Широкая отцовская спина выглядела незнакомо, обтянутая траурной накидкой из некрашеной ткани. С последней встречи в его волосах прибавилось седых прядей.

Цзиньюань не успел поговорить с ним до церемонии и теперь, преклонив колени на тощей подушке в ритуальном зале, смотрел на его затылок, пытаясь угадать…

Впрочем, гадать было бесполезно. Скорбь занимала все мысли отца – так сказала матушка.

Цзиньюань знал, что тоже должен грустить и скорбеть, но в душе была странная пустота. Словно он устал чувствовать.

Второй брат мëртв. На его месте в мире осталась дыра. Словно пустота в вырезанном на бумаге узоре.

Цзиньсу. Второй братец, носивший его когда-то на плечах. Научивший его пускать кораблики по реке. Он всегда любил корабли и лодки…

«Его высочество несколько перебрал и упал за борт», – с горестным вздохом сказал Цзиньюаню евнух Ся, и Цзиньюань не мог выкинуть его слова из головы.

Цзиньсу? Перебрал?

– Он болел подагрой и отказался от вина, – говорил он Фэнбао, расхаживая по комнате заложив руки за спину. – И вдруг сорвался?

Фэнбао, маявшийся в столице от жары и скуки, сидел на подоконнике в одном чëрном халате на голое тело и обмахивался знакомым веером.

– Пьяницы срываются, тоже мне удивил!

– Нет… – Цзиньюань помассировал виски. Голова гудела, видно, надвигалась гроза. – Брат был серьёзен. Прибыл в столицу, потому что вновь начались похищения, которые он когда-то расследовал. Послушай… если похищения связаны с Белым Ядом… Неужели кто-то в столице предатель? Неужели брата…

– Давай-ка здесь об этом не говорить. – Фэнбао со щелчком сложил веер. – Даже в твоëм поместье есть уши.

Он был прав. Но мысли теснились в голове Цзиньюаня, правда раздирала горло, требуя выхода.

В погребальном зале пахло сандалом: уже три палочки благовоний упало с тех пор, как начались бдения. Цзиньлэ рядом клевал носом, но отец не дрогнул, не склонился ни на цунь.

О чëм он думал? Знал ли он…

Почему-то Цзиньюань не хотел с ним советоваться, ни с ним, ни с Первым братом.

Бай Лици всë ещë поправлял здоровье в горах, но и к нему не хотелось идти. Второй брат подозревал его…

Когда забрезжил рассвет и они начали расходиться, усталые, желая друг другу немного поспать, отец, проходя мимо, остановился.

– Я получил твой доклад, – сказал он безо всякого выражения. – Послезавтра приходи в час Козы, я хочу знать подробности.

Цзиньюань, сонный, не сразу вспомнил, о чëм он. Поход на Агатовую гору закончился, о чëм ещë говорить? Ему не хотелось вспоминать. Цзиньсу… Цзиньсу был важнее.

Думая о брате, Цзиньюань свернул к стене матушкиного сада и остановился. Удобно ли навещать еë, когда она горюет? Но, развеивая его мысли, к нему вышла еë служанка, поклонилась, белые хризантемы колыхнулись в причëске.

– Молодой господин, матушка-императрица требует вас к себе.

Цзиньюань едва не спросил еë, не подсматривала ли она через ограду, но вовремя прикусил язык. В тайны служанок и евнухов лучше было не вникать.

* * *

Укрывшись за ширмой, изображающей любование цветущими грушами, матушка разливала чай. Белые шелка делали еë невидимой, словно она пыталась спрятаться за грушевыми деревьями.

Увидев Цзиньюаня, она вскочила, схватила его за руки.

– Юань-эр…

Он едва не отпрянул. Никогда ещë он не видел матушку такой взволнованной – обычно она была степенна и сдержанна.

Цзиньюань усадил еë на подушку, ласково взял под трепещущий локоть.

Вблизи стало заметно, что причëска матушки растрепалась, а пудра едва скрывает синяки и мешки под глазами.

– Цзиньсу свëл себя в могилу… – Она взяла чашку, изящно прикрывая еë рукой, но резко отдëрнула пальцы, обжёгшись. – Я всегда знала, что так будет… всегда…

Цзиньюань молча выпил чай, даже не почувствовав вкуса.

– Почему, матушка? – спросил он, не придумав ничего лучше.

– Потому что он пил больше, чем следовало, разве ты не знаешь? – резко ответила она.

– Но ведь в последний раз он не пил, – вырвалось у Цзиньюаня, и он немедленно устыдился. Слишком привык в детстве рассказывать о своих сомнениях и горестях, не подумал, что матушке сейчас куда хуже. Но матушка, верно, не поняла, потому что лицо еë оставалось спокойным.

Она снова подлила чаю.

– Что за мастера ты привëл в город? – спросила она вдруг. – Даже до меня дошли слухи о том, как он вызвал на дуэль всех бойцов в городе. Какая грубость.

Цзиньюань вздохнул. У ворот его усадьбы что ни день появлялся очередной мечник или копейщик, решивший «принять вызов наглеца Хуаня». Откуда только матушке знать о таком? Неужели она любила рассказы о Цзянху?

– Мастер Хуань искусен, но нрав у него горячий. – Он всë ещë не понимал, зачем сейчас говорить о Фэнбао.

– Так как же вы познакомились?

– Он искал сокровища на Агатовой горе и спас меня. – Цзиньюань нахмурился. – Разве я не рассказывал уже эту историю?

– Как всë упомнить? Мои мысли перемешались… – Матушка прижала ладонь ко лбу, склонившись над столиком. – Ты и Цзиньлэ, больше никого у меня не осталось!

Цзиньюань не знал, что ей ответить. Пообещать, что никогда еë не оставит? Этого он не мог, да и матушка не поверила бы.

– Я слышал, что жена Первого брата беременна, – сказал он. – Скоро она принесëт вам внука или внучку. Жизнь продолжается, матушка.

– На Цзиньлэ я всегда могу положиться. – Матушка достала платок, промокнула уголки глаз. – Но ты… не уйдëшь ли ты в Цзянху за девицей, что тебя соблазнила? Не возражай, я знаю твои мысли. Ты вольное дитя, как твоя мать. Она выросла на Юге, который ты охраняешь. Лучше всех дам играла в конное поло…

Цзиньюань представил себе женщину, скачущую во весь опор по выжженной земле. Он видел на ней полумужские одежды степного племени с варварской вышивкой, видел развевающиеся волосы… но не лицо. Он не помнил даже еë черт, так как же мог помнить о том, что она любила с непокрытой головой скакать на гнедом коне?

Верно, мама сама ему рассказывала. Но при чëм здесь она? При чëм здесь А-Юэ?

– Никто не соблазнял меня. Мы уговорились не касаться друг друга до свадьбы, – сказал он.

Матушка привстала, уронила чашечку с чаем. Служанка немедленно бросилась вытирать стол, еë любопытные глаза то и дело поблëскивали в сторону Цзиньюаня.

– Ты… собираешься жениться на простолюдинке из боевого братства? – переспросила матушка, внимательно глядя на него.

– Да. – Цзиньюань выдержал еë взгляд. – Матушка, мне не нужен никто, кроме А-Юэ.

Она тяжело вздохнула.

– Ну конечно, Юань-эр! Если ты возьмëшь эту девушку в наложницы, я рада буду, что мой сын в хороших руках.

– Нет. – Он никогда раньше не спорил с матушкой, но отказ легко выскочил из его рта. – Она будет моей женой.

– Юань-эр. – Матушка подсела ближе. – У твоего отца осталось лишь двое взрослых сыновей. Цзиньлэ, слава Небу, женился удачно, на дочери хоу Цзя. Но ты… в Чу подросла наследница для тебя. А дочь симэня Фу? Скажи только слово, мой дорогой, и тебе тотчас же принесут портреты прекраснейших дев Поднебесной!

Цзиньюань уже не раз пожалел, что пришëл к матушке. Лучше б она колола его своими вышивальными иглами!

– Уместно ли сейчас говорить о сватовстве? – попытался он урезонить еë. – Ваш сын погиб!

Матушка поднялась, делая вид, что поправляет белые лилии в вазе. За подвесками золотых шпилек, над которыми феникс изящной работы простëр крылья, не видно было её лица.

– Он не погиб. Погибают воины, а Цзиньсу умер из-за своей беспечности. Из-за того, что насмехался над опасностью и мнил себя бессмертным. История сына злонравной Цзыи ничему его не научила!

– История… Четвëртого брата? – Цзиньюань привстал от удивления. – Разве Второй брат злоумышлял…

– Конечно, нет! Даже не заикайся о таком, глупое дитя! – Матушка вышвырнула из вазы увядшую лилию, и расторопная служанка поймала цветок прежде, чем он намочил ковëр. – Сын проклятой был болен, но вступил в борьбу, которую ему было не выиграть, и растратил остатки здоровья. Только об этом я толкую.

Цзиньюань поднялся наконец.

– Я не думал, что горе сделает вас такой хладнокровной, матушка. – Он хотел говорить холодно, но вышло обиженно. – Я хотел навестить вас, утешить, а вы то говорите о сватовстве, то порицаете своего погибшего сына за то, что он, как Четвëртый брат…

Он подавился словами.

Четвëртый брат задумал мятеж. Четвëртый брат доверился ему, Цзиньюаню. Четвëртый брат был повержен Наследным принцем. Четвëртый брат погиб в ссылке…

– Цзиньсу рассказал мне о своих опасениях, – негромко сказал он, чтобы служанки не слышали.

Матушка всë так же избегала смотреть на него.

– Юань-эр, – наконец сказала она. – Ты добрый мальчик, ты храбр, но это и все твои добродетели. Не думай о том, чего тебе не дано понять.

– Так вы знали, что он не просто упал за борт?! – Теперь Цзиньюаню всë равно стало, кто услышит его.

Он навис над матушкой, и та отшатнулась, ломая руки.

– Юань-эр…

– Но почему вы не поступаете по справедливости? Вы, императрица! Почему вы не расскажете обо всëм отцу?!

– Да, я императрица! Но я и мать! – крикнула вдруг матушка, и он отшатнулся. Он никогда раньше не слышал, чтобы она кричала, не видел, чтобы она краснела. – Цзиньлэ, Цзиньсу, ты, вы все мои сыновья! Всех вас я мечтала видеть живыми и здоровыми! Женись, Юань-эр, наслаждайся жизнью, оставь всë самое тяжкое матери! Или ты хочешь быть несчастен?!

– Я… – Цзиньюань почувствовал на себе чей-то взгляд и, оглянувшись, увидел сиреневую шапочку евнуха, исчезающую за открытой дверью в сад. Ему стало не по себе, озноб прошиб всë его существо. – Я пойду, матушка. Не смею больше расстраивать вас.

Императрица овладела собой, подошла к нему, ласково коснулась плеч, глядя снизу вверх.

– Как же ты вырос, Юань-эр… – проговорила она, и глаза еë были полны слëз. – Но разумом всë ещë ребëнок. Иди, и не думай больше ни о чëм. Лучше поучись приëмам у мечника Хуаня.

Цзиньюань пообещал ей оставить опасные мысли, но немедленно нарушил обещание. Оставив лошадь слуге, он пешком дошëл до своей усадьбы, всë думая, думая.

Чем могут быть связаны Цзиньсу и Четвëртый брат, если не мятежом?

Он попытался вспомнить, где был Цзиньсу в то время, и не мог. Может быть, отец к тому времени уже отослал его? Но это значило, что люди начали пропадать в год мятежа… И отчего матушка так странно вела себя, так таинственно говорила о смерти Второго брата?

Он так занят был мыслями, что даже не удивился, найдя Фэнбао в бассейне с карпами. Он, как и положено буйволу в жаркий день, лежал в тине и кувшинках, откинувшись на бортик, и хлестал вино из горлянки, а красные с позолотой карпы собрались вокруг, жадно ловя капли, стекающие с его подбородка.

Цзиньюань присел на бортик рядом. Ему было наплевать, пьян демон или нет. Главное, что в этой части сада их не могли подслушать.

– Императрица знает, кто убил Цзиньсу, – выпалил он.

Фэнбао оторвался от горлянки.

– Кого?

– Моего Второго брата!

– А что с ним?

Цзиньюань медленно вдохнул и выдохнул. Сколько же вылакала эта проклятая корова?!

– Мой Второй брат упал за борт своей лодки и утонул, – сказал он, чëтко выговаривая каждое слово. – Но я подозревал, что его убили. И моя приëмная мать подтвердила эти подозрения. Косвенно.

– М-м… – Фэнбао поднял руку, вытряхнул из тяжëлого мокрого рукава карпа. – Смертные слышат то, что хотят услышать. Вот если б она назвала имя убийцы… – Он посмотрел на Цзиньюаня вполне осмысленным взглядом. – А почему бы ей не назвать имя убийцы, раз она его знает? Безутешная мать и не хочет мести? Как такое возможно?

– Мне это тоже не даëт покоя. – Цзиньюань потëр подбородок. – Она была сама не своя. Как будто хотела сказать мне, но одновременно боялась, что я узнаю.

– А зачем тебе это знать?

– Что? – опешил Цзиньюань.

– Ты сейчас должен беспокоиться о порке, которую тебе устроит отец за то, что не принëс ему больше золота. Умер твой брат или был убит, хворостина пойдëт гулять по твоему аппетитному заду. Так почему ты об этом не беспокоишься?

– Разве ругань отца важна, когда происходит такое?! – Цзиньюань решил в этот раз пропустить «аппетитный» мимо ушей.

– Оставь живое живым. – Фэнбао снова присосался к горлянке. – Лучше подумай, как тебе умаслить папашу, иначе он не позволит тебе жениться. А то, если это он отдал приказ убрать сынка, выйдет неловко и все расстроятся.

Цзиньюань приоткрыл рот, сражëнный этой внезапной отвратительной догадкой.

– Нет. Отец не мог поступить так подло. Зачем ему… нет! Он не таков!

– Тебе лучше знать, – пожал плечами Фэнбао и ткнул подплывшего карпа в бок нефритовой шпилькой с навершием в форме коричного соцветия. – Брысь, пьяницы! Тут и без ваших телес жарко!

Цзиньюань прищурился. Припугнуть бы нерадивого слугу клеветой на Сына Неба! Да только Фэнбао таким не пронять.

– Ты ведь огненный бык, – сказал он, глядя, как дрожит крупная капля на листе кувшинки. – Как тебе может быть жарко?

– А мне и не жарко. Мне скучно! А скука – это то же самое, что жара, только внутри, – глубокомысленно заявил Фэнбао и ушёл под воду, так что только хвост чëрных волос остался плавать на поверхности. Цзиньюань неласково потащил его за хвост.

– Значит, тебе скучно, раб? Твой господин найдëт тебе работу!

Фэнбао вынырнул, угрюмо покосился на него.

– Я уже работаю не покладая рук! Вчера вот ходил и выбирал комнаты для твоих гостей. Ты-то и думать забыл, шляешься непонятно где.

– Я был на траурной церемонии, – процедил Цзиньюань.

– Тоже мне, оправдание! Вы, люди, так носитесь со смертью… Ну да не важно. Пока ты в трауре, семейка Шэ, наверное, уже коней запрягает в столицу.

Цзиньюань скрестил руки на груди. Он и вправду совсем забыл о приезде А-Юэ, но признавать это перед Фэнбао ему не хотелось.

– С этим я сам разберусь. Но тебя я не узнаю. Конечно, из-за траура в столице сейчас не так весело, но ты совсем хандришь…

– Я не хандрю! Было б из-за чего! – Фэнбао взвился из воды, мокро шлëпнулся на камни дорожки. – Пошли, покажу тебе комнаты, которые выбрал. Никакой в этом доме помощи…

Он зашагал к дому, хлюпая при каждом движении и оставляя лужи. Цзиньюаню стало жаль недавно натёртые полы и слуг, которым придётся вытирать этот потоп.

– Высушись сперва, – велел он, преграждая этой наглой половой тряпке путь. – Я пошлю кого-нибудь за новой одеждой.

Фэнбао взглянул на него исподлобья, закрыл глаза… и тут же пар повалил из его штанин, рукавов, от его волос – такой густой, что весь сад скрылся в нëм, как в тумане.

Цзиньюань закашлялся, разгоняя пар рукой.

– Ты хуже собаки, Хуань Фэнбао! – проворчал он. – Та хотя бы просто обрызгает водой.

И не стал говорить, что пар приятно пах горящим фруктовым деревом.

* * *

– Вот. Уютный павильон с видом на пруд, деревья не загораживают свет, можно читать и писать в своë удовольствие. Рядом главные тропинки, по которым можно обойти весь сад. У тебя есть нефритовая тушечница в закромах, можно подарить ему…

Фэнбао обошëл комнату, смахнул невидимую пылинку с пустой книжной полки, покосился исподлобья.

– Тебе же не нужна тушечница?

– Не нужна. Это будет хороший подарок. К ней есть и фигурка для придерживания листа, возьмëм еë тоже.

Тушечницу в виде озера у подножья гор подарил когда-то старший брат с намëком на то, что следует не забывать о науках. Разумеется, Цзиньюань ни разу к ней не прикоснулся.

Его так и подмывало завести с Фэнбао разговор о Шэ Цзюэ. Сперва хандра и пьянство, потом обустройство этого места… но он сдержался. Да и что мог бы сказать? Они-то с А-Юэ, к счастью, не были в ссоре!

– Хорошо, покажи мне, что подобрал для Шэ Юэ и Шэ Яня, – дипломатично сказал он.

– А? Ничего я для них не подбирал. Переночуют где-нибудь! Комнат у тебя много!

Цзиньюань только вздохнул. Правду сказать, покои для А-Юэ он выбрал в прошлый свой приезд: уютный павильон на островке посреди сада. Иногда там слушали оперу, когда знакомые и старший брат заставляли-таки Цзиньюаня закатить пирушку, но в остальное время он стоял запертый.

Усадьба Цзиньюаня, как многие усадьбы военных, отличалась практичностью, а не изяществом: толстые стены, мощные ворота, никаких лишних украшательств ни внутри, ни снаружи, а сад невелик, не то что парки чиновничьих усадеб, в которых можно заблудиться. Но Лотосовый павильон выделялся, он был словно резная шкатулка. Веля построить его, Цзиньюань думал о неизвестной тогда ещё будущей жене, пытался угадать еë вкусы, нарисовать в голове образ.

Тогда ему представлялась миниатюрная, напудренная, сладко пахнущая женщина в разноцветных шелках, с высокой причëской, украшенной золотыми шпильками и подвесками. Лица у неë не было, лишь изящные, ниточкой, брови и алые губы.

Перед этим образом он сам робел.

Кто же знал, что достанется ему А-Юэ, которая одевается в белое и голубое, как ученики школы, лица не красит, громко смеëтся и в заколотые у висков косы вставляет цветы, сорванные у обочин.

Войдя в павильон, он немедленно составил список всего, что нужно поменять: розовые занавеси заменить на голубые и зелёные, чтобы колыхались, как продолжение пруда. Повесить клетки с певчими птицами, ласточкино гнездо, прилепившееся за окном ни в коем случае не сбивать: А-Юэ привыкла к птичьему гомону. Каждый день менять цветы в вазах, чтобы аромат плыл по комнатам. Принести ширмы с жасмином и каменный экран заменить на шëлковый.

Самым большим испытанием стала стена, украшенная прелестным, немного фривольным сюжетом: придворные дамы играют в саду, подбивая изящными ножками пёстрый перьевой волан.

Чем больше он смотрел на их якобы резвую и непринуждённую, нарочито изящную игру и неестественные позы, на их пышные одежды и причëски-тучи, утопающие в золоте, тем меньше они ему нравились. Что подумает А-Юэ, когда увидит их? Не примет ли это за упрëк?

Но всë же фреску было немного жаль. Гостям она нравилась, да и он сам, разгорячëнный вином, любил посмотреть на изящных дам и помечтать…

– Найди художника Фан Хао, он лучше всех рисует горы и воды. Пусть замажет это и изобразит пейзаж, – наконец бросил он слуге, мявшемуся рядом с ключами от павильона.

Пирушек в этом месте не будет ещë долго: столица погрузилась в траур.

Проходя мимо Фэнбао, задумчиво жующего травинку, он не глядя бросил ему вышитый мешочек.

– С развлечениями сейчас непросто, но я уверен, ты что-нибудь найдëшь. Уйди с глаз, твой кислый вид меня раздражает.

Фэнбао поймал мешочек, но не сдвинулся с места.

– И что, это всë? – спросил он.

– Хочешь ещё денег? – Цзиньюань остановился, удивлëнно глядя на него.

– Я думал ты меня пошлëшь на лодку брата, а ты отправляешь развлекаться?

Цзиньюань замер. Лодка. Конечно же! Она наверняка ещë не ушла. Вдруг команда заметила что-то? Остались ведь у брата слуги, в конце концов!

– Нет, на лодку я пойду сам. А ты… – Он помедлил. Кто ещë мог быть там, кроме прислуги. – Сходи в цветочный дом «Золотая ива» и поспрашивай, кого из девушек приглашали ко Второму принцу. Вдруг они что-то видели?

Фэнбао усмехнулся.

– Вот это уже больше на тебя похоже! – Он довольно подбросил мешочек на руке, спрятал за пазуху и одним прыжком взлетел на крышу павильона, с неë – на стену, и исчез.

* * *

Лодка и вправду качалась на волнах у императорского причала. Пара матросов лениво драили палубу, слуга вытряхивал за борт прикроватный коврик.

Увидев, что Цзиньюань поднимается по сходням, он едва не уронил коврик за борт и, поспешно свернув его, подбежал кланяться. Матросы тоже застыли, склонив головы.

– Выше высочество! Какая потеря! – крикнули они в один голос. – Скорбим о господине!

Цзиньюань кивнул, сглотнув комок в горле. И месяца не прошло с тех пор, как они с Цзиньсу пили чай на этой самой палубе. Как поверить, что брат не выйдет сейчас из каюты, тяжело опираясь на трость, не скажет, что это всё было просто недоразумение, хитрый план, чтобы обмануть недругов…

– День сегодня жаркий, – сказал он. – Подайте вина.

Слуга, поднявшийся было, поклонился вновь.

– Простите, господин, но на борту нет ни капли. Я немедленно пошлю во дворец, но вам придётся обождать…

Ни капли вина, значит. В животе у Цзиньюаня зашевелился холодный комок.

– Неужели мой брат всë выпил? – с горькой усмешкой спросил он, прекрасно зная ответ.

Слуга замялся.

– Не могу знать, господин, – наконец выдавил он.

Значит, и эти боялись говорить. Что ж, слуг запугать легко. Но кто мог запугать императрицу?!

Цзиньюань прошëлся по палубе, подошëл к борту. Внизу у мостков непроглядно-чëрная вода лизала мокрые доски.

В детстве она пугала Цзиньюаня. Цзиньсу, пытаясь научить его плавать, однажды просто сбросил его в воду с прогулочной лодки. Если б учитель не выловил…

«Негодник, задержал бы дыхание! – смеялся брат. – Вода тебя бы просто вытолкнула, как поплавок! Зачем великой Жëлтой реке маленькая глупая обезьяна?»

Для него всë это было так легко! Сам он прекрасно плавал. Тому, кто захотел убить его, сперва пришлось бы нанести подлый удар со спины, чтобы брат лишился чувств, и уж затем столкнуть…

Он вдохнул, выдохнул, не понимая, что душит его сильнее – ярость или слëзы.

– Я хотел бы узнать… – Он не сдержался, шмыгнул носом. – Каков был последний вечер моего брата. Всем ли он был доволен? Сожалел ли о чëм?

Он достал из кошеля половину серебряного слитка и бросил слуге. Тот подхватил с палубы добычу, согнулся ещë ниже.

– О, господин всем был доволен! Говаривал, что на этой лодке ему хорошо и покойно, нет нужды даже заходить во дворец. Тем вечером он зазвал к себе девушек, искусных в музыке, и дотемна наслаждался их игрой и пением. Уверяю вас, принц, ваш уважаемый брат всем был доволен в свой последний день. Его кончина так несправедлива… но, по крайней мере, Небо позволило ему уйти счастливым!

Цзиньюань кивнул. Его разум метался как гончая, чующая след многих зайцев. Держался на лодке посреди реки, не заходил во дворец…

– Эти девицы не оставались на ночь? – нахмурился он. – Их допрашивали? Вдруг чертовки опоили моего брата!

– Они из Дома Золотой ивы, господин, но я слышал, что никто не может их найти! – воскликнул слуга, и получил второй серебряный слиток. – Юй-эр, Сяньлянь и Цзиньлянь их звали, я уже рассказал об этом господам из императорской гвардии!

Цзиньюань в сердцах ударил по борту.

Убит! Брат убит, подло и коварно!

Ведь если все во дворце говорят, что он всего лишь пьяным упал за борт, зачем посылать людей за девушками из Дома Золотой ивы? Лишь два человека могли сделать это: убийца, желающий, чтобы свидетели умолкли навсегда, и тот, кто желает привести свидетелей в зал суда живыми и невредимыми!

Впервые в жизни Цзиньюань пожалел, что далëк от придворных интриг. Императорская гвардия должна быть неподкупной, но существуют ли в этом мире неподкупные чиновники? Четвёртый брат расхохотался бы ему в лицо, заикнись он о таком.

А если они всë-таки действуют по приказу отца…

Что это значит?

Его так и подмывало ворваться в отцовские покои и потребовать объяснений, но Цзиньсу предостерегал его против этого.

«Будь осторожен, младший братец, и не удивляйся, если отец найдëт, за что тебя наказать».

– Ты всё понимал… – прошептал Цзиньюань тëмной воде, зная, что брата там уже нет. – Ты чувствовал, что так будет…

«Как только сойдëшь на берег, Юань-эр, забудь всë, что я тебе говорил. Помни только одно: держись от Бай Лици подальше».

Он помотал головой. Рано было делать выводы. Проще всего обвинить человека из неприязни к нему. Бай Лици так и не вернулся из своего горного поместья, болезнь его выглядела вполне настоящей.

Нет. Тот, кто задумал и исполнил это убийство, должен был оставаться в столице, следить за каждым шагом Цзиньсу и принимать решения молниеносно.

Цзиньюань в глубокой задумчивости покинул причал и долго бродил по улицам, перебирая в памяти чиновников и царедворцев, способных на такое.

Тайных работорговцев, настолько могущественных, что изыскали способ убить брата.

«Ведь зачем это отцу? Все люди царства и так принадлежат ему», – подумал он и успокоился.

Отец мудр и прозорлив. Он мог бы послать людей разведывать обстоятельства смерти сына, не желая привлекать к этому внимание двора.

Скорее всего, так и было.

Уже в сумерках Цзиньюань дошëл до дома, но не успел сделать шаг к воротам, как заметил краем глаза тень, метнувшуюся за угол стены.

Кто-то следил за ним.

Вместо того, чтобы войти, он вспрыгнул на стену и, по-разбойничьи сунув в зубы кинжал, бесшумно прошëл по стене до того места, где исчезла тень.

Следивший за ним никуда не ушëл – он так и сидел на корточках, съëжившись. Чëрный плащ с капюшоном полностью скрывал его, пряча в тенях. Цзиньюань был привычен к ночной охоте и знал, куда смотреть, – лишь потому и увидел смутные очертания.

Но вот соглядатай пошевелился, встал на четвереньки, осторожно заглядывая за угол, высматривая…

Цзиньюань не стал ждать – прыгнул сверху, будто тигр, схватился за капюшон, оттягивая голову врага, прижал кинжал к беззащитному горлу.

– Кто ты? Кто тебя послал?

Тень жалобно всхлипнула женским голосом и замерла, дрожа.

– Прошу… прошу, господин, светлейший принц, не убивайте меня… я… безродная потаскуха! Не марайте об меня свой благородный клинок!

Цзиньюань убрал нож и помог ей подняться.

– Назови своë имя, – тихо потребовал он.

Девушка, снова всхлипнув, поправила причëску – видно, по привычке, потому что ни шпилек, ни цветов на ней не было, – взъерошенные волосы висели в беспорядке. Одежды, больше не скрытой плащом, постыдилась бы и рабыня-банщица.

Ничего в этой оборванке не было от дорогой музыкантши из Дома Золотой ивы. Значит, эта девушка вовсе не глупа.

– Моë имя – Цзиньлянь, господин. Прошу, не оставьте меня без покровительства!

Цзиньюань молча подхватил еë на руки и перемахнул через стену.

– Жди меня под той ивой. – Он махнул рукой на раскидистое дерево, шатром опустившее ветви к воде ручья. – Я сейчас вернусь. Если кто-то ещë наблюдает за мной, пусть видит, что я прошëл в ворота.

Девушка кивнула и, подобрав юбки, побежала к иве.

Цзиньюань проводил еë взглядом. Сердце его билось где-то в горле, в висках стучала кровь.

Вот оно. Правда всë ближе.

«Всë это не твоя забота, только не позволяй использовать себя для неприглядных дел».

– Нет, Второй брат, – прошептал он. – Это моя забота. Моя.