Лошадь я сдал в конюшню, прежде чем отправиться домой — и сразу об этом пожалел. Ноги превратились в дубовые колоды. Я был чучелом в додзё сенсея Ясухиро. Чучелом, которое с утра до вечера хлестали плетьми и лупили палками. Широно хотел предложить мне помощь, но взглянул на меня и поостерёгся.
Три квартала. Я не запомнил этот путь. Всю дорогу до Акаямы помнил, представлял, лелеял в воображении, а тут они словно выпали. Это наши ворота? Я оперся о столб, переводя дух. Ткнулся лбом в гладко оструганное дерево.
Наши, да.
— Господин?
Я не сплю. Просто отдыхаю. Сейчас соберусь с силами и постучу. Мне откроют. Всё хорошо. Я дома. Сейчас, ещё немножко…
Руку я поднимал целую вечность. Поднял. Ворота распахнулись без стука. Я качнулся вперёд. Да, падаю. Нет, не упал.
Меня подхватили: Широно сзади, Ран спереди.
— Здравствуй, Ран. Я вернулся.
Сказал я это или только подумал?
Как они оказались по обе стороны от меня? Ран слева, Широно справа. Что они делают? Ведут меня под руки? Куда?!
— Не надо. Я сам.
Так они и послушались!
Ладно, я уже дома. Никто не видит, все свои. Дома можно.
Впервые жена и слуга делали что-то сообща. Что это? Бочка? Вода? Горячая! Вон сколько пару! Помыться с дороги — это хорошо. Правильно. Главное, не заснуть. Ещё утону…
Утонуть мне не дали. Заснуть в бочке — тоже.
Ворочали, поливали кипятком. Клянусь, кипятком! Тёрли губкой. Тело горело и покалывало, словно в него воткнули тысячу иголок. Мягких, молодых, сосновых. Приятно, да. Саднил бок под мышкой. И спина, где погуляли зубы хитобан. Неприятно, да.
Вымоюсь — и спать. Остаток дня, всю ночь напролёт. Завтра — сколько позволят. Надеюсь, что ни свет ни заря не примчится посыльный из управы: «Рэйден-сан? Немедленно явитесь…»
Я заскрипел зубами: с затылка отлепили целебную нашлёпку. Ран старалась быть аккуратной. Я старался не заорать. У меня получилось, у Ран — отчасти. Когда рану промывали, было уже не больно.
Ну, почти.
Из бочки я выбрался сам. Вода остыла, пар рассеялся. Вокруг толпились все: Ран, матушка, Каори, О-Сузу, Широно. Все, кроме отца. Думаете, я сконфузился? Подумаешь, невидаль: голый самурай! Уверен, сенсей Ясухиро сказал бы: «Самурай без одежды — это всё тот же одетый самурай, только без одежды».
— Отец на службе? — спросил я.
— На службе, — подтвердила матушка.
Ран поспешила завернуть меня в огромное полотенце. В него меня можно было завернуть вместе с лошадью. Жаль, лошадь осталась в конюшне.
Спать. Умираю спать.
Ужин? Нет, спасибо. Не голодный? Не знаю.
Чай?
Чаю выпью. Если не засну раньше.
До постели меня довела жена: одна, без Широно. Я дошёл и рухнул. Думал, сразу провалюсь в сон. Не проснусь, даже если Ран примется палить над ухом из ружья.
Куда там!
Сначала лежал пластом. На животе. Мышцы ныли. Ничего не болело. Или это я уже ничего не чувствовал? Чесалось ухо. Затекла поясница. Я перевернулся на правый бок. Затекло плечо.
— Не спишь? — тихо спросила Ран.
— Не сплю.
— Вы его поймали?
— Да.
Я сел. Сердце колотилось так, словно я не сидел, а бежал. Ран приподнялась на локте. В полумраке она превратилась в смутный силуэт. Блестели глаза: у кошки они блестят иначе. Что пряталось в этом неярком блеске? Ожидание?
— Мы его привезли. В клетке.
— И что теперь?
— Теперь он будет над нами смеяться.
— Вы его поймали?
— Да.
— А смеяться будет он?
— Да.
— Над тобой?
Она не сказала: над вами. Ей не было дела до других.
— Да.
— Никто не должен смеяться над моим мужем.
Всякому, кто услышал бы Ран, стало бы не до смеха.
Наверное, я совсем отупел от усталости. Я рассказал ей всё. Глаза Ран больше не блестели, я с трудом различал силуэт жены. Пока я говорил, она ни разу не шелохнулась.
Нельзя болтать о делах службы. Я достоин сурового наказания. Пусть. Главное, я уверился, что засну. Прямо сейчас.
— Никто не должен смеяться над моим мужем, — повторил женский голос в кромешной темноте. — Никто!
Нет, не засну, обречённо понял я.
Женский голос добавил ещё кое-что. Я слушал, не перебивая, не шевелясь. Точно так же, как Ран перед этим слушала меня. Я слушал, и змея в моём мозгу вила кольцо за кольцом, шипя от удовлетворения.