Старуху кормили уже несколько часов. Я трижды заходил в дом, зная, что миг спустя выскочу оттуда, давясь от отвращения — и всё равно шёл, будто меня тянули на верёвке. Тело Мэмору, захваченное голодным духом его матери, валялось в спальне на провонявшей подстилке. Он ел и гадил, не вставая; ел и ходил под себя, не стесняясь ничьим присутствием. Временами его рвало прямо на пол; тогда он хватал горстями всё, что изверг — и засовывал обратно в рот.

Видеть это было невыносимо.

К воротам подошёл бродячий торговец маринованными овощами. На плечах он тащил шест с двумя не слишком большими корзинами. За торговцем посылали, он спешил как мог.

— Эй, — завопил он. — Еду заказывали?

— Не вмешивайтесь, — напомнил монах. — Это не наше дело.

На двор вылетела Асами с мисками в руках. Сломя голову кинулась за ворота, сунула торговцу жалкую связку монет, чуть не порвав верёвку. Дождалась, пока тот наполнит миски своим товаром — и унеслась обратно с едой для ненасытной Котонэ.

— Одежду продай! — кричала старуха. — Дом! Корми меня!

— Что здесь происходит? — ошалело спросил торговец.

— Милосердие, — объяснил настоятель.

— Да?

И торговец удрал как можно быстрее, не оборачиваясь. Кажется, этот человек иначе представлял себе милосердие.

— Нет ничего! — услышали мы голос Асами. — Совсем ничего!

— Дом продай! — откликнулась старуха. — Себя продай! Есть хочу!

Ноги сами понесли меня в дом. «Не вмешивайтесь», — помнил я завет монаха, более того, фактический приказ моего начальства. Но я и не собирался ничего предпринимать. Я просто понимал, что если не буду время от времени заходить в жилище и смотреть на то жуткое противоестественное кормление, которое развернулось там, — в один малопрекрасный миг я выскочу на улицу и кинусь прочь, забыв, кто я, презрев служебный долг, крича во всю глотку от ужаса, как глупый мальчишка.

В тёмном коридоре мне почудилось, что я иду не один. Оглянувшись, я никого не увидел — должно быть, сказалось душевное волнение. В комнате, где валялось тело Мэмору, ничего не изменилось, разве что вони стало больше — если, конечно, такое было возможно. Мэмору сейчас полусидел, привалясь боком к стене. Кто другой уже прорвал бы бумагу, натянутую на хлипкую раму, но тщедушное телосложение Мэмору позволяло ему сидеть без видимых разрушений. Если что здесь и разрушалось, так это тело хозяина дома.

В углу била поклоны Асами.

— Себя продай! — хрипела старуха. — В весёлый квартал!

— Матушка! Ничего больше нет…

— Дом продавай! Всё продавай! Есть хочу!

— Матушка…

— Бабушка…

Из-за меня вперёд выступил маленький Арэта. Оказывается, в коридоре я действительно был не один — пользуясь тем, что никто не обращал на него внимания, Арэта проскользнул в жилище, прячась за господином дознавателем. Голый по пояс, все рёбра наперечёт, сейчас он стоял между мной и сотрясаемым в судорогах телом отца. В руках мальчик держал маленькую плошку. Куклы с ним не было.

Я пригляделся.

В плошке лежала горстка риса и два распаренных прошлогодних абрикоса — точно такое же приношение, какое святой Иссэн сделал в храме, когда поставил пару чашек на «подставки для гаки». Только монах принёс в храм сливы, а не абрикосы. Наверное, мать Арэты тайком отложила для сына немного еды и велела съесть где подальше, вне досягаемости цепких лап голодного духа.

— Бабушка, — повторил Арэта. — Кушай, бабушка!

— Дай! — завопил дух. — Дай сюда!

— Кушай, ты голодная. Ты сейчас тёплая, настоящая. Ты можешь кушать…

— Не трогай! — взвыла Асами. — Не тронь, мерзавка!

Ещё недавно — сама покорность, женщина лютой тигрицей ринулась между бьющимся в корчах телом её мужа и маленьким сыном, отдающим жалкие крохи пищи в бездонную прорву. В последний момент я успел кинуться наперерез. Схватил Асами в охапку, оттащил в сторону, к дверям — и удивился, сколько же сил потребовалось мне, чтобы удержать хрупкую женщину, не позволить ей нарушить ужасное кормление. Наверное, удержать сенсея Ясухиро — и то было бы проще.

Воистину, женщина захочет — сквозь скалу пройдёт!

«Не вмешивайтесь!» — предупреждал меня святой Иссэн. Но он же и сказал: «Слово нужно держать, у нас нет выбора». Я стоял в доме, где мать уморила голодом двух дочерей, желая, чтобы выжил сын. Я стоял в доме, где сын морил голодом бесполезную мать — и, не дождавшись печального конца, решил поторопить приход смерти. Я стоял в доме, где на моих глазах пытались накормить голод во плоти, живой обезумевший голод, вышний приговор, а значит, что я мог сделать?

Ничего.

— Кушай, бабушка…

— Нет! Не давай ей! Ешь сам!

— Вот…

Арэта протянул старухе плошку. Скрюченные пальцы потянулись к рису и абрикосам, отдёрнулись, потянулись вновь. Ветер прошёл по моим волосам, хотя в спальне не было и признака сквозняка.

Пальцы, похожие на когти, коснулись замурзанной щеки внука.

— Ешь сам, — сказала старая Котонэ, повторив слова невестки, обвисшей в моей хватке. — Ты растёшь, тебе надо много кушать. Ешь, маленький, бабушка не голодна.