Господин Сэки милостиво кивнул.

Я верно истолковал его знак. Взяв с лакового подноса заварочный чайник — нарочито грубая поверхность напоминала древесную кору, — я принялся разливать чай. Инспектору Куросаве, господину Сэки и последнему — себе. Я высоко держал чайник, слушая журчание струйки и позволяя всем присутствующим вдыхать ароматный пар.

У сенсея Ясухиро выходило лучше. Но и я, кажется, не ударил лицом в грязь. Во всяком случае, начальство снизошло похвалить:

— Вы делаете успехи, Рэйден-сан.

Надеюсь, похвала относилась не только к искусству чайной церемонии.

— О, Сэки-сан! Это всецело заслуга моих мудрых наставников!

Слово «наставники» прозвучало во множественном числе, что превратило прямую грубую лесть в общую почтительную благодарность. Не подкопаешься.

Инспектор оценил. Вернее, позволил мне увидеть, что оценил.

— Боюсь, все мы плохо спали этой ночью, — господин Сэки взял чашку. — Поэтому я велел нашему секретарю заварить гёкуро по особому рецепту. Уверен, чай придаст нам сил и бодрости духа.

Нечасто доводилось мне пить гёкуро — «жемчужную росу»: уж больно дорогое удовольствие! Сказать по правде, я пробовал его дважды в жизни. А заваренный секретарём Окадой — вообще никогда. Когда я допил чашку, сонливость как рукой сняло.

— Ваш чай божественен, — уведомил инспектор. — Передайте секретарю моё восхищение. Так говорите, чаячий помёт?

— Совершенно верно.

Удивительный поворот беседы не смутил Сэки Осаму. В конце концов, он же и начал разговор на эту тему незадолго до того, как принесли чай. Внятная речь всё ещё давалась ему дорогой ценой. Изуродованная щека болела, хотя вчера господина Сэки пользовал лекарь, и не какой-нибудь шарлатан из городских анекдотов, а настоящий знаток мазей и прижиганий.

Ни жестом, ни стоном старший дознаватель не выказывал своей боли. Только хмурился чаще обычного, да слова выговаривал с подчёркнутой тщательностью.

— Чаячий помёт, Хигаси-сан, чрезвычайно едок и вонюч. Если попадёт в ноздри, лишит обоняния. Надолго, возможно, навсегда.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Инспектор сделал глоток «жемчужной росы». Судя по лицу Куросавы, разговоры о едком и вонючем помёте лишь усиливали наслаждение от чая.

— А что насчёт зрения?

— Здесь, — господин Сэки пожал плечами, — следует использовать более традиционные способы…

В беседу старших я не вмешивался. Учился благоразумию.

— Огонь? Иглы?

— Зависит от того, что будет у них под рукой.

Инспектор кивнул с пониманием.

— Хорошо, согласен: хитобан можно лишить зрения, а также возможности находить дополнительное пропитание по запаху. Думаете, это решит проблему?

— Уверен. Есть, конечно, ничтожная вероятность…

— Я весь внимание, Сэки-сан.

— Допускаю, что лишённый зрения и обоняния хитобан отважится преодолеть водную преграду. Допускаю, что он может это сделать до того, как полностью лишится некоторых полезных чувств. Что, если он долетит до заставы? Рыбацкого посёлка?

— Тиба может отважиться на подобное.

— Скорее всего, он ничего этим не добьётся. Без зрения и обоняния голова не сможет, вернувшись, найти своё тело. Это будет полёт в один конец.

— Голова отделяется от тела ночью. Ловкач вряд ли сумеет отыскать кого-то на берегу, напасть на него и спровоцировать собственное убийство, а значит, перерождение. Днём он мог бы ориентироваться по звукам, но не ночью, когда все спят. Однако некий шанс у него останется.

— Бывает, что и лист тонет, а камень плывёт. Но я слыхал, что на острове Девяти Смертей, как это ни омерзительно, процветает людоедство?

— Ссыльные поедают умерших своей смертью. Вам лучше меня известно, что случится, если убить человека…

— Разве я сказал, что ссыльные-людоеды убьют хитобан?

— Прошу вас, Сэки-сан, поясните свою мысль! Я сгораю от любопытства!

— Если отрезать от Тибы кусочек, пока тело его беспомощно, а голова находится в отдалении — это ведь не убийство? Отрезать, зажарить, съесть. Рану прижечь, чтобы жертва не истекла кровью. Кусочек здесь, кусочек там. День, другой, третий…

Я слышал это во второй раз. Мог бы привыкнуть.

Не привык.

— Полагаете, это ослабит хитобан? И он при всём желании не сумеет преодолеть пролив?

— Полагаю, что так. Более того, полагаю, это сократит срок его естественного существования.

— Склонен с вами согласиться. Главное, чтобы людоеды не перестарались. Отрежут лишнего — и здравствуй, фуккацу!

— Уверен, они будут осторожны. Они, конечно, негодяи, но не самоубийцы.

— И снова соглашусь. Среди них найдётся разумный человек, который предупредит остальных об опасности увлечься. Не найдётся, так появится. А скромное поощрение добавит всем, кому надо, и рвения, и осторожности…

Когда чего-то сильно хочешь, можешь быть уверен, что не получишь желаемого. Всем сердцем я хотел, чтобы происходящее обернулось театром, как уже не раз случалось со мной. Тогда оно надело бы одежды притворства, как старуха-горбунья рядится в шёлковое кимоно гейши. Сцена, занавес, декорации — так было бы легче.

Нет, никакого театра. А если это и был театр, то я не знал, как он называется.

— Остаётся возможность, что Тиба решится на отчаянную вылазку в первые же дни, до того, как ослабеет. Что, если эта вылазка увенчается для него успехом? Он наткнётся на стражника или рыбака, который вышел на двор по нужде, и этот человек с перепугу убьёт хитобан.

— Или ссыльные побоятся есть его плоть.

— Да, Сэки-сан. Но предусмотреть всё никому не под силу?

— Никому, Хигаси-сан.

— Что ж, пусть даже у Ямаситы Тибы останется шанс. Если он сумеет им воспользоваться — значит, такова воля Бэнтэн. Но лично я сомневаюсь, что богиня удачи при всём её великодушии станет благоволить подобному мерзавцу.

Приятная беседа подошла к концу. Я был всем сердцем благодарен господину Сэки за то, что способ избавиться от хитобан — незаконный, заметьте, способ! — он изложил инспектору от своего имени, ни словом не упомянув, от кого он его узнал.

Да, от меня. А вы как думали?

Когда я изложил ему всё это, господин Сэки пришёл в восторг. От похвал я краснел, бледнел, прятал взгляд и не знал, куда деваться. Выговорившись, начальство отправило посыльного к инспектору Куросаве.

Инспектор объявился без промедления.

Сам того не зная, Сэки Осаму восстановил нарушенную справедливость. Он изложил инспектору чужие соображения как свои, я перед этим сделал то же самое. Всё, к чему только что приговорили Ловкача, придумала Ран.

«Никто не должен смеяться над моим мужем!»

Я присвоил заслугу жены. Я не мог поступить иначе. Господин Сэки не стал бы слушать советы женщины, я же понёс бы наказание за длинный язык. Впрочем, когда ночью я стал просить у Ран прощения за неблаговидный поступок, который совершу утром, она вообще не поняла, что здесь требует извинений.

«Мне не нужна слава! — заявила она. — Если мои скромные усилия помогут моему мужу удостоиться благодарности на службе, я буду счастливейшей из жён!»

Торюмон Рэйден, подумал я. Да ты любимец судьбы!

— Благодарю, — инспектор встал, — за чай и занимательную беседу. Увы, долг зовёт меня.

Встал и господин Сэки:

— Долг превыше всего! Не смею вас задерживать.

— Благополучия и удачи!

— Успешного исполнения всех замыслов!

Я покинул кабинет старшего дознавателя следом за инспектором. Начальство — чудо из чудес! — отпустило меня домой.