Когда мы подошли к кладбищу, с лилиями стало всё ясно.

Три Лилии? Тридцать три, триста тридцать три… В весеннюю слякотную теплынь на кладбище выпал снег. Белый траурный цвет был здесь более чем уместен. Мне казалось, что для лилий ещё рановато, но тут они цвели вовсю. Густой сладковатый аромат с прячущимися в нём бальзамическими нотками мешался с запахами дождя и сырой земли. Эта смесь ударяла в голову не хуже крепкого саке.

Меня даже повело в сторону, к краю дорожки, и я с трудом выровнял шаг.

Дождь шелестел по моему зонту, шляпам Широно и Асами, листьям и цветам. В каждом случае шелест был разный, его оттенки складывались в мелодию покоя и умиротворения. Удивительное дело, но здесь, в обители скорби, уныние, нависшее над Акаямой, без боя уступало место иному настроению. Во владениях смерти — свои правила, отличные от правил мира живых.

Сейчас я был даже рад этому.

Раскрывшиеся венчики лилий с желтоватыми сердцевинами, покрытые слезинками дождя, походили на высыпавших на сушу бледных морских звёзд. Некстати вспомнилась хиганбана, чей запах вёл жертв в сети мстительного духа, а в итоге к гибели. Хиганбана ведь тоже лилия, только паучья. Кладбищенский цветок. Но нет, багровых цветов с длинными «ресницами», зловещих и прекрасных, нигде видно не было.

Я тихо порадовался ещё раз.

— Пришли, господин. Вот её могила.

От входа мы успели отойти всего ничего — и сотни шагов не наберётся. Сбрызнутые небесной влагой белые погребальные покровы остались позади, воздух почти очистился от тяжёлого аромата. Обычная мокрая земля, сочная зелень травы.

Надгробия.

Здесь хоронили людей скромного достатка. Никакой роскоши, каменных оград, величественных надгробий. Плиты, невысокие столбики из камня или дерева с вырезанными на них отрывками из молитв и святых сутр. Таблички с посмертными именами. Кое-где — старые кладбищенские фонари. Из-под покрывавшего их мха проглядывал серый выщербленный камень.

Могила Котонэ выглядела свежей, что и неудивительно: всего месяц прошёл. Холмик, плита. Столбик мне по колено. А что ещё я ожидал увидеть?

Почему мне кажется, что чего-то не хватает?

— Когда она утонула?

Я в упор посмотрел на Асами. Женщина мгновенно потупилась. Хорошо хоть, на колени не упала.

— Месяц назад, — произнесла Асами едва слышно.

Слова горшечника подтверждались.

— Её похоронили как положено?

— Да, господин.

— Священник? Молитвы? Похоронный обряд?

— Да, господин. Священник прочёл молитвы, провёл обряд. Мой муж плакал.

Я снова уставился на могилу — будто надеялся, что из-под земли прозвучит ответ: чего именно здесь не хватает? Духи способны говорить с живыми (способны, я знаю!), но тут нет никого, кто мог бы мне ответить. Под холмиком покоится безмолвный и бездушный прах, а дух Котонэ пребывает в теле её сына.

Я огляделся по сторонам. Приметил в отдалении за деревьями небольшой храм, какие есть почти при каждом кладбище. Разглядел загнутые коньки крыши цвета мокрой глины, ступени, ведущие ко входу. Со стороны храма, пробиваясь сквозь ровный гул дождя, долетало журчание ручья.

Ну, храм, ну ручей. Чем мне это поможет?

Я в третий раз глянул на могилу. Постоял, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. Не поймал.

— Я увидел всё, что хотел. Возвращаемся.

Вертлявая мысль, едва я перестал её ловить, сама явилась ко мне, когда мы вернулись к воротам кладбища.

Табличка с посмертным именем. Таблички на могиле не было. Точно, не было. Почему? Спросить у Асами? Без толку. Она не знает ответа, а если и знает, не скажет.

* * *

— Мерзавец! Голову мне морочить вздумал?!

Ухватив тщедушного перерожденца за грудки, я с маху приложил его спиной об забор. В заборе что-то жалобно хрустнуло. Или это в спине? В спине — даже лучше.

— Когда тебя утопили?! Отвечай!

Разносчик поперхнулся: когда я на него набросился, он, как обычно, что-то жевал. Глаза Мэмору вылезли из орбит, лицо обрело цвет панциря варёного краба. Перерожденец отчаянно закашлялся — сотрясаясь всем телом, перхая горлом, отплёвываясь. Я поспешил отстраниться — для общего блага. Если он меня заплюёт, я ему, паршивцу, все кости переломаю!

Расторговался Мэмору раньше обычного: когда мы вернулись с кладбища, он был уже во дворе, проверял коптильню. Едва я увидел его, как у меня от голода живот свело и кишки узлами завязались. Сейчас бы кожаную подошву съел! Может, у этого прохвоста ещё остался тофу?..

Теперь понятно, почему он так быстро управился. Если и с другими людьми рядом с Мэмору происходит то же самое — это настоящий дар будды для разносчика! Кто его ни увидит — бегом бежит, еду покупает! Полкорзины, не меньше. В три-четыре двора зашёл, пару прохожих встретил — вот и с барышом.

Это ж какой талант полезный, а?!

Завидев входящую во двор жену, Мэмору вознамерился устроить ей выволочку: где это она бродит в отсутствие мужа?! Но в итоге без промедления огрёб сам.

— …Нед-да…

— Что?

— Неда-кха…

— Отвечай!

— Неда-кха-кха… Недавно!

Мне отчаянно захотелось вмазать жалкому лжецу кулаком по физиономии. Так, чтобы нос хрустнул. Чтобы кровь… Так захотелось, что даже голод отступил. Не знаю, как я сдержался. Может быть, вовремя вспомнил: в этом тщедушном, но всё-таки мужском теле — женщина.

Старуха. Мать.

Бить слабую женщину?

Мои глаза всё сказали ему — ей! — ясней ясного.

— Месяц! Месяц назад!

— И это по-твоему недавно?!

— Простите, виновата! Месяц, как этот негодяй меня утопил!

— И месяц ты скрывал… скрывала фуккацу?!!

— Простите, умоляю! Старая я, глупая. Испугалась, растерялась. Думала сперва — обойдётся. Ну, вроде как я — Мэмору, поганец этот. А потом не смогла. Уразумела: всё одно себя выдам. Да и неправильно это! Не по закону. Верно я говорю? Не по закону, да! Вот я и пришла… Чтоб всё по закону, чтобы грамота… А когда, как давно — забыла сказать. Старая я, дряхлая, память дырявая… Вы уж простите меня, дуру окаянную…

Забыла она, как же. О законе вспомнила, вот прямо сейчас! Вот про «всё одно себя выдам» — это, похоже, правда.

— Тебе известно, что за сокрытие фуккацу положено наказание?

Молчит, в землю смотрит.

— Суровое наказание! Чтобы другим неповадно было.

Сгорбился, лицо прячет. На лице — страх, ужас. Не спрячешь, я всё вижу.

Пожалуй, достаточно.

— Явишься завтра к Часу Лошади в управу Карпа-и-Дракона. Решу, что с тобой делать, какое присудить наказание. И попробуй только не явиться! Рассказать, что тогда будет?!

— Н-не надо! Простите!

— Смотри у меня!

— Смотрю! Простите! Я приду! В Час Лошади!

Уже на выходе из квартала, хлюпая деревяшками гэта по кривой и грязной улице, я вспомнил, что не спросил у перерожденца: почему на могиле нет таблички с посмертным именем. Моё упущение. Но не возвращаться же теперь?

Завтра явится в управу — спрошу.