— …и что, ничего не украли?

Это спросил отец, когда я описал разгром в доме Таку Миуры.

— Кажется, нет. Хизэши всё осмотрел. Что не разломали, лежало на своих местах. Хотя точно сказать не возьмусь.

— Иногда погромом пытаются скрыть кражу.

— Думаю, это не тот случай.

Семья с неодобрением косилась на отца. Ишь, перебивает! Семья жаждала продолжения. Кто я такой, чтобы спорить с семьёй?

— И тут мы обратили внимание на хозяина дома…

Все слушали, боясь пропустить хоть слово. Все слушали по-разному. Отец хмурился, складки на его лбу проступили резче. Матушка переживала, ахала: «Страсти-то какие!» Ран была невозмутима, только сжала кулаки так, что костяшки стали белыми. Каори подалась вперёд, аж дышать забыла. Ещё чуть-чуть, и названая сестрёнка сама бы нырнула головой вперёд в ужасный дом на улице Ширакава.

Вот О-Сузу, та была разочарована. Где фуккацу? Где злобные разбойники и соблазнённые девицы? Где, спрашивается, поединки, аресты, допросы с пристрастием?!

Что же до дядюшки Кэндзиро, то от горячего чая, закусок, а больше всего от моего рассказа, он заметно ожил. Не сиделось ему на месте. Щёки пылали болезненным румянцем, глаза блестели пуще прежнего.

— И что? — не выдержал он. — Одержимый не сказал ни единого слова?! Кроме дурацкого «гэра-гэра»?!

— Ни единого, — подтвердил я.

И осёкся. Ни единого разумного слова, вот ведь закавыка. Мне уже встречались люди, одержимые духами, — служба такая! — и все они изъяснялись более-менее внятно, по-человечески. А тут «О-ё, гэра-гэра-варау! Доки-доки!». Это что же получается? В Таку вселился дух-безумец?!

— Увы, — я развёл руками. — Таку Миура умер в храме Каннон, ничего нам не сказав.

— Просто взял и умер?! — старьёвщик был недоволен. — Испустил дух, и всё?

— Испустил дух?

Я криво ухмыльнулся:

— Очень точно подмечено!

— От чего же он умер?

— От того, что неведомый дух покинул его тело. А собственной души Миуры в теле не оказалось. Дядюшка Кэндзиро, тебя так взволновала эта история?

— Ещё бы! Разве ваш рассказ может оставить кого-то равнодушным? Меня с детства увлекали истории про духов и призраков. Хотя я полагал, что всё это сказки. Но смерть Миуры — чистая правда, ведь так? Мог ли я не прийти в волнение?!

— И на этом конец? — вмешался отец.

— Да, конец. Если не считать того, что город теперь полнится самыми безумными слухами. Каждый разносчик бегает и пересказывает, словно он — старая нищенка Чихэру во плоти!

— Чихэру? Она стала нищенкой?

Я с удивлением уставился на отца:

— Вы её знаете?

— Это может быть и другая Чихэру, — в отцовском голосе сквозила неуверенность. — Сейчас ей должно быть за семьдесят. Малорослая, сухощавая, нос крючком…

— Да, — подтвердил я. — Именно так она и выглядит

— Лет сорок назад, — отец сдвинул брови, вспоминая, — Чихэру жила с дядюшкой Цукасой. Я имею в виду, жила в его доме.

— С моим сенсеем? — изумился Кэндзиро.

— С ним. Он тогда был не слишком стар, и учеников не имел. Они с Чихэру не были женаты, но жили, как супруги. Лет пять или шесть, уже не помню.

— И что потом?

— Чихэру сбежала от Цукасы.

— Он её бил? Обижал? Выгнал?!

— Никто не знал, почему. А Цукаса не говорил. Теперь она, выходит, нищенка…

Кэндзиро пялился на отца с откровенным недоверием. «Сорок лет назад? — кричал его взгляд. — Вы, уважаемый, слишком молоды, чтобы хорошо помнить события того времени!» Ну да, новый старьёвщик был не в курсе истории нашей семьи. Отец-то помнить не мог, а вот бабушка, которая в один малопрекрасный день стала моим отцом, — та, конечно же, помнила.

Вместе с рассказом завершилось и чаепитие. Съели всё, что было на столе, — истории о духах возбуждают аппетит. Мне же перепал один рисовый колобок, и всё. Беда нам, сказителям!

Лягу спать голодным, если матушка не побеспокоится.

Десять раз поблагодарив нас за гостеприимство, дядюшка Кэндзиро заторопился домой. Отец попросил его задержаться и вскоре принёс тючок одежды и одну сандалию без пары. Старьевшик осмотрел вещи, вручил отцу пару медяков и сложил добычу в сумку. Торговаться не стали. Такое случалось нечасто.

В воротах Кэндзиро обернулся.

— Госпожа Ран, ваше ружье… Думаю, я бы смог найти на него покупателя. Он даст хорошую цену, очень хорошую! Вы не пожалеете.

— Ружьё не продаётся, — отрезала Ран.

— Прошу простить мою бестактность. Но если вы передумаете…

Он встретился глазами с Ран и сбежал, не закончив фразу.

Вскоре раздался оглушительный грохот выстрела: моя жена вспомнила, что надо разрядить ружьё.

* * *

Проснулся ни свет ни заря.

Небо на востоке едва начало сереть, двор тонул в предутренней мгле. До уборной я брёл по колено в тумане. В голове таяли обрывки сна. Вот же чепуха! — мне приснился красный фонарь, нет, фонарище в храме Тысячерукой Каннон. Бесчисленные верёвочки, свешиваясь с него, шевелились щупальцами медузы.

Фонарище подмигивал мне, — уж не знаю, чем.

Как бы то ни было, из дому я вышел на добрый час раньше, чем обычно, отправившись прямиком на улицу Ширакава. Ворота дома Таку Миуры были приоткрыты, а зияющий дверной проём жилища и вовсе приглашал: заходи кто хочет, бери что хочешь! Я опасался, что соседи уже успели этим воспользоваться — чего добру пропадать? — и ошибся.

Разгром никуда не делся, но из вещей, вроде бы, ничего не исчезло. Впрочем, то, за чем я пришёл, вряд ли заинтересовало бы кого-нибудь, кроме меня. Раскрыв холщовую сумку, я со всем возможным старанием собрал останки искалеченного фонаря — сон, что называется, в руку! — и покинул дом несчастного курьера.

На службу я явился вовремя.