Свет от Гроте Керк венцом лежал над площадью, отбрасывая в комнату чистые серые контуры. Тень легла длинной полосой, когда Рин выпрямился и взял конверт, лежавший на комоде.

Он долго сидел в темной комнате, погруженный в свои мысли.

Попытка свести все к единому знаменателю истерзала его душу, пробудив тысячи воспоминаний и чувств, накопившихся за долгие годы.

Петер попросил прощения и подарил ему дело всей своей жизни. И пусть такой жест наверняка налагал определенные обязательства и требовал ответных услуг, все должно было уладиться. Так что, если не считать его редеющей лысеющей макушки, дела шли на лад.

Он достал фотографию и всмотрелся в гордые черты и расправленные плечи мужчины на снимке. Как сильно изменился бы мир, если бы Виллем тен Хаген был его отцом и вернулся тогда домой.

«Посмотрите, как я счастлив!» — казалось, излучал высокий мужчина на фото с почти детской наивностью во взгляде. «Посмотрите на мое богатство и мою силу!» Позади него с одной стороны от причала высился густой мангровый лес, а с другой теснились деревянные суда. Ближе всего к берегу стояли баржи, за ними возвышался величественный, хоть и слегка изъеденный шашелем[64] грузовой бот «Баньяк Багус», а впереди всех — главное украшение этой флотилии, яхта «Мари», великолепное свидетельство того, как высоко он ценил женщину, которая, предупредив всего за день, бросила его, предав сильнее всех.

Рин поднялся, пересек лестничную площадку и вошел в комнату матери. Там лежала она — женщина мечты обманутого Виллема тен Хагена, беспокойно ворочаясь в полузабытьи.

Он склонился над ней: — Петер был жертвой, — прошептал он. — Такой же жертвой, как и я. Это ты во всем виновата, ты сломала жизнь всем остальным.

Она с трудом открыла глаза, мутные и с желтоватым отливом. Это была печать приближающейся смерти, и с каждым днем ее следы проступали все отчетливее.

— Разве я не прав? — спросил он, не ожидая ответа. Вся жизнь Мари тен Хаген состояла из измен, предательств и двойной игры, расходившихся ядовитыми кругами по воде и погубивших многих — в этом не было сомнений. Она скрывала правду о гибели родителей Петера и бросила собственного сына, когда тот больше всего на свете нуждался в поддержке. Нет, отвечать ей было не обязательно.

— Это ведь ты довела Келли до самоубийства, мама?

Вместо ответа она закрыла глаза и долго лежала, поджав губы. И тут он заметил ее — упрямую слезу, скопившуюся в уголке глаза и медленно покатившуюся к губам.

Возникло искушение счесть это знаком. Знаком к удару. Дать волю гневу. Позволить обиде и всем упущенным годам направить руку для решающего удара.

Вместо этого он утер ее слезу.

— Сегодня Петер назвал меня своим братом, — сказал он. — Он подарил мне свою фирму и сейчас едет сюда, чтобы все обсудить. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она медленно покачала головой.

— Он назвал меня братом, но это не значит, что я признаю своим отцом Яапа де Бура, понимаешь? Не признаю!

Он вложил фотографию в ее исхудавшую руку, но она даже не взглянула на снимок — разумеется, нет.

— Человек умирает дважды! — Он забрал снимок Виллема тен Хагена обратно. — Вторая смерть наступает тогда, когда человека забывают. — Он нежно посмотрел на фотографию светловолосого мужчины на фоне лодок в мангровом болоте. — Пока я жив, Виллем тен Хаген не умрет во второй раз, понимаешь? О нем я всегда мечтал. Надеялся, что в один прекрасный день он вернется из тумана забвения. Он мой отец. Тот самый человек, который любил тебя и утонул по дороге к нам.

— Рин... — В её глазах читалась мольба о прощении, но он проигнорировал этот взгляд.

— Говори же! Какое отношение ты имеешь к самоубийству Келли де Бур?

Она сжала одеяло и заворочалась в постели: — Никакого... Я просто подстроила так, чтобы она нашла мои дневники. Подбросила их, пока еще могла хоть немного ходить. — Последние слова она вытолкнула из себя прерывисто, колотя кулаками по бедрам.

От этого зрелища у него по спине побежали мурашки.

— Не смейте отсылать меня отсюда, слышишь, Рин? Я хочу умереть, вы с Петером мне обещали.

Он отвернулся от проклятий, которые посыпались из ее уст. Отвернулся от ног, бьющихся под простыней, и от рук, колотящих по скошенной стене мансарды.

— Тогда я сама это сделаю! — закричала она, точно обиженный ребенок. Но видя, что это не действует, в конце концов замолкла.

Теперь завеса тайны была сорвана. Она сама подкинула дневники, чтобы их нашла Келли де Бур, и весь каркас этой драмы обнажился. Все роли были расписаны.

Рин повернулся к ней, чувствуя странное спокойствие во всем теле — спокойствие, которое тут же сменилось приступом тошноты.

Она уже сидела в постели, засунув руку в рот, а белые таблетки сыпались сквозь ее пальцы в складки ночной рубашки. Никогда еще он не видел у нее таких расширенных, полных отчаяния глаз.

— Какого черта! — крикнул он и ударил ее по руке, отчего таблетки брызнули во все стороны, точно первые снежинки в небе. Он бросился вперед, крепко обхватил ее лицо и разжал челюсти — кашица из размокших таблеток потекла по подбородку.

Она закашлялась и захрипела, задыхаясь. Изрыгая проклятия, она откинулась назад, пока он выдвигал верхний ящик тумбочки.

Час истины пробил. Узкий ящик был доверху забит коричневыми пузырьками с лекарствами.

— Значит, ты в любой момент могла сделать это сама, — прошипел он.

Так оно и было. Годами она манипулировала Петером, цепляясь за жизнь, а когда силы иссякли, стала шантажировать его своей смертью. А лишившись и этого рычага, обратила свои мольбы к Рину, взывая к святым чувствам материнства.

— Ну так жри их! — Он сгреб пальцами кашицу, которую она выплюнула, и размазал по ее рту. — Давай же, жри!

Он отпустил ее лицо, только когда она снова зашлась в кашле, и предоставил ее самой себе. Ему было абсолютно все равно, он не чувствовал никакой ответственности. У него даже слез не нашлось, чтобы поплакать вместе с ней.

— Я хочу все объяснить, Рин, — всхлипнула она.

— Ну попробуй.

— Я копила эти таблетки очень долго, но в ящике они лежат недавно. Они хранились вон там. — Она указала на подоконник.

Он поднялся и залез рукой под деревянный подоконник. Все верно: там была полость. Небольшая, но вполне достаточная.

— Я переложила их в ящик совсем недавно. Туда ведь все равно никто не заглядывал.

— Я не об этом спрашиваю. Расскажи про Келли.

Его резкие слова подействовали как пощечина, но она совладала с собой, утерла рот и посмотрел на него, словно проверяя, не собирается ли он снова размазать эту гадость по ее лицу.

— Келли ничего не знала о нашей старой связи с Петером. — Его мать уставилась на тускло освещенные черепичные крыши собора, словно пытаясь разглядеть прошлое в танце теней. — Петер замел все следы, но Келли все равно относилась ко мне как к пустому месту. Клянусь тебе, я не давала повода для вражды, но само мое присутствие и моя немощь раздражали ее. Она убирала мои туалетные принадлежности, отменяла приход прислуги, так что мне приходилось выживать на свои скромные запасы. Когда Петер был по уши в работе, я могла сидеть без крошки хлеба по нескольку дней. Поверь мне.

Он не верил ни единому слову.

— Я вижу недоверие в твоих глазах, Рин, но все так и было. Келли хотела выжить меня из дому, планируя довести до того, чтобы я сама взмолилась о переезде. Поэтому я напомнила Петеру о тайне, которой владела — неужели так трудно понять? Я потребовала, чтобы он приструнил Келли и снова стал делить со мной постель. Я тогда еще прилично выглядела, и Петер подчинился.

Она заметила, как его передернуло от отвращения. — Да, и он делал это не совсем уж против воли, если ты об этом. — Все ее тело затряслось. — Но это продолжалось недолго, вскоре у меня просто не осталось на это сил.

Она протянула к нему руку, но он не взял ее. Может, в другой раз, но не сейчас. Исповедь не должна была потонуть в жалости.

— Петер поступил точно так же. Он отстранился, стоило ему понять, насколько я беспомощна, и снова позволил Келли хозяйничать в доме. И эта ведьма распоясалась пуще прежнего. — В глазах старухи блеснул злой огонек. — Келли ненавидела свою жизнь и ненавидела Нидерланды. Тогда-то все и случилось. В один из дней, когда мне в виде исключения разрешили побыть в гостиной, бес попутал меня.

На мгновение она словно перенеслась в прошлое, пытаясь воскресить в памяти события. — Я положила дневники прямо на пол возле камина. — Она подняла руку и указала в угол, будто действительно стояла в той гостиной.

Он не стал спорить.

— Уже на следующее утро она их нашла. Петера, как обычно, пару дней не было дома, так чем ей еще оставалось заняться, кроме как рыться в вещах? Боже, как она кричала, когда читала их. Там все было предельно ясно. Я несколько раз слышала, как она взбегала по лестнице. — Мари передернуло. — «Господи, — подумала я, — сейчас она меня прибьет». Но она так и не поднялась сюда. Нет. — Его мать затеребила одеяло. — Нет, не поднялась.

Когда она закончила рассказ, Рин спокойно сообщил, что не собирается выполнять данное ей обещание. Смерть должна прийти своим чередом, без его вмешательства. Затем он выгреб все пузырьки с таблетками из тумбочки в пластиковый пакет и забрал его с собой.

Через пять минут он заглянул к ней — она уже притихла. Весь запал иссяк.

Внизу все вещи в доме обрели для него новый смысл. Мебель, трофеи на стенах, статуэтки на полках — ничто больше не казалось просто частью прошлого. Осознание и понимание расставили все по местам, и вещи могли оставаться там, где лежали. Они больше не держали его, он был свободен. Теперь речь не шла о возвращении к прежней жизни. Не о мимолетных интрижках на полу в холостяцкой квартире. Не о жизни под маской брендов и статуса. Он изменился.

Петер подарил ему будущее и возложил на него огромную ответственность — это пугало. Раньше подобные перспективы не вызвали бы у него сомнений, но теперь мысль о том, чтобы занять место Петера, казалась почти смехотворной. «Кристи Н.В.» и Петер! Разве эти понятия не были синонимами?

Но никто не выдвигал условий и не требовал обещаний. Именно об этом думал Рин здесь и сейчас, и это выбивало почву у него из-под ног. Это и мольба Петера о прощении.

Ему нужно было начать с чистого листа, иного пути не было. Не соверши он ту кражу, Петеру не пришлось бы работать на Марка де Виреса.

Рин сел за старый письменный стол Яапа де Бура. Скоро он станет богатым человеком и сможет вернуть долг де Виресу. Разумеется, этот мерзавец не захочет брать деньги, но сейчас это не имело значения. Главное — дать Петеру возможность освободиться. Ему очень хотелось снова услышать от него слово «брат».

Он взял трубку и набрал номер своего прежнего начальника, глядя на часы. Петер должен был появиться с минуты на минуту.

Хёйзера, как ни странно, дома не оказалось, но его супруга вежливо извинилась, несмотря на поздний час. Рин набрал другой номер и напряженно стал ждать ответа.

Ему, конечно, гораздо больше хотелось поговорить с Хёйзером, а не с Потсом.

Трубку взял сам Потс, голос его звучал сонно. Человеку его лет нелегко давалось ночное время: то и дело приходилось бегать в туалет, восстанавливать дыхание, приводить в порядок и раскладывать по полочкам дневные мысли.

Рин извинился за столь поздний звонок.

— Кажется, я ясно дал понять, что мы не желаем больше ничего о вас слышать, Рин тен Хаген! — прошипел Потс. — Вообще никогда, вам ясно?

Рин глубоко вздохнул: — Я раздобыл деньги и хочу вернуть долг.

Потс разразился гневной тирадой, выражая возмущение и пеняя на позднее время. И вдруг резко смолк, словно пораженный молнией. — У меня нет никаких полномочий обсуждать это, — произнес он после затянувшейся паузы. — Но раз уж зашла речь о вашем постыдном долге перед Марком де Виресом, упомяну, что сегодня он жаловался мне на нехватку наличных — хотя, разумеется, речь шла вовсе не о той смехотворной сумме, ради которой вы пошли на мошенничество. Возможно, он примет ваше предложение, но улаживайте это с Марком де Виресом сами. Контора «Хёйзер и Потс», согласно письменному договору с «М-Консалт», никакого отношения к этому делу больше не имеет и иметь не желает. Впредь избавьте нас от своих звонков, ясно? Всего хорошего.

Рин обдумывал услышанное, пока в трубке затихали отголоски гнева Потса.

Он узнал, что Марку де Виресу нужны деньги. Очень недурно. Пожалуй, впервые за долгое время забрезжила настоящая надежда. Скоро у него появятся средства, процесс очищения шел полным ходом, а де Вирес и эти проклятые иракцы понятия не имели, где он прячется. Конечно, появление де Виреса могло все испортить, поэтому было крайне важно, чтобы отныне все происходило исключительно на условиях Рина — особенно если дело дойдет до возврата долга.

Он кивнул, несколько раз сжал кулаки, подбодрил себя и, когда уверенность вернулась, смахнул упавшие волоски с бювара и снова набрал номер. К черту «Хёйзер и Потс».

Трубку взял сам Марк де Вирес.

Рин заговорил быстро, надеясь, что они не успеют засечь звонок. Марк де Вирес слушал, изредка хмыкая. Но стоило Рину предложить вернуть все до последнего цента с процентами в обмен на то, что они оставят Петера в покое и выйдут из игры, де Вирес на мгновение замолчал.

— Возможно, Рин тен Хаген, — раздалось наконец на том конце. Это «возможно» прозвучало так вкрадчиво и взвешенно, что у Рина внутри взвыли все сирены тревоги. — А где ты сейчас находишься, Рин? — продолжил он. — Мы потеряли тебя из виду в последние дни.

Значит, они все-таки следили за ним.

Рин отдернул занавеску и посмотрел на площадь перед собором. Что ж, сюрприза для Петера не получится. Ни о какой сделке с Марком де Виресом не могло быть и речи, теперь это стало ясно.

Он медленно опустил трубку, и в момент щелчка его взгляд упал на освещенный пятачок у статуи. Точно примадонна в лучах прожекторов, там стоял человек и смотрел прямо в окна его гостиной. Смуглый мужчина с усами, одетый в плащ.

«Боже. Неужели он меня заметил?» — ахнул он и пригнулся, в то время как незнакомец на улице достал из внутреннего кармана мобильный телефон.