну.

— Может, я? — расхорохорился.

— Делай, как сказано.

Несмотря на холод и голод, сырую одежду, Калюжный уснул быстро. Усталость свое взяла. Михаил, умостившись, караулил сон подчиненного. Натура человеческая во всей красе проявлялась, от далеких предков атавизм не исчез. Вокруг лес, ночь и тишина, начинаешь периодически замирать и прислушиваться. Лоскуты тумана на болотной поверхности добавляли мистичности, которую отгонял из воображения посапывающий под боком напарник. Ни о чем серьезном Каретников не думал. Может, именно это сыграло с ним шутку… В короткий момент навалилась истома, появилась сонливость. Помотав головой, даже не удивился, когда в почти полной темноте краем глаза вроде бы увидел в лесу темный силуэт, перемещавшийся плавно от дерева к дереву. Зевнул, пытаясь перебороть ситуацию, в мозг запустил вдруг пришедшую на ум мысль.

«Сейчас бы грамм сто допинга Абалакова дерябнуть. И готовится просто, а эффект… Х-х-ха-а-а-ха!.. — от зевка чуть челюсть наизнанку не вывернул. — Двести граммов коньяку вскипятить, натереть в варево четыре шоколадки, пару лимонов выжать и все…»

Все! На этой мысли вырубился.

— Спишь?

Открыл глаза, повел ими, будто слепец, сфокусировал взгляд. О! Дед! Спросил:

— Ты, что ли, старинушка?

— А кого ждал? Я!

— Ты же… Снишься?

— Меньше текста, внучек. Ежели не поторопишься, пропадут твои разведчики.

В тему врубился сразу, почувствовал, дед что-то знает.

— Делать что? Гать по карте километров на семь тянется. Пусть мы четыре уже прошли, так ведь осталось три. Плюс ночь. Плюс возможные засады, а еще наших разыскивать придется. Они ведь не на автобусной остановке торчат, голосуют, чтоб проезжающий транспорт остановился…

— Дак по гати и двинем…

Маразм старческий, судя по всему, он и за «кромкой» процветает.

— …только для начала в твоем состоянии кое-что подправим.

Угу! Подправим! Знаем…

Устал, потому не успел среагировать. Открытой ладонью получил от деда в лоб, пятой точкой плюхнувшись на прежнее место. Старый, все такой же, каким всегда помнил его, в смутном мареве лунной ночи, уселся по-турецки перед ним.

Снова тычок в лоб, и снова не среагировал.

— Расслабься, Мишаня! Дай своему разуму завянуть. Учил ведь, можешь. Тихо-тихо! В глаза смотри. Молчи! Твоя голова — пустой кувшин. Ум окончательно затихает. Весь мир замер. Нет ничего ни внутри, ни снаружи нас…

Когда рука деда опустилась на его плечо, Каретников уже даже не почувствовал.

— Ты не ловишь слухом звуки в лесу, не видишь перед собой меня, не слышишь биение своего сердца, не чувствуешь дыхания…

Сознание уплыло. Произносимые слова воспринимались как через слой ваты и точно не ушами, а совсем неведомым Каретникову органом чувств.

— Пустота…

Вокруг него пространство без формы и содержания. Его суть растворяется в этом, колышится, плавает в пустоте. Голос, прорвавшийся из ниоткуда, донес призыв:

— Перешагни пустоту!

Через силу, с огромной неохотой, делает над своей сутью усилие, при этом снова ощутив, что он есть, и… он только что заглянул в бездну там внизу. Показалось, что действительно шагнул вперед. Перешагнул бездонный каньон, оставив позади себя безучастность и небытие.

— Дыши!

Голос деда вернул часть заглохшего было сознания.

— Смотри!

Внутри черепа, кажется, рубильник включили. Увидел пестроту красок мира вокруг себя, образы, события, мелькавшие чередой…

— Остановись! В свой мир возвращаешься и больше не выходишь за его пределы. Тебе решать свои проблемы.

Точно! Прав старый. Уж очень отвлекся, но как там!..

— Перед собой облако видишь?

— Да.

— Представь, как из него ты лепишь человека.

— Как?

— Как Боженька свое подобие лепил, так и ты старайся, только делаешь все это мысленно.

Напрягся. В мыслях раскатывал невесомое тесто, казавшееся тяжелей цемента. Комкал, мял, вытягивал из сложившейся субстанции конечности, «кочан» головы… Все. Умаялся!

— Получается. Не отвлекайся. Раскрась его одеждой, а лицо — своими чертами. Мысленно! Тупица.

У-у-у! Это как? Представил отображение своего лица в зеркале, «вырвал» его из зазеркалья и то, что извлек, бросил на «манекен».

— Твой двойник готов. Переходи в него.

— Зачем?

— Узнаешь. Верь мне.

— Как переходить?

— Своим сознанием, глупак. Неуч! Показывал ведь.

Точно! Было дело еще в прежней жизни. Но по младости лет воспринимал тогда как игру.

Усилие воли. Почувствовал, как что-то удерживает сознание, не дает проникнуть в созданную оболочку. Рванулся. Словно через щель протиснулся, и… тут же ощутил новизну бытия. Скованность. Словно неразношенную одежду напялил, к тому же на пару размеров меньше. Зато вернувшееся в прежнее состояние зрение преподнесло удивительную картину. Перед ним, прислонившись спиной к дереву, сидел он сам. Напротив увидал ухмыляющегося деда.

— Насмотрелся? Тогда спускайся на землю. Нам торопиться нужно.

Действительно, его новое тело подвисло в воздухе.

Г-гыть! Подошвы встали на грунт, но как-то не так. Упруго и мягко. Спросил:

— Дед, зачем сложности такие?

— Так ведь оно того стоит. Хватайся за руку. — Протянул к Каретникову свою конечность. — Идем.

Кажется, шаг сделали, а… совсем в другом месте оказались.

— Смотри! — старик указал направление пальцем.

Отчетливо, словно днем видел. Вон в том месте «тройка» егерей оседлала тропу. Козырев с Мамедовым могли бы рассмотреть ее только, когда их повяжут или в упор стрелять начнут. А потому, что огневые точки подобраны грамотно и заметить их сложно. Х-ха! Сейчас для засадников самый главный враг не русские диверсанты, не партизаны, которых они по всему району, как клопов, повывели. Нет! Это полчища комаров. Классно видно, что они над «лохматым» камуфляжем эскадрильями вьются. Только не садятся, заразы. Догадался. Гвоздичным маслом помазались. Лучшего средства против кровососущих в Отечественную нет…

— Смотри!

На другой тропе барражировала полная команда «охотников». Эти без маскхалатов шарятся. Стоп! Их гораздо больше одной спецгруппы. Значит, начальство пошло на объединение двух отрядов. Хоть и толпа, но двигаются почти бесшумно.

— Смотри! Вон! И вон, и вон!

— Мать честная! Чего их так много?

— Твоих обнаружили. Устроили гон, кольцо сжимают. Ежели не вмешаемся, через час кирдык разведке настанет. Скорее всего, живыми постараются взять.

Твою тещу!.. Прав старый. Если эти бультерьеры почуяли запах жертвы, уцепятся и не отпустят уже.

Еще шаг, и они с дедом на тропе стоят. Из-за излучины недалекой реки прямо на них выскочили свои. Первым бежит Мамедов. Чуть отстав, топочут Козырев и Громыко. Последний уже едва тащится, забросив на горб пулемет и бэка к нему. Чуть ли с ног не валится. Э-хе-хе! Слабое звено в «тройке», в разведку явно не из спортобщества взяли.

Каретников поднял руку.

— Стоять! — не орал, громко шипел.

Услыхали и… увидели. Встали как вкопанные. Поверить не могут, только глазами по темноте водят да легкими воздух перекачивают.

— Василий, ты, что ли?

Каретников догадался, что воспринимают они его только по голосу. Темно.

— Я, лейтенант.

— С тобой кто?

— Местный житель. Слушай сюда и выводы делай. Впереди засада, позади погоня, считай след в след идет. Правее, три километра, навстречу отряд егерей по другой тропе движется. Куда ни сунься, всюду обнаружат.

— Тогда бой?

— Если бой, то он последним будет. Есть лазейка.

— Ну?

— Река.

— Потонем в одежде и с оружием. Вода холодная…

Дед не выдержал, наехал:

— Через тринадцать минут егеря появятся. В воду, сукины дети!

Послушались, сошли с тропы. У самой воды Каретников наставлял:

— Догола раздевайтесь. Правее в затоне коряг полно, на них переплывайте. Река в этом месте не слишком широкая. Давай! Давай! Живее! Мы с местным немцев отвлечем, на той стороне разыщу вас.

— Понял. Бойцы, за мной!

Ф-фух! Отплывают. Теперь на тропе помаячить, засветиться и смываться…

* * *

С одной стороны, Каретников понимал, что налет нужно произвести после тщательной разведки объекта, чтобы наверняка знать характер и режим работы, систему охраны и обороны, определить скрытые подходы, расположение заграждений, местонахождение ближайших резервов и вероятные маршруты их выдвижения к объекту. С другой стороны, этого не стоило делать. Мало того, что нашумели, так еще помимо штатной охраны егерей как собак нерезаных выше крыши. Через реку, с того места, где схоронились, виднеется широкий песчаный пляж. Вот он, пионерский лагерь, а ныне объект Абвера. Вблизи мышь не проскочит незаметно, тем более человек. Товарищи сунулись и по рукам получили. Это хорошо еще, что голову им не открутили. Успели они с дедом. Колючая проволока, вышки, часовые, патрульные. Из рассказа Козырева, здесь, вдали от больших дорог, в опустевших соседних деревнях организованы полигоны, плацы для тренировок и обучения на местности. А еще он на руках имеет схему, судя по некоторым признакам, именно этого объекта, полученную от батюшки, вернее от связника. Теперь есть с чем сравнить…

Если рассудить здраво, группе Козырева повезло дважды. То, как их с крючка сняли, это второй раз. А вот первый… Когда случай помог захватить автобус, везущий диверсантов на аэродром. Счастливый случай. Сопровождение и основную часть фашистов они уничтожили, а вот вполне живой, отловленный унтер кое-что смог рассказать и набросал схему самого объекта. Попав в добрые руки Мамедова, немец заговорил сразу и подробно, из личного опыта знал, тех, кто молчит, подвергают пыткам. Каретников наверняка представлял ход допроса. В душе унтер мог надеяться выжить и потому раскололся. Ничего необычного. По статистике гестапо, в застенках говорил каждый третий. В НКВД, где не велось такой статистики, говорили все.

Объект возглавляет майор Габлер, но на этот момент он отсутствует, проводит отпуск в Берлине. В составе постоянного персонала школы работают опытные сотрудники, члены нацистской партии, из числа тех, кто служил в уголовной полиции, а затем в гестапо. Один из них — Пауль Беккер, сам квалифицированно работал с провокаторами и готовил их. Вот он и заменяет начальника на время его отпуска. Своими сослуживцами и подчиненными характеризуется разумным, требовательным начальником. Во время допросов напорист и жесток, иногда сам избивает арестованных, добиваясь от них признаний. Каретникова сразу заинтересовало лицо, названное по списку вторым. Тоже помощник начальника, но не оперативник, а кадровик. Эглитис. Ни чина, ни имени не известно. От «языка» Мамедов смог узнать лишь то, что работает и ночует в штабе. Занимается «бумажками», и сами немцы считают его штабной крысой. Такая характеристика говорит о многом. Если кого и захватывать, то уж не «мясника», а секретчика. Деятельность школы не слишком сложна для понимания. Ничего необычного, как думалось раньше. Большинство пособников оккупантов после установления с ними сотрудничества направляли сюда для специального обучения, после чего забрасывал в тыл Красной Армии не только для разведки, но и с целью совершения диверсий и для проведения разложенческой работы, склонения военнослужащих к измене Родине.

В предрассветных сумерках со стороны востока донесся характерный гул.

— Летят! — восторженно произнес Козырев, лежавший по правую руку от Михаила.

Все как по команде подняли головы кверху. Отступившие сумерки не помешали в бинокль рассмотреть на небе быстро увеличивающиеся точки, с каждой секундой трансформировавшиеся в очертания. Он и разглядел-то их, потому как самолеты летели над речной магистралью.

— Дай!..

Передал бинокль Козыреву.

— Сборная солянка: Пе-2, ДБ-3 и устаревшие СБ, ТБ-3, с малой грузоподъемностью и невысокой скоростью полета, — резюмировал лейтенант.

— Откуда знаешь?

— Летчиком стать мечтал.

Полетный строй русских бомбардировщиков при подходе к цели, скорей всего, имел форму клина, одно из «плеч» которого смог увидеть. Никакого эшелонирования не было. Чуть довернули, значит, штурман свое дело знает. На боевой курс легли строго по прямой. Высота 350 метров — не железнодорожный узел отрабатывают, участок леса, поэтому на «жаркую» встречу не рассчитывают, как, кстати, и Михаил не рассчитывает на слишком видимый результат бомбардировки, так как бомбы сбросят без предварительной разведки и идентификации цели. Смешно было бы ожидать иного от летчиков! Тянуть больше нельзя. Каретников отдал приказ:

— Переправляемся. Всем в воду!

Толкая перед собой небольшие плотики из подсобного материала, нагруженные одеждой и оружием, поплыли к пляжу, каждую секунду ожидая, что вот именно сейчас по ним с вышек ударят пулеметы. Вода холодная. По водной глади ветерок разносит зыбь, а с каждым гребком течение сносит разведчиков в сторону от пляжа. Малость не рассчитали. Между тем гул в небе возрос до предела, самолеты, считай, над головой повисли. Только бы свой груз в реку не скинули, тогда им всем точно кирдык настанет!

Огонь зениток из лесного массива обозначил объект. Был он на удивление громким, лающим и, казалось, непрерывным.

Б-бзыв-бзыв, тудудух, б-бзыв-бзыв, тудудух-тудудух!..

Б-бумв! Б-бумв!.. А вот это уже сброс бомб пошел.

Под какофонию боя выбрались на берег. Все-таки летуны на второй заход решились, из пулеметов проштурмовали объект. Мамедов тотчас же ушел вперед, а остальные цепочкой — за ними следом.

Миновали «пляж», за которым увидали останки трупов немецких солдат, раскиданные возле большой воронки у окопа, разбитую в щепу вышку с мертвым пулеметчиком, «отдыхавшим» у положенной взрывом на землю колючки…

Авиаатака была успешной, на глаз видно разрушение зданий. Казарма пылает и потухнет не скоро — деревянная куча мусора. Конец трубы кочегарки упал на здание штаба, в котором ни одного целого стекла, а одна из стен обрушена. Еще пара кирпичных зданий горят. Много трупов, заваленная на бок зенитка. Прямо в районе, скорее всего, автопарка дымится автохлам, который вряд ли когда сможет ездить. Прямо на крышу боксов упал сбитый самолет. Внутрь проникли без особых проблем, исключительно из-за неразберихи. Немцы чумовые, с единственным желанием сбежать подальше от бомбежки. Ей-богу, снуют как тараканы, ни до чего им дела нет.

Тенями прошмыгнули мимо пулеметного гнезда из мешков с песком. Прямое попадание — в живых никого, станкач разбит. У дверей штаба два трупа охранников, да и сами двери нараспашку.

— Внутрь! — подал команду Каретников, схему объекта он отлично помнил.

Широкий коридор, пустой и темный. По стенам двери… двери… двери. Первую же дверь пнул в полотно ступнею, когда та, поддавшись, распахнулась, вошел. Комната, похожая на учебный класс. Ощутил шевеление у пустого оконного проема. Повел автоматом. Приказал:

— Halt! Aufstehen, heben Sie Ihre Hände hoch!..[52]

Козырев из-за спины подсветил фонариком. Немец в летней армейской фельдграу, фельдфебель. Взгляд заполошный, боязливый.

— Name?

— Feldwebel Fuchs.

— Leutnant Weiss, Zugführer Wildhüter. Wo finde ich Herrn Eglitis?[53]

— Der Chef der Schule und seine Stellvertreter Leben in separaten Häusern, die sich in dreihundert Metern vom Hauptquartier befinden, aber… Nacht, Bombardierung… Ich kann jetzt nicht wissen, wo ich ihn finden soll[54].

— Wache der Häuser?[55]

— Es gibt keinen Schutz, außer den an Ihnen angebrachten Vesti[56].

— Klar. Führen Sie zum Haus…[57]

На дворе развиднелось, распогодилось, и военные быстро приходили в себя. Фельдфебель вел их быстро. В камуфляжных лохматках группа не слишком привлекала к себе внимания, к виду егерей здесь привыкли. Вот и домики, походившие на финские.

— Dieser![58] — указал на дом.

Ничего личного. Прости, фельдфебель, не нужно было попадать в Россию…

Эглитиса нашли в доме, живого и почти здорового, только пьяного. Пинками и словами объяснили, чего от него хотят, и уже с ним возвратились в штаб. «Секретку» потрошили в темпе вальса, набивая сидор бумагами, ввязавшись в перестрелку местного значения. Все, что не поддавалось выносу, подожгли. Теперь выбраться нужно…

Немецкие егеря окружили их двойным кольцом, перекрыли путь отхода двумя пулеметами, а там и маршевая рота подтянулась. От минометного обстрела в сторону реки петляли как зайцы. Прорывали кольцо, растреливая стволы враспыл. Боеприпасы заканчивались. В одном месте Каретников подумал, что все, конец. Прижали к земле двумя пулеметами, стрелявшими непрерывно. Надо было что-то решать… Он вскочил на ноги и последние две гранаты метнул в то место, за которым лежали пулеметчики. Важно было, чтобы они хоть на миг спрятались, перестали вести огонь.

Б-бух! Б-бух!

Двадцать метров до пулеметной точки не пробежал — пролетел! Успел перескочить через поваленное дерево, а оттуда соскочил вниз на немцев. Работал ножом, жестко, схватившись сразу с двумя, катался по земле. Подоспел Громыко, ударил одного, потом другого по голове прикладом, а там и остальные подтянулись. Захватили пулеметы, пополнили боекомплект.

— Лейтенант, смотри…

— Чего? Не может быть.

— Точно!

Напряг мужиков:

— Чего вы там замерли?

Мамедов носком сапога «ковырнул» голову одного из убитых немцев, кивнул на него, объяснил Каретникову:

— Наш Петров объявился.

— Сучонок… — добавил Громыко.

А ведь точно, он. Недолгую передышку прекратили егеря, пригибаясь к земле, пошли в наступление.

— Уходим!

Снова тараканьи бега, и при этом Михаил, раненный в ногу, ковылял позади остальных. Вырвались…

Как ни крути, по-иному ничего не получится. Михаил понял, что для того, чтоб основной состав группы ушел от погони, придется жертвовать людьми. Пройдет пятнадцать, ну двадцать минут, и преследователи выйдут на контакт по прямой видимости. Группе надо быстрее оторваться по причине, истекающей из тактической особенности боя в лесу. Пользуясь большим количеством укрытий, деревьев, очень легко можно окружить тех, кого меньше. Увидев их, знающий командир егерей сразу же подаст команду на открытие огня, а потом — на обход и окружение беглецов. Такую их тактику Каретников знал, если после первого огневого контакта резко наступиттишина и стрельба почти прекратится, это верный признак того, что команда поступила и выбраться всем коллективом будет нереально.

Вперед пропустил Мамедова. На удивленный усталый взгляд измотанного бегом с препятствиями сержанта молчаливо отмахнулся рукой, тем самым подтверждая основное направление движения. Мимо проскочил Громыко. Этому не до чего, устал. Видно, что человек на одной силе воли держится. И все равно, для группы они с ним слабое звено. Калюжный, носорог комнатный. Вот у кого силушки немерено! Мало того, что сам ломится, невзирая на спуски и подъемы, просеки и загущенный буреломом лес, так еще, кроме пулемета с БК, почти на себе прет Эглитиса. Латыш, протрезвев, поначалу пытался сопротивляться, но получив добрую затрещину, бежал как родной, пока не сдох с непривычки. Вот и приходилось Тимохе периодически нести этот мешок с дерьмом. Еще и вопрос успел задать:

— Ты чего, Василь?

— Нормально, Слон. — Нога болела, и крови он потерял существенно, подмигнул напарнику. — Прибавь скорости, а то егеря яйца прищемят.

Пыхтевший от натуги под тяжестью вещмешка Козырев перевел дыхание. Михаил в двух словах объяснил политику партии.

— Лейтенант, нам всем не уйти, кому-то придется в прикрытии остаться.

— Я останусь!

— Ты командир, тебе группой командовать. Прикрытие для тебя крайняя мера. Останемся я и Громыко.

— Почему не Калюжный?

— Калюжный тебя до места доведет.

Времени на обсуждение нет, и так за разговором темп бега снизили.

— Добро!

— Вам бы только на гать встать, а там особо не разбегутся. Фору, хоть и небольшую, мы вам обеспечим. Паша, ты у меня только винтовку забери и свой автомат отдай.

— Давай!

Каретников в пару прыжков догнал Громыко, придержал за рукав.

— Архипыч, мы остаемся.

Тот облегченно встал на месте, наклонившись, откашливался, отхаркивался. «Дегтярь» занял место под ногами пулеметчика. Наконец-то смог выразить свою готовность поработать в паре:

— Ага!

Михаил рукой махнул обернувшемуся Козыреву. Вот и все.

— Ну? Пошли место выберем, Архипыч.

— Идем, Василий.

Из-за действий Каретникова всю дорогу отход группа производила по обратным скатам холмов, лощинам, оврагам, старательно избегая полян, дорог, просек. Теперь для них двоих это не актуально…

Между тем, лишившись балласта в лице Громыко и… Михаила, Мамедов прибавил темп передвижения. Направление на гать он определил четко, солнце помогало, ну и компас не лишним оказался. Через овраг перебрались, раздвигая и ломая ветки на своем пути, продрались через ельник и тут же ступили на едва заметную тропу.

— Туда! — указал направление Алик.

Козырев кивнул, соглашаясь.

— Вперед!

Где-то далеко за их спинами послышались звуки стрельбы. Началось! Ждали этого, но все равно как-то оно… Эглитис, заслышав перестрелку, попытался приземлиться на пятую точку. Его не слишком испугал рывок за воротник в попытке поставить предателя на ноги. Знал, что живым нужен.

— Не пойт-ду!

Калюжный на это «не пойт-ду» ответил парой оплеух и пинком в «корму», надо отдать должное, не сильному. Чтоб бежать мог.

— Я тебе сейчас не пойду, лабус долбаный. Ты не пойдешь — побежишь!

Действительно побежал под звуки далекой стрельбы и редкие разрывы гранат. До гати совсем ничего оставалось…