Мы с господином Сэки пили саке.

Да, в рабочее время. Можно сказать, с утра. Да, прямо в кабинете начальства. И не просто саке, а «большой гиндзё» с фруктовым ароматом. И не просто пили, а господин Сэки угощал. Я бы сказал про нас — «два весёлых самурая», но сказать такое вслух было бы неслыханной дерзостью, и даже подумать такое было немыслимой глупостью.

Поэтому я ничего такого не думал и вслух не говорил.

Я всё ждал, когда начнётся театр, как часто бывает со мной, но театр не начинался. А может, это и был театр, но иной, незнакомый, из прошлых, давно забытых, или будущих, ещё не наступивших времён.

А может, я ещё недостаточно выпил для театра.

Ожившие вещи и прочие ужасы, сопутствовавшие истории дядюшки Кэндзиро, мы не обсуждали. Её как бы и не случилось, этой истории. Разве что господин Сэки время от времени спрашивал:

— Так что, никакого дела?

— Никакого, — подтверждал я.

— И никакого отчёта?

— Ни малейшего, — соглашался я. — Ни устного, ни письменного.

— И нас это всё — ну, вы поняли! — совершенно не касается?

— Даже краешком, — уверял я.

— Вы поймите, я не для себя интересуюсь. Час назад приходил посыльный из суда, от судьи Кисиды. Судья интересовался, существует ли дело, к которому могла бы иметь отношение его семья. Я заверил Кисиду, что в нашей службе нет и не было дел, связанных с его почтенным семейством.

— И правильно сделали. Откуда у нас такие дела?

— Там какие-то неприятности с сыном судьи. Не слыхали?

— С секретарём? Нет, не слышал. А что с ним?

— Точно не скажу. Думал узнать у вас.

— Как жаль! Увы, мне ничего не известно.

— И это к лучшему. Ваше здоровье, Рэйден-сан!

— Примите моё уважение, Сэки-сан!

Я сидел за отдельным столиком, ближе ко входу. Столик принёс слуга, а заодно — мягкую подушку. Великая честь! Господин Сэки расположился за своим рабочим столом, перед стеной с изображением карпа. Помимо чашки и бутылочки саке, перед начальством лежала плоская коробка из плотного картона. Сэки Осаму периодически доставал из неё какую-то гравюру, выполненную на красной бумаге, любовался ею и прятал обратно.

Хотелось спросить, что это за гравюра, но я не решался.

— Мой почтенный отец — коллекционер «картин плывущего мира», — похоже, господин Сэки уловил мой интерес и был не против его удовлетворить. — Он ещё жив, хотя и немолод. Вот, у меня есть чем его порадовать. Сегодня принесли заказ из книжной лавки. Хотите взглянуть?

— Почту за честь, — откликнулся я.

Не передавая драгоценный оттиск мне в руки, начальство развернуло гравюру лицевой стороной наружу. Клянусь, я чуть не упал с подушки. На красной бумаге от левого края к правому скакал бодрый и жизнерадостный зонтик из соломы. Широкая шляпа на спицах, худющее тело-ручка, единственная «нога», похожая на две плотно сведённые ноги…

Зонтик был счастлив. Он нашёл утраченного хозяина.

Фоном служил пейзаж, в котором я узнал двор дома Таку Миуры.

— Мой отец, — продолжал господин Сэки, списав моё потрясение на восторг от встречи с искусством, — особо выделял работы Хисикавы Киёмото. Утверждал, что в бытовых сценках ему нет равных. Очень давно о господине Хисикаве ничего не было известно. Полагали, что он умер. И вот нате вам! — новая работа после длительного перерыва.

Начальство вернуло гравюру в коробку.

— В лавке сказали, что художник не один десяток лет прожил отшельником в горах. Ушёл от мира и наслаждался одиночеством, переосмысливая подходы к творчеству. Уж не знаю, что побудило его вернуться к рисованию, но отец будет счастлив.

— Я тоже счастлив, — подхватил я.

Я действительно был счастлив. Можно было не сомневаться, что старая Чихэру нашла святого Иссэна, а святой Иссэн нашёл её таланту должное применение.

В конце концов, должно же в этой истории быть что-то хорошее?