Гроза отступала.
Барабаны моего тёзки, бога-громовика Рэйдена, ещё басовито рокотали в поднебесье, но грохот их мало-помалу затихал, удалялся на запад, в сторону моря. В прорехи туч, гонимых верховым ветром, вонзились косые лучи солнца. Упёрлись в землю золотыми стропилами, поддерживая быстро светлеющую крышу небосвода.
Мокрый луг перед храмом засиял. Бесчисленные капли на траве сверкали и переливались, словно россыпи драгоценных камней и перламутра. Разбухший от дождевой воды ручей играл солнечными бликами.
По ручью с торжественной медлительностью плыла табличка. Посмертное имя было начертано несмываемой, ярко блестевшей тушью.
Мэмору сидел под ивой на берегу. Нам не пришлось его вязать и тащить: разносчик явился к храму доброй волей. Идти ему было тяжело, ноги держали плохо, подкашивались, но от помощи Мэмору отказался наотрез. Он даже помылся перед выходом и оделся в новенькое платье светло-кремового цвета. Должно быть, лучшее, какое нашлось в доме. Одежду покрывал лёгкий контурный узор из листьев плюща.
Кусочек осени посреди весны, уже готовой стать летом.
Мэмору был тих и молчалив. Сидел, слушал слова молитвы, долетавшие из храма. Смотрел на воду. Когда табличка с именем поравнялась с ним, голос настоятеля у алтаря Каннон возвысился, обретя сходство с печальным кличем журавлиного клина. Разносчик глубоко вздохнул, провожая табличку взглядом, поник головой, но сразу выпрямился. На лице его печаль мешалась с облегчением, сожаление — с надеждой. Не знаю, какой художник сумел бы это изобразить. Разве что великий мастер, какие наперечёт по всей Чистой Земле.
Молитва закончилась, но служба продолжалась. К голосу старого настоятеля присоединились два других: женский и детский. Слов было не разобрать.
Табличка с именем скрылась за излучиной ручья. Голоса смолкли. Из храма вышли трое. Мэмору остался неподвижен. Тогда, не вытерпев, по ступеням вниз сбежал мальчишка лет пяти. Приблизясь к сидящему под ивой разносчику, замедлил шаги, робко тронул Мэмору за руку.
— Папа? Пошли домой.
Сидящий моргнул. Встал. Не глядя взял ладошку сына в свою.
Я смотрел, как они идут прочь.