— Скала? — переспросил Широно.

Мой помощник был сейчас — само разочарование.

— И вы считаете это достойным поступком?

Выпятив подбородок, Широно обвёл всех собравшихся горящим взором, словно намеревался вызвать на поединок любого, кто сочтёт скалу, или о чём там они говорили, достойным поступком.

— Скала? — в тон ему отозвался секретарь Окада. — Нет, это никуда не годится.

— Просто позор какой-то! — согласился старший писец Шиничи.

Я зашёл в канцелярию минутой ранее. Я понятия не имел, о чём идёт речь.

— Самурай вспарывает себе живот, — наставительно пропищал архивариус Фудо. — Где душа самурая? В животе. Вот клинок и вскрывает её обиталище, демонстрируя чистоту помыслов.

— Да! — зашумели все. — О да, правильно!

Я, как и любой другой, отлично знал историю писклявого голоса нашего богатыря-архивариуса. Несоответствие тела и звука давно перестало меня удивлять, но сейчас этот контраст выглядел особенно ярким.

Что они обсуждают?

— Броситься со скалы, — наставительно сообщил дознаватель Курода, уставив на меня палец, — это низко. Запомните мои слова, Рэйден-сан. Однажды вы поймёте, что я был прав.

Я пожал плечами:

— Курода-сан, уверяю вас: в моих планах нет прыжка со скал. Я и живот-то не стану вспарывать без особой надобности. Вы можете объяснить, о ком вы говорите?

— Он не знает! — воскликнул Широно.

— Он ещё не знает! — подхватил архивариус Фудо.

— Я расскажу! — выступил вперёд писец Шиничи.

— Нет, я! — перебил его Курода.

Все одёрнули кимоно, стараясь, чтобы рукава ниспадали до локтей, не образуя складок. Все поправили пояса, следя, чтобы свисающие концы были равными по длине. Все поправили плети за поясами, желая, чтобы рукояти торчали так, словно хозяин готов выхватить оружие в любой момент. Все поправили плети, один Широно поправил боккэн, потому что носил деревянный меч.

Все приняли мужественный вид, готовясь к рассказу.

— Господа, вы находитесь в канцелярии, — внушительным тоном напомнил секретарь Окада. — А здесь хозяин один, и это я. Так кто будет рассказывать?

Все понурились и закивали, соглашаясь: вы, Окада-сан, конечно же, вы! Жирная добыча в моём лице выскользнула из их сетей — и угодила прямиком в невод к секретарю.

— Хамада Оридзуки, — назвал Окада имя и фамилию. — Чиновник по делам религий. Вы были знакомы?

— Немного, — согласился я. — И что?

«А, тебя же тогда с нами не было! — всплыли в памяти слова Таро Кисиды, произнесённые им в распивочной и адресованные нашему общему приятелю-полицейскому. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошёл…»

Таку Миура десять дней назад умер в храме Тысячерукой Каннон при странных обстоятельствах. Что же случилось с Хамадой Оридзаки? Мои сослуживцы говорили про скалу?!

— Он бросился со скалы, — уведомил меня секретарь. — Тело нашли на камнях, прибой не унёс его в море. Позорная смерть, не правда ли? Такой способ самоубийства недостоин самурая.

— Лютня, — вмешался Широно. — Вы забыли про лютню!

— Ничего я не забыл, — осадил его Окада. — Я выдержал многозначительную паузу, и только. Да, на камнях рядом с телом обнаружилась лютня бива, разбитая вдребезги. Вероятно, господин Оридзаки играл на ней перед тем, как прыгнуть вниз.

— На биве, — возразил я, — аккомпанируют себе слепые сказители. Не могу даже представить, чтобы на ней вздумал играть молодой и зрячий самурай из городской управы. Да и то, сказители уже давно перешли на сямисэны. Кто сейчас играет на биве?

— Очень старая бива, — уточнил Окада. — Четыре струны, пять ладов, и лады довольно низкие.

— Первый лад подвижный, — влез архивариус Фудо. — Я точно знаю. Мне сообщил знакомый из полицейского участка, у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше.

— Подви-и-ижный! — передразнил его Окада. — Какое это имеет значение? Да хоть из чистого золота! Мы говорим о самурае, кинувшемся со скалы наипозорнейшим образом, а не о чьей-то жене, играющей по вечерам для подруг или гостей мужа.

Я покраснел. Говоря о слепых сказителях, я совсем упустил из виду, что биву перехватили женщины, у которых эта лютня быстро вошла в моду. Даже ноты стали записывать на полях текста песни или речитатива.

Играют женщины. Самоубийца — мужчина. Лютню нашли рядом. Картина не складывалась, а для меня такие ситуации — словно зудит, а не почешешься!

— Никогда так не делайте, Рэйден-сан, — напомнил о себе дознаватель Курода. — Честь — единственное, что у нас есть.

— Не играть на биве? — съязвил я.

— И это тоже, — Курода был серьёзен. — Занятия, несвойственные самураям, до добра не доводят.

Впрочем, он всегда серьёзен. Дотошный в дознаниях, в жизни Курода был невыносимым занудой.

— Где Хамада покончил с собой? — спросил я. — Над морем много скал.

Широно подошёл ближе:

— Скала Дай-Доро, на запад от гавани Эносима. Знаете, где это?

Я кивнул.

Дай-Доро, подумал я. «Башня Света». Такие светильники из камня или бронзы обычно устанавливали на подходах к храмам и святилищам.

— Отличное название для инструмента, — сказал я, улыбаясь, — с помощью которого ты решил наложить на себя руки!

Шутка, как и все мои шутки, вышла неудачной.

— С Дай-Доро уже бросались, — вдруг вспомнил секретарь Окада. — Года три назад, что ли? Женщина какая-то. Может, и ещё кто бросался, не знаю.

— И что? — удивился Широно. — Если бы они вместе бросились, Хамада с этой женщиной, ещё можно было бы подумать, что это двойное самоубийство. Несчастная любовь, единство сердец!

— «Двойное самоубийство в Сонэдзаки», — поддержал его архивариус. — Приказчик и девица для удовольствий мертвы, зрители в восторге. Я три раза ходил смотреть.

Широно захохотал:

— Уси-пуси-ямабуси, злой рок разлучает нас, пусть смерть соединит… А так — мало ли кому жить надоело? К чему вы это, Окада-сан?

— Ни к чему, — буркнул секретарь. — Просто вспомнилось.