Кодзи опоздал.
Он собирался заглянуть к Ловкачу во второй половине дня, ещё до заката. Вот жевательный табак, вот и бутылочка дешёвого саке. Матерчатый коробок с белым варёным рисом: три порции, как договаривались. Осталось передать товар заключённому и забрать у него причитающиеся надзирателю пять монов. Ловкач воистину ловок, если ему удалось пронести в тюрьму не один, не два — три серебряных моммэ! Кодзи принёс ему в подвал миску с водой, чтобы отмыть монеты, вышедшие наружу, дал совет в следующий раз заворачивать деньги в бумагу, а потом выплеснул грязную воду в угол — и разменял серебро на медь, выдав Ловкачу двадцать хики, каждая по десять монов, и ещё пять монов россыпью.
Заключённый сказал, что это грабёж. Три моммэ — это двести сорок монов. На что Кодзи справедливо заметил, что в тюрьме свой курс обмена, а если кого-то он не устраивает, то кто-то может засунуть своё серебро обратно и сидеть на деньгах без табака.
— Подлый сквалыга, — буркнул Ловкач.
Кодзи не стал спорить.
— Что тебе принести? — вместо этого спросил он.
Про рис можно было не спрашивать. Все хотят белого после здешнего коричневого, клейкого и недоваренного, сколько ни сдабривай его водорослями. Да и водоросли, если честно, попахивают. Когда заключённых балуют солёной редькой и похлёбкой из самых дешёвых ракушек, в тюрьме праздник.
Кодзи вернулся бы вовремя, но его отправили убирать место наказаний. Очередь Кодзи наступала послезавтра, да вот беда: старик Сато опять маялся поясницей и лежал пластом. Удивительно, почему господин Симидзу благоволит к Сато? Кто другой уже давно выгнал бы вечно хворого бездельника со службы. Может, они родственники? Дальние? Нет, вряд ли…
Размышления о том, чем бедняк Сато может вызвать добрые чувства у начальника тюрьмы, скрасили Кодзи уборку. Он скребком сгрёб в кучу песок, забрызганный кровью и успевший ссохнуться отвратительными комьями — обычное дело после порки и битья! Натаскал и насыпал свежего песка, отмыл столбы, к которым привязывали бичуемых, отмыл и дощатые лавки, на каких лежали те, кому по приговору достались палки. Да, палки! Весь этот бамбук Кодзи составил на краю площадки в пирамиду, связав верхние концы верёвкой, затем свернул забытые кнуты в кольца и развесил на крючках, как положено.
Он не торопился. Во-первых, Кодзи ждало ночное дежурство. Куда спешить, если всё равно будешь куковать до рассвета в наружной будке? Разумеется, дежурить легче, если тебе не приходится выполнять ещё и чужую работу. Но разве в этом мире есть справедливость? Во-вторых, про необходимость заглянуть в подвал, чтобы отдать Ловкачу заказ, Кодзи напрочь забыл.
А даже если бы и вспомнил?
«Господин начальник! Я, ваш покорный слуга, не выполнил данное мне поручение по уборке территории, поскольку должен был отнести табак, саке и рис опасному преступнику, сидящему в одиночке, и получить за эту услугу пять монов…»
Хотел бы Кодзи посмотреть на лицо господина Симидзу, когда надзиратель заявит ему такое!
Нет, не хотел бы. Очень даже не хотел.
Солнце уже село, когда Кодзи покинул место наказаний. Вечер радушно уступал место ночи, сумерки наливались спелой, сочной тьмой. Заглянув в будку, где ему предстояло дежурить, и прихватив с собой кое-что полезное, Кодзи зашёл в первое отделение, но по коридору идти не стал. Гремя ключами, открыл неприметную дверцу, расположенную у входа; нарочито топая, спустился по каменной лестнице.
Пусть Ловкач слышит, что о нём помнят.
Прежде чем отпереть дверь подвала, Кодзи перекинул котомку с заказом за спину и взял фонарь в левую руку. Заключённым света не полагалось, Ловкач сидел в темноте. Но отсчитывать деньги на ощупь, демонстрировать, что в бутылочке саке, а не вода, и риса ровно три порции, а не полторы — адова морока. Фонарь был кстати. Кстати был и короткий пожарный багор, любимец Кодзи.
Убийства в тюрьмах случаются редко, и всегда по недомыслию. Кто же не знает о фуккацу? Зато драк не оберёшься. Сунешься в камеру разнимать, тебе же и достанется. Глаз подобьют, синяков наставят, сломают руку или ногу. Потом виня́тся, поклоны бьют, а толку?! Бывает, что кто-то возжелает дать колотушек надзирателю — безумец, не иначе! Обсчитали его! Порцией обделили! А раз ты безумец, то и наказать тебя — святое дело и служебный долг.
Багор Кодзи выкупил у двоюродного брата, служащего пожарной охраны. Такое орудие звали «башмаком» — крепкая дубинка длиной в пару локтей имела на конце железный «башмак» в виде тупого клюва с увесистым обухом. Пожарным частенько доводилось разрушать здание вокруг места возгорания, чтобы огонь не распространялся дальше. Большим багром поди размахнись в тесноте жилищ, а «башмаком» — пожалуйста! Им разбивали стены, сносили препятствия, разрушали целые участки строений.
Кодзи стращал им заключённых. При желании «башмаком» можно было и убить, раскроив череп. Так на то и сноровка, чтобы награждать дураков безобидными ушибами и переломами! Желание убийства, которое, по слухам, туманит рассудок и лишает здравого смысла, Кодзи не посещало. Он человек благоразумный, да! Убьёшь по ошибке, а власти возьмут и оставят убитого в твоём теле служить дальше. Надзиратель Кодзи, «второй человек», при грамоте…
Обидно!
Если ты при этом пыхтишь в аду — два раза обидно.
— Эй, Ловкач!
Кодзи пнул ногой дверь подвала:
— Отойди к дальней стене!
— Бегу! — прозвучал ответ. — Лечу!
Показалось Кодзи, или Ловкач действительно издал хриплый смешок? Веселья в смехе было примерно столько же, сколько у родни покойника на похоронах. Ладно, пусть его. Смех, плач, а пять монов есть пять монов.
Кодзи отодвинул засов.
Войдя в подвал, надзиратель сделал шаг вперёд и поднял фонарь повыше. Он не ждал, что Ловкач кинется на него, пытаясь вырваться на свободу. Сбить Кодзи с ног — это ещё надо постараться, в особенности когда при тюремщике верный дружок-«башмак». Тычком полезной штуковины Кодзи валил наземь не таких доходяг, как Ловкач. Если глупцы норовили подняться, тычок сменялся ударом. Нет, он не ждал нападения, но и того, что увидел, Кодзи тоже не ждал.
Ловкач лежал на спине у дальней стены, как и было велено. Но разве кто-то приказывал Ловкачу добровольно лишиться головы?!
Дрожа всем телом, Кодзи глядел на обезглавленный труп. Кто же мне отвечал, думал он. Казалось, от решения этого вопроса зависит жизнь надзирателя. Кто произнёс: «Бегу!»? Кто откликнулся: «Лечу!»? Что за глупая шутка?! Мертвецы молчат, стены помалкивают. Пол безмолвен, потолок…
Голова Ловкача висела под потолком.
В слабом свете фонаря она походила на гигантского шмеля. Уши мелко-мелко трепетали, поддерживая голову в воздухе. Это было бы забавно, если бы у Кодзи остались силы для забав. «Башмак», выпав из ослабевших пальцев, глухо звякнул об пол.
— Нравлюсь? — ухмыльнулся Ловкач.
— М-м-м, — промычал Кодзи.
Он понятия не имел, что значит его собственное мычание. Бежать? Запереть засов снаружи? Доложить начальству? Кто ему поверит? Господин Симидзу ради глупых сказок не встанет с постели. В любом случае, сперва лучше убежать…
Ноги не слушались.
— Не вздумай, — предупредил Ловкач. Похоже, он читал мысли Кодзи. — Стой, где стоишь. Иначе будет плохо. Знаешь, кому будет плохо?
Кодзи кивнул.
— Вот, молодец. Сними котомку, положи рядом со мной.
Приблизиться к телу было трудней, чем свести небо с землёй. Как Кодзи справился? Не иначе, чудом.
— Возьми деньги. Они лежат рядом с левой рукой.
Беря монеты, Кодзи ждал, что труп вот-вот вцепится ему в горло. Нет, не вцепился. Даже не шевельнулся.
— Ты ведь будешь молчать? — спросил Ловкач из-под потолка. — Ты у нас умница? Допустим, тебе поверят. Допустим, меня проверят. И что мне сделают? Убивать меня нельзя, закон будды Амиды суров. Ну, что мне сделают?
— Сошлют, — пробормотал Кодзи.
Глотка пересохла, язык еле ворочался.
— Правильно, — зубы Ловкача подозрительно блеснули. — Так и так меня сошлют на остров Девяти Смертей. Оттуда не уплывёшь, верно.
Кодзи кивнул. Кивая, он боялся, что его голова сейчас тоже отвалится и взлетит к потолку: беседовать с Ловкачом на равных.
— Не уплывёшь, да. И не улетишь?
— Улетишь, — тупо повторил Кодзи.
— Я в тебе не ошибся. Ты у нас парень с соображением. Что помешает мне одной распрекрасной ночью улететь из ссылки? Вернуться в Акаяму, посетить твой жалкий дом? У тебя есть семья?
— Матушка, — выдохнул Кодзи.
— Живая? Это хорошо. Матушка живая, ты живой…
Кодзи пал на колени:
— Убивать нельзя! Закон Амиды суров…
Ловкач зашёлся визгливым смехом:
— Зачем же я стану вас убивать? Слыхал про урезание носа и ушей?
Кодзи кивнул.
— А про угрызание? К примеру, спишь ты сладким сном, а кто-то откусывает нос твоей престарелой матушке? Ухо тебе самому? Откусывает и улетает восвояси, с добычей в зубах. И ничто не помешает злопамятному ухогрызу вернуться завтра, да? Или через день, или в следующем месяце. Прямиком на твоё ночное дежурство, а? Надоест грызть, можно крови отхлебнуть. Прокушу жилу, ты даже не почувствуешь. Никто не чувствует, у меня волшебная слюна…
Губы Кодзи задрожали.
— Я буду молчать, — родились слова.
— Не слышу!
— Я буду молчать! Я никому не скажу!
— Клянись!
Многочисленные клятвы надзирателя Ловкач слушал, не перебивая. Просто летал, трепеща ушами, по кругу над коленопреклонённым тюремщиком, смотрел, как тот бьёт поклон за поклоном, и насвистывал песенку, которой Кодзи не знал.
Приятный такой мотив, бодрый.