Из-за забора нёсся знакомый свист, малознакомый посвист и вовсе незнакомый грохот.

— Ворота не заперты? — поинтересовался я.

— В здешних домах не ставят ворот, — ответил Хисатака. — Когда тайфуны, ворота просто ветром снесёт.

Я уже и сам видел, что ворот нет. Вместо них внутри входа стояла перегородка из известняка, похожая на ту, что я видел в воротах загородного ведомства, только меньше.

— Когда войдём, — предупредил мальчик, — встанем у забора. Резких движений не делаем, если говорим, то мало и вполголоса. Хозяин дома сам подойдёт к нам, когда сочтёт нужным. Это обычное уважение, не подумайте лишнего.

— Я бывал в додзё, — уведомил я Хисатаку таким тоном, что мальчик потупился и прикусил язык. — Я знаю правила поведения. У Нагусику много учеников?

— Он не берет учеников, — с затаённой грустью откликнулся мальчик. — Он учит боевым искусствам только своих сыновей. Даже мне отказал.

Мне стало жаль мальчишку. Бедняга и так натерпелся — всю дорогу, которую мы проделали пешком, Хисатака был вынужден слушать гневные вопли Широно. Оставшись наедине с помощником, я успел на скорую руку посвятить его в мою беседу с Рюсэном из Кунинды. Более всего, как ни странно, Широно возмутил не наш промах с фуккацу и его здешними особенностями, а тот факт, что в дни прибытия на Окинаву китайского посольства самураи княжества Сацума выезжали из города Наха, словно их там отродясь не было, и прятались в имении, затерянном меж деревень.

«Позор! — бушевал Широно, как никогда похожий на тэнгу. — Неслыханное унижение! Почему ещё никто не вспорол себе живот в знак протеста?»

Мне пришлось одёрнуть помощника. Слушая его, Хисатака бледнел, краснел и, кажется, всерьёз подумывал о сэппуку. Для него, выросшего здесь под присмотром многоопытного деда, в регулярных отъездах из Наха не было ничего предосудительного — разумеется, пока он не услышал мнение Широно на сей счёт.

Надо будет приглядывать за парнем. Как бы глупостей не наделал!

— Заходим, — велел я.

И мы вошли. Встали у забора.

Дом семейства Нагусику был фактической копией домов ведомства, необычных для моего глаза. Внешние стены, часть которых возвели из известняка, как и перегородку в воротах, а часть — из кораллов, также, вероятно, должны были противостоять тайфунам. Крышу покрыли красной черепицей, надёжно закрепив её многими слоями штукатурки. Карнизы крыши отстояли довольно далеко от кровли и свисали вниз, давая тень в жаркий день и спасая от ливня в дождливый. Под карнизами висели пучки трав, сухих цветов и каких-то растений, названия которых я не знал.

Само здание отдельного входа не имело. В комнаты заходили со двора через внешний коридор.

— Что там? — шёпотом спросил я у Хисатаки, указывая на загородку в дальнем конце двора, сделанную из серого пористого камня.

— Место для облегчения членов семьи, — также шёпотом ответил мальчик. — И загон для свиней.

Свиньями во дворе не пахло.

— Нагусику не держит свиней, — пояснил мальчик, видя моё удивление. — Загон остался от прежних хозяев дома. Нагусику приобрёл этот дом, когда переехал в деревню, а свиней так и не завёл.

— Когда он поселился в деревне?

— Год назад, может, больше. Точно не знаю, извините.

Хозяин дома — мужчина крепкого телосложения — во время нашего разговора сражался веслом прямо у крыльца. Малознакомый посвист, как выяснилось, издавало именно оно. Похоже, воображаемому противнику приходилось туго — весло разило его со всех сторон, не давая и мига передышки. Желтоватого цвета, длиной чуть меньше шести сяку, с лопастью в двадцать сун[43], нет, больше, изготовленное из дуба, как и меч Широно, только потяжелее, безобидное орудие лодочника выглядело страшным оружием в умелых руках.

Лопасть украшали хищные зазубрины. Похоже, веслом рубили не только воздух или воду. Когда я, наскучив этим зрелищем, перевёл взгляд в сторону грохота, Широно продолжал глазеть на Нагусику-старшего — так заинтересовало его необычное умение.

О да, торгуя лекарствами — и чем там ещё? Дровами? — Нагусику Тинэн оставался воином не только по сословному статусу.

— Гр-р-рым! Гр-р-рым!

Грохотал сын хозяина — думаю, младший, мой ровесник. Вернее, грохотала крепкая доска, вкопанная в землю и обмотанная поверх прокладки из рисовой соломы крепкой «волосатой» верёвкой. Под кулаками парня доска ходила ходуном. Я вспомнил наставления сенсея Ясухиро, часто говорившего нам, что точность важнее силы, и впервые усомнился в словах сенсея. По-моему, куда ни попади в меня кулак младшего сына, дело кончилось бы плохо.

Что же до знакомого свиста, так это старший сын упражнялся с плетями. Малую плеть он выставил перед собой, не распуская «хвоста», а большой распущенной плетью щёлкал по ивовому плетню, раз за разом сшибая деревянные чашечки, установленные в ряд. Раз за разом — это означало: раз сшибал, два раза промахивался.

Неподалёку от старшего сына на земле лежал плотно набитый, даже с виду тяжёлый мешок. На мешке лежал нож с узким, но мощным клинком и крепким упором.

В отличие от отца, надевшего короткое, выше колен, кимоно цвета древесной коры, сыновья были голыми, если не считать набедренных повязок. Я привык к нашим фундоси, представлявшим собой ленту хлопковой ткани, пропущенную между ног и обёрнутую вокруг пояса, но эти молодые люди в качестве белья носили полосатые штаны в обтяжку, обрезанные очень низко, прямо под ягодицами.

— Тянет, — пробормотал Широно, не отрывая взгляда от отца с веслом. — Тянет, точно говорю.

Я не понял, о чём он, а переспрашивать не рискнул.

— Тянет, — согласился я, кивком указав на сына с плетями. — Тянет в конце, а надо так…

И я показал движением запястья, как надо.

Младший сын хмыкнул. Старший сын хмыкнул.

Отец промолчал.

Грохот, свист и посвист продолжились.

— Сенсей говорил…

Выдержав паузу, я негромко прочитал хайку:

Младший сын хмыкнул. Старший сын хмыкнул.

Их губы сложились в кривые ухмылки.

Отец промолчал. Не улыбнулся.

Старший сын сбил подряд три чашечки. Запястьем он делал так, как только что показал я. Ну, почти так. Над «хвостом карпа» стоило бы ещё поработать, но я пришёл в дом Нагусику не ради тренировок. Я уже получил часть того, за чем пришёл.

Отец что-то приказал.

— Хватит, — перевёл Хисатака. — Он сказал сыновьям, что занятие закончено.

Сыновья поклонились отцу. Я сделал то же самое, и Хисатака, и даже Широно, что при его-то норове выглядело истинным чудом.

Хозяин подошёл к нам. В руке он по-прежнему держал весло. Широкое лицо Нагусику было суровым и властным — частью от природы, частью из-за характера. Было трудно понять, раздражает его наше появление или просто он всегда неприветлив.

Волосы главы семьи были заколоты парой шпилек: большой и маленькой. Шпильки изготовили из серебра, по краю большой шло ажурное золочение. Я перевёл взгляд на сыновей: каждый закалывал волосы такими же шпильками, но без золочения.

— Его зовут Нагусику Тинэн, — перевёл Хисатака сказанное хозяином дома. — Он рад приходу уважаемых гостей. Дозволено ли ему будет узнать ваши славные имена?

Радости в лице Нагусику было примерно столько же, сколько в лопасти весла.

— Торюмон Рэйден, — представился я. — Дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

— Барудзироку Широно, — подхватил Широно. — Помощник дознавателя.

И положил руку на меч.

Не говоря ни слова, ничем не проявляя своего недовольства, Нагусику долго смотрел на Широно, а потом отставил весло в сторону, оперев его о поленницу дров. Широно убрал руку с меча. Я услышал, как юный Хисатака вздохнул с облегчением.

Мальчику сегодня выпал не лучший день в его жизни.

— Чему я обязан посещением службы Карпа-и-Дракона? — перевёл Хисатака.

— Вы — отец девушки, убившей Симадзу Мунэнобу, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало как обвинение. — Господин Мунэнобу в результате произошедшего фуккацу занимает сейчас её тело. Вам это известно?

Нагусику кивнул.

— Когда вы узнали о фуккацу?

— Сразу после происшествия, — перевёл Хисатака. — Господин Кабаяма прислал ко мне гонца. Потом я сам явился в ведомство и услышал подробности.

Не удивился. Не спросил, каким это образом могло случиться фуккацу, если его дочь, местная уроженка, убила рождённого в Чистой Земле. Просто отметил, как известный ему факт.

Может, смирился за это время? Принял, и всё тут?

Может, и так.

— Что ваша дочь делала ночью на территории ведомства?

— Не знаю.

— Почему она оказалась в покоях Мунэнобу?

— Не знаю. Она всегда была самовольной. Я растил её без матери, вероятно, это сказалось. Я — не лучший воспитатель для девочек.

— Я составил грамоту о перерождении, — уведомил я Нагусику. — Согласно ей господин Мунэнобу вскоре станет Тирой, вашей дочерью.

— Она вернётся домой? — спросил Нагусику.

Я так привык к переводу мальчика, что стал воспринимать сказанное им, как прямую речь моего собеседника.

— Вероятно. Вы примете её?

— Разумеется.

— Даже зная, что она — это господин Мунэнобу?

— В грамоте будет указано, что она Тира. Как я могу не принять собственную дочь?

Доска громыхнула сильней обычного — младший сын с размаху приложился к ней кулаком. Свистнула плеть старшего, промахнувшись мимо чашечки. Бросив плети на землю, старший схватил за край мешок, о котором я успел позабыть, отчаянным рывком перевернул его с боку на бок — и вонзил нож в мешок, далеко от захвата.

Из прорехи тонкой струйкой посыпался песок.

Бросил плети, подумал я. За такое сенсей Ясухиро выгнал бы из додзё взашей и запретил бы возвращаться. Этот человек умеет обращаться с плетями — и в то же время не умеет.

Отец рявкнул на сыновей.

— Прекратить! — перевёл Хисатака. — Он велел им не делать этого.

— Мы поняли, — с лёгкой насмешкой откликнулся Широно.

— Это всё? — спросил Нагусику. — Прошу меня простить, у меня множество дел.

Зайти в дом он нам так и не предложил. Пожалуй, я мог бы настоять, и он впустил бы нас в жилище, но я решил на первый раз не доводить дело до крайностей. Да, на первый раз, — я не имел сомнений в том, что мы ещё встретимся с Нагусику Тинэном.

А может, и с его сыновьями.