Единственным хорошим моментом, какой я мог найти в сложившейся ситуации, было лишь то, что фуккацу всё-таки имело место, и не один раз. А значит, я мог продолжать дело попрыгунчика с чистой совестью, не передавая его в полицию.

Если, конечно, это было чем-то хорошим. Продолжать-то я мог. Как его завершить, это дело?!

— Суга — герой! — Исиба хрипло расхохотался. — Суга — храбрец! Мне же тебя в пример ставили! Суга торговался, как лев! Вырвал льготы из пасти чудовища!

Он взмахнул недоеденным пирожком:

— Суга — стальное сердце! Дом Исиба ему и в подмётки не годится! А Суга — мерзавец и трус. Собачье дерьмо ты, Суга. Зачем ты вообще всё это затеял, болван?

— Долговые обязательства, — объяснил Суга, багровый от стыда. — Дела шли скверно, я влез в долги. Со мной должны были расплатиться несколько знатных самураев, заложивших свой рис под кредит, выданный им. Это покрыло бы мой долг перед правительственными складами, но самураи тянут с выплатой. Что, если они вообще откажутся платить?

— Подай жалобу, — дал совет Исиба. Похоже, он разбирался в делах такого рода. — Должников вызовут в Высшее судебное присутствие.

— И что? Им напомнят о долге чести и накажут домашним арестом.

— Могут и ссылкой пригрозить.

— Могут. Но пока суд да дело… Срок на носу, а мне не расплатиться при обычных обстоятельствах. Вот я и подумал…

Он шмыгнул носом.

— Я его отговаривал, — вздохнул дедушка. — А он ни в какую! Я же, как вам известно…

— Подчиняетесь старшему в семье, — закончил я.

— Да, — дедушка вздохнул ещё раз, горше горького.

— А если, — я замялся, — старший прикажет вам снять печать?

Улыбка дедушки Тацуи резала острей бритвы:

— Вы имеете в виду, что будет, если я получу приказ покончить с собой? Такой приказ, какой отдаёт господин верному самураю?

— Да, — твёрдо ответил я. — Хорошо, вы не самурай, и всё же… Вот вам велят снять печать или, к примеру, выйти наружу в солнечный день. Вы подчинитесь?

Я чуть не откусил свой бойкий язык. Снять печать — ещё ладно, это освобождение. Для дедушки — от опостылевшего существования; для тех невинных душ, что заточены в нём — от цепей и решёток. Но сгореть под солнцем? Что это значит для пленённых душ? Они освободятся с гибелью Тацуи — или сгорят вместе с ним?!

Я искал ответ, как монетку, обронённую ночью, и не находил его.

— Нет, я не подчинюсь, — прервал мои терзания попрыгунчик. — Кто бы ни отдал приказ, я откажу в повиновении. Вы верно заметили, я не самурай. И дело даже не в этом. Я не в состоянии добровольно — или по приказу — наложить на себя руки. Это исключено.

И он, демонстрируя загробное чувство юмора, потряс передо мной своими вытянутыми руками.

— Такой приказ невыполним, Рэйден-сан. Я могу только не сопротивляться, если это сделает кто-нибудь другой. Но я благодарен вам за стремление помочь ничтожному мертвецу.

Кто-нибудь другой, подумал я. Вот уж спасибо!

— Но можно ли вас… э-э…

— Вы хотите сказать, можно ли меня убить?

— Можно ли вас освободить, — я обошёлся двусмысленным оборотом, — не снимая печати?

Тут и начался театр во всей красе. Ну, вы знаете, со мной такое бывает.

* * *

Сцена затемнена, редкие фонари выхватывают из мрака контуры актёров, детали их внешности и костюмов. Все лица раскрашены гримом Кабуки, кроме дедушки Тацуи, который носит маску Но.

Рэйден (повышая голос):

Дедушка Тацуя:

Рэйден делает жест в сторону Суги Такуми.

Рэйден:

Суга:

Рэйден (задумчиво):

Дедушка Тацуя:

Рэйден:

Дедушка Тацуя:

Рэйден:

Он выходит на авансцену, гасит последние фонари.

Рэйден (в полной темноте):

Дедушка Тацуя:

Рэйден:

Через всю сцену бежит служитель в чёрном, закрывая занавес.