На конюшне, выслушав мои пожелания, мне подобрали одноглазого гнедого мерина самого разбойничьего вида. Чёлка, падая мерину на отсутствующий глаз, лишь усиливала впечатление.

Видя выражение моего лица, конюх зачастил, кланяясь при каждом слове:

— Нет, господин, нет! Каса-обакэ — смирный конь!

Конюх был тот самый, в пёстром, который присматривал за лошадьми в порту во время нашей высадки. Сегодня он оделся ещё пестрее, хотя это казалось невозможным. Мелькал вокруг меня, как маленький вихрь осенних листьев:

— Смирный! Лучшего не найти! Вы уж поверьте, старый Кунайо знает, что говорит!

Каса-обакэ, вспомнил я, глядя на мерина. Оживший зонтик: одна нога, один глаз. Кличка не добавила мне доверия к мерину, но и не верить конюху тоже было глупо.

— Седлай, — разрешил я.

Забегая вперёд, скажу, что мерин оправдал клятвы конюха с лихвой. Лучшей лошади подо мной отродясь не ходило.

В скором времени я выехал за ворота, не без труда обогнув каменную стену, выстроенную на мой взгляд крайне бестолково поперёк въезда. Видя моё недовольство, стражники объяснили, что стена служит защитой от сильного ветра во время тайфунов, но нам с Каса-обакэ от их объяснений не стало легче.

Дальше я пустил мерина шагом по дороге, ведущей на юг, и ослабил поводья. Спешить было некуда. Дело сделано, грамота составлена, гонцы отправлены. Великий Рэйден, образец для подражания, может насладиться заслуженным отдыхом и тишиной.

Окрестные пейзажи ничем не напоминали привычные мне горы и леса Акаямы. Знакомыми выглядели разве что известняковые скалы — они высились довольно далеко, по правую руку от меня, а за ними начинался спуск к морю, чей краешек я тоже видел. По левую руку росли деревья, названия которых я не знал, похожие на множество гигантских змей, восставших из единого корня. За ними потянулись пальмовые рощицы: с одних пальм здешние работники собирали плоды, также неизвестные мне, иные пальмы были частью спилены, и с ними возились другие работники.

Ага, вот и поля. Не рисовые, нет. Горы собранных клубней — знать бы ещё, что это! Редька? Нет, не редька, это точно. Плантации сахарного тростника. Забавно: тяжёлые стебли под своим весом легли набок — и продолжили расти вверх. Тростник как бы стоит сам на себе. Кто другой нашёл бы в этом глубокий философский смысл, но я, пожалуй, не справлюсь.

Всё, проехали.

Вон и деревня, скоро я поравняюсь с домами окраины. Дорога пуста, лишь впереди, поднимаясь на холм, едет на муле кто-то из местных. Едет медленно — я тоже не тороплюсь, но вот-вот догоню его.

Догнал.

И задохнулся от чудовищной вони.

Случайный попутчик был тут ни при чём — вонь неслась со стороны деревни. Ещё и ветер, мерзавец, дунул в нашу сторону.

— Свиньи, — пояснил попутчик, обернувшись ко мне. — В Ямамуре испокон веку держат уйму свиней. Их кормят отбросами и человеческим дерьмом, уж извините за вульгарность. Да свиньи и сами гадят будь здоров!

— Свиньи?!

— Кто же ещё? У нас говорят: «От свиньи мы едим всё, кроме поросячьего визга!» Очень точная пословица, замечу. Вы уже пробовали тирагу?

— Тирагу?

— Кожу со свиной головы в кисло-сладком маринаде. Лучше закуски не найти, уверяю вас!

На нашем языке он говорил свободно, хоть и с лёгким акцентом.

— Мы-то уже принюхались. А для стороннего человека это как дубиной по голове. Позвольте представиться: Лю Синь из Кунинды, занимаюсь производством, а также сбытом бумаги и чернил. Вряд ли вы сможете произнести моё имя, поэтому прошу вас, зовите меня просто Рюсэн.

Глядя на Рюсэна, я задохнулся во второй раз. Причиной этого была уже не вонь, а одежда этого человека. Халат с белой оторочкой. На груди — квадратная нашивка. Шапка-пирог цвета «мурасаки[41]», с гребнем и «ушами»…

Славься, будда Амида!

Я машинально потянулся к поясу. Увы, кисточка для туши, упрятанная в футляр из персикового дерева, осталась дома на Акаяме.

— Вы не в первый раз видите китайца, — улыбнулся проницательный Рюсэн. — Вы побледнели? Хватаетесь за плеть? В чём дело? Что сделал тот китаец, если вы боитесь меня?

— Он прыгал на двух сомкнутых ногах, — хрипло ответил я. — Прыгал, вытянув вперёд руки. Ещё он делал много такого, о чём мне не хотелось бы толковать.

Настал черёд бледнеть Рюсэну.

— Вы встречались с кён-си?

Я кивнул.

Случайный попутчик оказался человеком не только любезным и образованным, но и вполне сведущим в деликатных вопросах.

— И остались живы? Впрочем, о чём я спрашиваю! Конечно же, вы остались живы. Что в таком случае стало с кён-си?

Я вздохнул:

— Он распрощался с жизнью. И хватит об этом, я не всё могу рассказывать.

Мы миновали деревню. Вонь то ли угасла, то ли я перестал обращать на неё внимание. Воспоминание о попрыгунчике оледенило мои чувства.

— Вы едете в Наха? — после долгого молчания спросил Рюсэн. — Если да, я готов вас сопроводить.

— Спасибо, не стоит. Не хочу вас утруждать.

— Вы очень любезны. Но мне это вовсе не в тягость!

— Я не еду в город. Вы в Наха надолго?

— К вечеру собираюсь вернуться домой.

Маленькое лицо. Высокие брови. Высокие скулы. Большие, глубоко посаженные глаза. Изящный, чуть припухший рот. Рюсэн из Кунинды был красивым мужчиной лет сорока пяти на вид. Судя по тому, как он говорил со мной, делалось ясно, что это человек влиятельный, в чём бы его влияние ни заключалось.

В седле он держался, пожалуй, лучше меня.

— Вы тот гость, — внезапно спросил он, — кто вчера прибыл в загородный дзайбан-бугё?

— Да.

— Я не стану спрашивать, зачем. Не спрошу, кто вы. Не всё можно рассказывать, вы правы. К тому же мне известно, что для смены состава служащих время ещё не пришло. Я вижу журавля на ваших одеждах, значит, вы уроженец Чистой Земли. Все коренные чистоземельцы на Окинаве носят журавля, это символ фуккацу. Но могу ли я узнать ваше благородное имя?

Журавль. Символ счастья и процветания. Крылатый знак фуккацу. Клеймо моего рождения; закон будды Амиды, летящий надо мной. Так вот почему самураи не давали нам сойти с корабля, прежде чем мы с Широно не облачимся в одежду, отмеченную полётом журавлей!

Сегодня я надел второе кимоно из подаренных мне, то, что без служебных гербов. Но журавли были вышиты и на нём. Пожалуй, без этой птицы меня бы не выпустили за ворота дзайбан-бугё.

— Торюмон Рэйден, к вашим услугам. Откуда вы знаете наш язык?

— Здесь многие знают язык Чистой Земли. Я не исключение.

— Зачем же тогда ко мне приставили переводчика?

— Местным жителям запрещают говорить на вашем языке и выказывать его знание. В особенности если на Утине гостит посольство из Поднебесной. В такие дни весь состав дзайбан-бугё перебирается из Наха за город, словно вас и нет. Таковы правила, Рэйден-сан.

— Правила? А вы не боитесь сейчас говорить со мной?

— Не боюсь. Ряд запретов не касается нас, жителей Кунинды. Кстати, на вашем языке деревня называется Кумэмура. Я знаю множество языков и свободно говорю на любом из них. Мне, скудоумному, повезло закончить университет Гоцзыцзянь в Бэйцзине, а позднее пройти стажировку в Фуцзянь. Также я стажировался на Кюсю, в Кагосиме. Таких, как я, здесь записывают в реестр юкачу — людей с образованием.

Он поразмыслил и добавил:

— Дома, в Кунинде, я имею чин тягуси. Это означает, что я отвечаю за официальную переписку с Поднебесной и вассальную торговлю. В вашем ведомстве меня хорошо знают уже много лет. Поверьте, я говорю это не ради похвальбы, а только для того, чтобы мы лучше узнали друг друга.

— Вы плавали в Кагосиму?

— Да.

— Вы плавали в Тюгоку? За пределы блокады?!

Я задохнулся в третий раз.

— Плавал, — спокойно ответил Рюсэн. — И не я один.

Ворота, подумал я. Ворота во внешний мир.

— Посмотрите туда, — добавил он, видя мою растерянность и желая сменить тему. — Вон там расположен Наха. А замок, который вы видите в стороне — да-да, с высоким корзинчатым шпилем! — это замок Сюри, резиденция его величества и высших чиновников.

К этому времени мы поднялись на холм. Действительно, и окраины города, и замок были отсюда прекрасно видны.

— А там, — он указал западнее, — за горами, замок Накидзин. Отсюда он не виден, но, уверяю вас, он расположен именно там. Видели бы вы, какие там цветут вишни! Народ съезжается толпами, лишь бы полюбоваться их цветением, а также посетить священные рощи.

— Покинув порт Ямагава, — вспомнил я рассказ юного Хисатаки, — армия клана Симадцу высадилась на острове Амами, захватив его целиком. Через пять дней была захвачена деревня Нисикоми. Далее были взяты замки Накидзин и Урасоэ…

Рюсэн тихо засмеялся.

— Позвольте спросить, что тут смешного?

— Мой прадед был тогда в ополчении, командовал небольшим отрядом. Остров Амами не оказал сопротивления, как и деревня Нисикоми, и другие деревни. Когда ваши отряды атаковали замок Накидзин, он к этому времени был уже пуст. Воины не взяли замок, они просто вошли в него. Что же до Урасоэ…

Я наклонился к нему:

— Слыхал, там дали залп из множества ружей?

— Дали, — согласился Рюсэн. — Поверх голов. Грохот, дым, свист пуль. Ополченцы в страхе бежали. Кое-кого затоптали в панике, но ваши ружья тут были ни при чём. Мой прадед сломал руку, но это вообще пустяки. Рука вскоре срослась без последствий.

Деревни не сопротивлялись. Замки пустовали. Стреляли поверх голов. Картина, описанная Рюсэном, выглядела не столь героической, как это выглядело в изложении Кабаямы Хисатаки, потомка и полного тёзки командующего высадкой. Но в словах Рюсэна присутствовало главное — достоверность.

— И король капитулировал?

— Капитулировал, — согласился Рюсэн. — Как объявили, во избежание напрасных жертв. Но я думаю иначе. Впрочем, не всё можно рассказывать, да?

Я кивнул.