До порта мы добрались загодя: колокол едва пробил Час Лошади.

Времени до отплытия оставалось достаточно. Я пустил кобылу шагом вдоль причалов, высматривая «Добрый Эбису»[27]. В этот час судов в порту было маловато: рыбаки ушли в море с рассветом, а кто-то и затемно, не спеша вернуться. Торговые лицензированные корабли по большей части тоже отчалили в утренние часы, желая до наступления темноты достичь порта назначения. У причалов лениво покачивались суда, которые сегодня отплывать не собирались, — и «Добрый Эбису».

Как я выяснил, плыть до Эдзоти нам предстояло три с половиной дня, если погода не испортится, с ночёвкой всякий раз в другой гавани. До ближайшей «Добрый Эбису» должен был добраться на закате.

Несмотря на малое количество кораблей, порт жил бурной жизнью. Мне приходилось то и дело посылать кобылу, фыркавшую от изобилия острых запахов, правее или левее. Мы огибали штабеля бочек, от которых несло квашеной рыбой, деревянных коробок, тюков ткани, мешков с рисом и плотно закрытых корзин с неведомым содержимым. Радуясь хорошей погоде, всё это добро подтащили — и продолжали тащить! — ближе к причалам, чтобы завтра без промедления погрузить на борт. Хозяева грузов отлично знали заранее, где какое судно будет швартоваться.

Коренастые грузчики с поклажей сновали туда-сюда ордами деловитых муравьёв. На меня и Широно с настоятелем на плечах они не обращали ни малейшего внимания. «Тоже нам невидаль! — говорил их вид. — Один несёт мешок, другой монаха — обычное дело».

Железную уверенность грузчиков в том, что всадник сам, если что, придержит лошадь, желая избежать столкновения, не поколебало бы даже личное опровержение будды Амиды. Я бранился сквозь зубы, когда очередной крепыш, гружёный чудовищной ношей, бросался под копыта, даже не думая замедлить шаг или отклониться от своего маршрута хоть на пядь.

«Добрый Эбису» я распознал издалека. Он был куда больше других кораблей, оставшихся в порту. Не сравнить со скорлупкой, что в своё время переправляла меня через пролив на Хонсю! А тем более — с лодкой береговой стражи, доставившей нас на Остров Девяти Смертей. Широченный — хоть учебные поединки на палубе устраивай; двухмачтовый, с тремя надстройками. Две — так себе сарайчики, а третья — размером с наш дом, клянусь! Что там на фасаде? Ага, изображение улыбающегося бога с раскрытым веером в руке.

Ошибка исключалась.

Скучавший на носу матрос без особого рвения отправился звать капитана. Зато с самим капитаном — жилистым, словно скрученным из просмолённых канатов — задержек не возникло. Да, корабль идёт на Эдзоти. Да, места для вас заказаны гонцом из Правительственного квартала. Плату за место вам назвали верную, еда входит в оплату. Отплываем в Час Овцы. Не опаздывайте, ждать не станем.

— Я посижу здесь, — вздохнул настоятель. — Для того, чтобы сдать лошадь в конюшню, не нужна помощь старого монаха.

Широно присел, позволяя старику встать на землю, и развязал полотенце.

— Я быстро, — заверил я. — Туда и обратно.

Конюшня находилась на другом конце порта. Сдав лошадь сонному конюху, я расписался где положено, поглядел, как конюх отцепляет бирку с номером от лошадиной сбруи и вешает на крючок — и отправился обратно.

Когда до «Доброго Эбису» оставалась сотня шагов, мне заступили дорогу.

Он шагнул наперерез из-за штабеля коробок. Высокий, хоть и пониже Широно, этот самурай напомнил мне Ивамото Камбуна. Не лицом или одеждой — хищной собранностью движений. Длиннополое кимоно из узорчатого шёлка цвета палой листвы. Голова повязана красным выцветшим платком. За широким поясом — тяжёлый боккэн[28] и веер. Левое плечо туго перетянуто окровавленным бинтом из льняной ткани, прямо поверх одежды.

Сразу видно: тот ещё забияка!

Он хмурил кустистые брови. Взгляд его был устремлён мне за плечо. Уловка, чтобы я обернулся? Позволил застать себя врасплох?!

— Бывший человек, да? Тварь без лица?

Голос был сух, безучастен. Казалось, самурай беседует сам с собой, говорит о ком-то, кого рядом нет, кто ему безразличен. Но я знал, о ком речь.

— Спрятал мерзость под маской? Снимай!

В его голосе лязгнул металл. Привычен к приказам, понял я. Что ещё? Гнев? Скорее намёк на подступающий гнев. Да что он себе позволяет?! Разумеется, самурай не может знать, что Широно обладает лицом, пусть и своеобразным. Но Широно — мой слуга!

Я расправил плечи.

— Моё имя — Торюмон Рэйден! Я дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

Самурай посмотрел на меня — так, словно впервые увидел.

— Это мой слуга. Он чем-то задел вас? Я накажу его.

— Прикажите ему снять маску.

— Маска ему положена по службе, — ответил я. — Он её не снимет.

В душе закипала злость. Боюсь, я был способен на безрассудный поступок.

— Пусть покажет лицо. Ту дрянь, что у него вместо лица. Пусть покажет!

— Это невозможно.

— Почему ещё?

— Это запрещено служебными уложениями.

— Служебные уложения? — самурай выглядел удивлённым, словно впервые слышал подобное. — Что за глупости?! Это ваш слуга? Тогда вы вольны приказать ему что угодно! Велите ему снять маску.

— С какой это стати?

— Потому что я так хочу!

— А я не хочу.

— Вы не желаете проявить вежливость? Оказать пустячную услугу человеку благородного происхождения?

Кто бы говорил о вежливости! Мало того, что наглец, так у него ещё и вороны в голове гнездо свили! В трезвом уме требовать подобное?!

Я потянул носом. Нет, саке от наглеца не пахло. Безумец? Это хуже, чем пьяный. Пьяный проспится, безумец — никогда. И вообще, лишившись разума, люди становятся крайне опасны. Мне ли не знать? Опасностью от самурая несло явственней, чем хмельным от записного пьяницы.

Но это ведь не повод терять лицо и праздновать труса?!

— По-вашему, правила вежливости допускают обращаться к незнакомцу с подобной просьбой? Подобным тоном? Даже не назвав себя?

Его ладонь потянулась к рукояти боккэна. Я взялся за плети. «Подумав — решайся, решившись — не думай!» — часто повторяют мой отец и сенсей Ясухиро. Без сомнений, они правы. Я думал достаточно.

— Возможно, скромный монах сумеет разрешить ваш спор?

Будь это уловка, на неё попались бы мы оба. В тот миг, когда мы обернулись на голос, любой из нас легко пропустил бы удар противника. Вот только удара не последовало.

Святой Иссэн подобрался тише мыши. Он стоял в пяти шагах. Смиренная поза, наивная доброжелательность лица, изрезанного морщинами, светлый детский взгляд — одержимый местью дух-онрё, и тот при виде настоятеля раскаялся бы и прослезился.

Мы замерли, как в немой сцене театра Кабуки. Нас было трое, и вот осталось двое: я да монах. Незнакомец исчез: был и нет. С опозданием я понял, что самурай метнулся за штабель коробок, из-за которого появился — и сбежал.

Пальцы свело на рукоятях плетей. Если грубиян так быстр — хорошо, что святой Иссэн явился вовремя. Накостылял бы он мне своим деревянным мечом по первое число! Не настоятель, конечно, а этот нахал. Возбуждение бурлило, пенилось, язвило моё сердце. Било в голову крепче недобродившего саке. Уверяло: мы б ещё поглядели, кто тут кому накостыляет! Беги следом, догони, поставь соперника на место…

Я глубоко вдохнул. Выдохнул. Раз, другой, третий.

С седьмого раза отпустило.

— Благодарю вас за помощь, — я поклонился старому монаху. — Этот человек не оставил мне выбора.

— Выбор всегда есть, Рэйден-сан. Но я рад, что моё появление позволило разрешить ссору мирным путём. Чего он хотел?

— Требовал, чтобы мой слуга снял маску.

— Весьма странное желание.

— Думаю, он был не в себе.

— Скорее всего, вы правы.

В голосе настоятеля я не слышал уверенности. Подтверждая свои слова, настоятель кивал с излишней готовностью и старанием. Он словно пытался убедить внутреннего спорщика. Безумием легко объяснить любую странность. Но всегда ли ведущий себя странно — безумен?

Однажды я позволил Мигеру встать мне на плечи, чтобы залезть на дерево и достать важную улику. Увидел бы кто со стороны — точно решил бы, что я ума лишился. Каонай попирает ногами плечи самурая?!

Я снова посмотрел на штабель, за которым скрылся забияка. Скрылся и унёс кое-что, чему я дал имя безумия, и может быть, ошибочно.

* * *

Догадки я мог строить хоть до праздника Сэцубун[29], а «Добрый Эбису» уже готовился отчалить. Мы поспешили на корабль.

В самом скором времени попутный ветер наполнил широкие белые паруса. Каждый парус перечёркивало не меньше полудюжины горизонтальных планок-рей, из-за чего паруса до смешного напоминали исполинские шторы. Морская гладь колыхалась, дышала, играла тысячами бликов. Солёные брызги, орошая моё лицо, не раздражали — напротив, несли приятную прохладу. Корабль быстро набрал ход, родной берег превратился в туманную полоску далеко за кормой.

Вспомнилась давняя буря: она едва не разбила судно, когда я плыл на Хонсю. Вспомнился Мигеру, чьи советы спасли нас от неминуемой гибели. В тот день я многое узнал о своём слуге. Не пришло ли время получше познакомиться с Широно?

— Широно!

— Да, господин!

— Ты говорил, что у тебя нет тайн от меня?

— Да, господин.

— Расскажи о себе.

— Что именно вы хотите знать, господин?

— О тебе-прошлом и тебе-нынешнем. Ты ведь не родился таким, верно?

— Это долгая история, господин.

— Ничего, нам далеко плыть.

Рядом с нами на палубе никого не было. Святой Иссэн пригрелся на солнышке и тихо дремал, если не притворялся. В любом случае я был уверен, что старый монах знает о жизни Широно куда больше меня самого. Даже если нет — то, что станет известно мне, старший дознаватель Дракона-и-Карпа имеет полное право знать.

Я был прав. Присутствие настоятеля Широно не смутило.

— Я родился в деревне Барудзироку, — начал он рассказ. — В семье бедного самурая.