Ворота были открыты нараспашку.

Во дворе дома дядюшки Кэндзиро трудился незнакомый мне человек — укреплял край колодца. Мужчина лет сорока, широкоплечий и приземистый, был одет в короткие, до колен, штаны и полотняную куртку, заштопанную во многих местах. Голову, спасаясь от жары, он повязал клетчатым платком.

Работник смотрелся бы абсолютно естественно, не будь это чужой дом и чужой двор.

Я вошёл без приглашения.

— Добрый день, господин! — прервавшись, он бойко отвесил мне поклон. — Вы, наверное, мой сосед? Заходите, я всегда рад хорошим людям!

— Где дядюшка Кэндзиро? — спросил я.

Ответить любезностью на любезность мы всегда успеем. Сперва разберёмся, кто это и что он здесь делает.

— Ушёл, — работник развёл руками.

— Надолго?

— Он совсем ушёл, господин. Он не вернётся.

— Когда? Куда?!

— Не знаю, господин. Он не сказал.

Если по чести, я был рад такому ответу. Меньше всего мне хотелось знать, куда ушёл Кэндзиро, когда он это сделал — и что может означать двусмысленное «совсем ушёл» в сочетании с «он не вернётся». В последнее время моё любопытство претерпело несколько сокрушительных ударов.

— А ты что здесь делаешь?

— Привожу дом в порядок, — он сверкнул белозубой улыбкой. — Тут полно работы! Я теперь здесь живу, господин. Это мой дом. Поверьте, всё по закону, ничего такого! Я ваш новый старьёвщик, вы меня ещё сто раз увидите на улице.

— Как тебя зовут?

— Цукаса, господин.

— Как?!

— Цукаса. А что, хорошее имя!

Я не нашёлся, что сказать. Ну, кроме:

— Ты родственник дядюшки Цукасу?

— Дальний, господин, по отцу. Так что в доме я по праву, можете не сомневаться. Хотите чаю? Чай у меня простой, врать не стану, зато медный чайник — просто загляденье! Редкая вещь, ему лет сто, а может, и больше.

Он снял платок, вытер лоб.

— Желаете приобрести, господин?