Пахнет пылью, старой древесиной и сухими травами, которые висят пучками под самой крышей. Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в черепице, рисуя на полу золотые полосы, в которых танцуют пылинки.

В углу, на старом сундуке, сидит мальчик.

Ему лет десять. Тёмные волосы — чёрные, как вороново крыло — то и дело падают на лоб, и он отбрасывает их нетерпеливым движением руки. Он читает. Книга старая, с потёртым кожаным переплётом, распадается на две неравные части, и чтобы читать было удобно нужно поддерживать обе части обложки. За столом было бы удобнее, но на чердаке стола нет.

Мальчик водит пальцем по строкам, шевеля губами, как будто пробует слова на вкус.

Леон.

Мальчик поднимает голову, услышав свое имя. И снова возвращается к книге. Это обман, морок. Никто не будет его звать — некому. Отец вернется… наверное, когда-нибудь вернется. А тетка приглядывает за ним только на словах. Ей важно жить в большом доме. Важно положение и деньги, которые отец не считает. А ребенок ей только мешает.

Он переворачивает страницу, и в тот же момент снизу, с первого этажа, доносится голос. Громкий, уверенный, с хрипотцой, которая была скорее привычкой, чем возрастом.

— Леон! Ты опять на чердаке! Спускайся, я уезжаю!

Мальчик вздрагивает, закрывает книгу и быстро, почти крадучись, спускается по лестнице. В холле его встречает отец. Ботред Веласкес стоит у двери в дорожном плаще, натягивает перчатки. Он пахнет табаком и дорогим одеколоном, и всем своим видом показывает, что он здесь — проездом.

— Я уезжаю, — говорит он, не глядя на сына. — Ты остаёшься с тётей Маргаритой. Не скучай. И учись прилежно.

Он произносит привычный набор указаний даже не задумываясь.

— Да, папа, — говорит мальчик. Голос его тихий, почти беззвучный.

Ботред подходит к нему, кладёт руку на плечо — тяжело, небрежно.

— Ты станешь великим некромантом, — говорит он. — Я знаю. Но для этого нужно учиться. И не прятаться на чердаке.

— Да, папа.

— Хорошо. Я привезу тебе что-нибудь. Книгу или артефакт.

Он улыбается — широко, ярко, как всегда, когда говорит о подарках, которые никогда не привозит. Потом он выходит за дверь, не оборачиваясь.

Леон стоит в холле и смотрит на закрытую дверь. Он не плачет. Он никогда не плачет. Он просто стоит.

Потом он поднимается на чердак, садится на сундук и открывает книгу. Буквы и знаки сливаются в одну сплошную строку. Он смотрит в стену, опускает книгу на пол и сам сползает в угол между стеной и сундуком. Ему нужно опереться хоть на что-то.

Через три дня дом наполняется гостями. Внизу смеются, звенят бокалы, звучит музыка. Тётя Марта сияет, принимая комплименты, рассказывая о том, каким успешным стал её брат, как много он путешествует, какую славу приносит их семье.

Леон сидит на чердаке. Он слышит голоса, но они приглушённые, как будто доносятся из другого мира. Он читает книгу. В ней говорится о Завесе, о том, как души застревают между мирами, о том, как их можно вернуть. О том, как можно оживить мёртвого.

Его мать умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнит её лицо смутно — нежное, с узкими глазами, которые смотрели на него, как никто никогда не смотрел. Все, чего он хочет — вернуть её. И все. Это ведь такая малость. Он хочет, чтобы она снова была здесь, рядом, и чтобы он мог сказать ей всё, что не может сказать отцу. И еще хочет, чтобы она могла улыбнуться ему.

Он знает, что это почти невозможно. Но он упрямо ищет способ. Он читает, запоминает, пробует. И каждый раз, когда он слышит внизу смех гостей, он закрывает глаза и представляет, что там, среди них, стоит его мать.

Когда отец уезжает, он говорит Леону: «Я вернусь через несколько месяцев, это последняя экспедиция, хватит уже». Леон кивает. Он знает, что отец врет. Он уедет еще раз. И еще. Отец всегда так говорит, но всегда уезжает.

Сон меняется.

Леон стоит в холле, а тётя Марго читает письмо. Её лицо бледное, она плачет, а Леон нет. Он просто стоит и слушает, как она причитает о том, как теперь жить, как содержать дом, и за что ей этот ребенок. «Ребёнок» — это он. И он знает: раздражение, вот что она испытывает, глядя на него. Пока брат был жив, это хотя бы было не настолько явно. А теперь можно не скрывать.

Через неделю тётя Маргарита собирает его вещи. Один чемодан. Несколько книг, которые он успел спрятать среди вещей в чемодане. Это его самое ценное сокровище. И несколько фотографий: отец с мамой в Африке, много пустоты и неба, и редкие деревья на горизонте; отец с коллегами: даже на фото ощущается, какой он большой и шумный…

Еще тетя Маргарита сует ему в руки конверт. Там деньги. И небрежная размашистая надпись «карманные».

— А вот и дилижанс, — с облегчением говорит она. — Учись прилежно, в школе научишься, как быть полезным. Не позорь семью.

Леон берёт чемодан и выходит из дома, не оглядываясь.

Школа. Коридор. На стенах меловые отметки — мальчишки шалят и иногда рисуют на стенах утащенным из аудитории грифелем. Еще вокруг постоянно витает странный запах, и Леону кажется, что так пахнут старые парты.

Место Леона — у самого окна, за самым последним столом в ряду. Ему тринадцать. Но всё такой же тихий, такой же замкнутый, такой же чужой. Он смотрит в тетрадь, не отрываясь. Задача: рассчитать энергетические поля для воскрешения трех тел. Для каждого отдельно, для одновременного воскрешения. Главное, прилежно учиться и не поднимать глаз.

Над ним смеются. Мальчики за соседними столами переглядываются, ухмыляются, толкают его парту.

— Эй, Веласкес, — говорит рыжий с веснушками. — Говорят, твоя мать была дикаркой. Правда?

Леон молчит. Если ответить, они не остановятся. Если промолчать — они тоже не остановятся. Но молчать легче.

— Грязная, — говорит другой. — Я слышал. И твой отец был таким же. Ты весь в них.

Леон поднимает голову. В его глазах ничего не отражается. Только пустота, которая становится его защитой.

— Моя мать умерла, — говорит он ровно. — Когда я был маленьким.

— И что? — усмехается рыжий. — Это не отменяет того, что она была чужой.

Кто-то смеётся. Кто-то смотрит с любопытством. Учитель пишет на доске, не оборачиваясь.

Леон опускает глаза. Его руки дрожат. Он сжимает механическое перо так сильно, что оно почти ломается. Он не плачет. Он никогда не плачет.

«Леон».

Голос. Тихий, нежный, похожий на шёпот, который он слышит иногда в тишине. Он поднимает голову, оглядывается. Никого.

Он слышит его второй раз за день. Каждый раз, когда становится особенно тяжело, он слышит своё имя, и ему кажется, что это голос матери.

Он выходит во двор, садится на скамейку под старым дубом и достаёт книгу. Одну из книг отца, которую успел забрать из дома. Он читает о Завесе, о снах, о том, как можно проникнуть в мир мёртвых и вернуть того, кто ушёл.

Он не знает, возможно ли это — в книге сказано «теория», и еще «предположительно». Но он предпочитает пропускать эти слова. Продолжает читать. Запоминает и сравнивает.

Университет. Он уже взрослый, но ничего не изменилось. Он по-прежнему замкнутый и слишком серьёзный для своих лет. Много читает. Его работы вызывают восхищение у профессоров. И зависть у сокурсников. «Конечно, — шепчутся за его спиной. — Он ведь сын того самого Веласкеса. Отец небось ему оставил свои записи, а этот узкоглазый выскочка теперь пользуется».

Он учится. Никто не видит того, что много часов он проводит в библиотеке. Он ищет. И каждый раз, когда он закрывает глаза, он слышит голос, который зовёт его по имени.

«Леон».

Он не знает, кто это. Он не знает, откуда этот голос. Но он знает, что если он перестанет его слышать, он потеряет что-то важное.

Над ним смеются. Над ним издеваются. Но он не слышит никого вокруг. Только голос, который зовёт его, и обещает, что однажды найдется способ вернуть её.

«Леон».

Он поднимает голову. Вокруг никого. Библиотека пуста и темна, и лампа горит только за тем столом, где он работает.

«Я не отступлю, мама»

«Леон».