Никогда не думал, что способен загнать лошадь.

Хорошо, не я — дождь. С того момента, как я выехал из Акаямы, стремясь как можно быстрее достигнуть острова Девяти Смертей — безумная идея, кому сказать, не поверят! — дождь лил, не переставая. Дороги размокли, превратившись в суровую, беспощадную, прожорливую грязь. Дождь лил и хлестал, грязь чавкала и чмокала.

Галоп? Бешеная скачка?!

Я выбивался из сил, пытаясь заставить несчастную лошадь идти рысью. Лошадь выбивалась из сил, пытаясь идти хотя бы шагом. Бодрым шагом, требовал я. Ага, разогналась, фыркала лошадь. Бока её ходили ходуном.

Мои, признаться, тоже.

От проклятой воды, беспрерывно льющейся с неба, не было спасения. Кое-как выручал плащ, сплетённый из осоки и полосок липовой коры. Его в последний момент набросила мне на плечи Ран. Сам я так торопился доставить господину Сэки и инспектору Куросаве ошеломляющую новость, что мог бы уехать голым. Надзиратель Кодзи, небось, до сих пор с дрожью вспоминает дознавателя, одержимого злыми духами. Едва дослушав рассказ тюремщика, этот самый дознаватель унёсся быстрее вихря, забыв уведомить Кодзи, какого наказания ему теперь ждать.

У Широно была своя собственная накидка из рисовой соломы.

Слуга без устали шагал рядом с лошадью, а то и рядом со мной, когда я вёл лошадь в поводу, давая животному жалкую порцию отдыха. Помогал мне тащить лошадь под уздцы, когда та противилась, желая одного: лечь и сдохнуть. Сказать по правде, я разделял её желание. Но самурай послушен велениям долга, а не низменным страстям!

Широно шёл, не отставая, не жалуясь, не требуя даже крупицы снисхождения. И я понимал: нет, не тэнгу. Человек, да. Точно так же, под снегом и дождём, странствовал молодой ронин в поисках мастерства: день за днём, год за годом. Так он ушёл в кедровый лес, чтобы вернуться краснолицым и длинноносым. Так он идёт с тех пор к цели, которой жаждет.

— Господин! Я вижу заставу берегового поста.

Сперва я не поверил. Потом чуть не разрыдался.

Стражник, осуждающе цокая языком, забрал у меня лошадь. Глядя им вслед, я надеялся, что лошадь выживет. Почему-то это казалось важным. Я даже загадал: если выживет, значит… И прервал сам себя: нельзя! Ставить успех дознания, которое вовсе не закончилось с раскрытием тайны Ловкача, в зависимость от казённого четвероногого имущества?

Позор, Рэйден-сан!

Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!

Требовать, чтобы мне дали лодку и гребцов, способных без промедления доставить меня на остров, не пришлось. Со мной не было господина Сэки и инспектора Куросавы, один вид которых заставлял всех не ходить, а бегать, не стоять столбом, а кланяться без продыху. Но, кажется, мой собственный вид сейчас мало уступал начальственному.

Лодка соткалась из тумана. Гребцы выпрыгнули из-под земли.

Начальник поста бил поклон за поклоном.

Дождь, и тот прекратился, едва мы отплыли. Тучи взяли небо в плотную осаду, словно войска — вражескую крепость. Если не брать во внимание, что в далёком храме ударили в гонг восемь раз, объявляя об окончании Часа Лошади (опять эта лошадь!) и начале Часа Овцы[40], можно было поверить, что вокруг царят вечерние сумерки.

— Быстрее! — кричал я, сгорая от нетерпения. — Поторапливайтесь!

Вода плескала через борт.

* * *

— Сэки-сан! Хисаси-сан!

Я ворвался в палатку, забыв о приличиях.

На моё счастье, оба чиновника были здесь. Я опасался, что господин Сэки проводит очередное дознание. Большинство ссыльных являлись к палатке, но имелись и такие, кто пластом лежал в пещерах, не имея сил подняться. Их тоже следовало допросить, выяснить, не является ли слабость притворством, и составить протокол. Походы к лежачим требовали от господина Сэки и его слуги немалой ловкости и великих трудов. Уйдёт в скалы, думал я, ищи его по всему острову! Отыскав же, убеждай прервать начатое и возвратиться в палатку…

Зачем?

Затем что некий Торюмон Рэйден выяснил важные обстоятельства? Но прямо тут говорить не хочет, а хочет непременно в присутствии инспектора Куросавы, чтобы дважды не повторять, чем вышеуказанный Рэйден несомненно умаляет достоинство своего прямого начальства…

Не знаю, справился бы я с такой задачей.

— Громовой зверь Рэйдзю, — без тени улыбки произнёс инспектор, разглядывая меня. — Верный спутник бога-громовика Рэйдена. Шерсть дыбом, крик подобен раскату грома. Не правда ли, Сэки-сан?

— Это не шерсть, — мрачно отозвался Сэки Осаму.

— Что же это?

— Это его плащ. Загубленный плащ, смею заметить.

Похоже, допросы ссыльных лишили господина Сэки чувства юмора.

Инспектор пожал плечами:

— Если у него важные новости, я куплю ему новый плащ. Рэйден-сан, вам соломенный или шёлковый? Говорите, мы слушаем. Может быть, я куплю вам два плаща сразу.

Я пал на колени:

— Вот! Не откажитесь взглянуть!

Листок, который я протянул им, был скверной копией скверного рисунка. Желтоватый фон, скупые линии: художник изобразил женщину в изящных одеждах. Она оперлась двумя руками и навалилась грудью на стопку взбитых одеял, как бы не в силах иным способом удержать равновесие. Понятное дело: у женщины не было головы. Вернее, голова была, но летала неподалёку, в левом верхнем углу листка. Губки бантиком, пухлые щёки. С висков ниспадают чёрные локоны. Самый пристальный наблюдатель не нашёл бы в лице женщины ничего опасного или хищного.

Ну, летает. Законом не запрещено.

— Ловкач мужчина, — заметил инспектор.

— Должно быть, — в тон ему ответил господин Сэки, — у святого Иссэна не нашлось рисунка с мужчиной. Нукэ-куби? «Отделяющаяся шея»? Я полагал, что это выдумки.

Говорю же, они соображали быстро. Перед отъездом из Акаямы я действительно посетил старого настоятеля.

— Хитобан, — осмелился я перебить начальство. — Святой Иссэн называл таких людей хитобан, «летающая голова».

— Он подтвердил их существование? — спросил инспектор.

— Не вполне. Скорее допустил, чем подтвердил. Вы же знаете святого Иссэна! Для него весь мир — иллюзия. Спроси у него, чёрен ли ворон, так он и в этом не уверен! Но то, что Ловкач — хитобан, подтвердил другой человек.

— Подробности, — велел Сэки Осаму, помахивая рисунком. — Всё до последних мелочей. Если добытые вами сведения избавят меня от необходимости допрашивать этих негодяев с утра до вечера, я куплю вам третий плащ.

Мой рассказ затянулся. Велено же: до последних мелочей! За это время, желая промочить пересохшую глотку, я выпил весь чай, который пили до моего прихода, и ещё три чашки свежего. В иной ситуации господин Сэки не преминул бы выдать мне по порицанию за каждую каплю. Но сейчас он молчал и слушал.

Молчал и инспектор, только пыхтел всё громче.

— Значит, выносил ценности в зубах? — наконец произнёс он. — Да, это многое объясняет. Залетаем ночью в усадьбу, поверх забора, проникаем в дом… Летаем под потолком, висим в углах. Кто тебя заприметит, а? Людям не свойственно, находясь у себя дома, глядеть вверх. Да ещё ночью, когда коридоры пусты, а в комнатах все спят! Теперь понятно, почему он не возился с запорами.

— У вас есть причины сомневаться в признании тюремщика? — спросил старший дознаватель. — Прямые? Косвенные? Любые!

— Нет, — доложил я.

— Вы уверены?

— Да, Сэки-сан. По-моему, он был счастлив облегчить душу.

— Даже зная о вероятном наказании?

— Даже так. Он больше не мог носить этот ужас в себе. Я стал для него милостью богов.

— Для нас тоже, — хмыкнул инспектор. — Сегодня же мы покинем эту мерзкую дыру! Сэки-сан, мы в долгу у господина Торюмона. Он поделился с нами новостями, поделитесь и вы с ним.

Я вздрогнул. Переполнен событиями своей поездки в Акаяму, я и думать забыл, что на острове тоже могут происходить какие-то события.

— Тело нашли, — господин Сэки был краток. — Тело Ловкача.