Алексей Николаевич Опальный не любил шум. Не любил, когда кто-то лезет в душу, задает вопросы, смотрит жалостливо. Поэтому и выбрал Алтай — самое начало сентября, туристов уже мало, турбаза почти пустая. Идеально.

Он приехал сюда неделю тому назад. Снял самый дальний домик, чтобы ни с кем не пересекаться.

Утром — кофе на террасе, потом, чтобы не потерять спортивную форму, марш-бросок по лесу, а иногда, если было настроение, сидел с удочкой к реке.

Вечером — баня, которую топил хозяин турбазы дядя Миша. И спать.

Без снов, без воспоминаний.

Начальство, отправляя его в бессрочный отпуск, читай “переждать бурю”, отдало приказ отдыхать и восстанавливаться. Вот он и отдыхает, и ни о чем не думает… Ну, почти!

Хорошие здесь места, красивые, а главное — востребованные. Летом тут не пробиться — всё забронировано. Еще, что ли, турбазу тут сделать?

Дядя Миша что-то там говорил, что не против будет, если Алексей рядом обоснуется, но, мол, непросто это будет выбить. Но так это же простому смертному, а не ему, подполковнику в отставке, верно?

Сегодня выдался ясный, холодный день. Опальный вышел на крыльцо в седьмом часу утра, вдохнул чистый воздух, отжался привычные сто раз и пошел варить кофе в турке на маленькой электрической плитке.

Пока тот варился, пошел умываться ледяной водой из умывальника, закрепленного на дереве. Глянул на себя и отросшую бороду в маленькое зеркало, закрепленное тут же, усмехнулся своему отражению с отросшей щетиной:

— Ты в отпуске, Опальный. Так что, выдыхай.

Ежедневное бритьё и на службе его задолбало.

Провел мокрой пятерней по волосам, зачесывая их назад, разглядывая себя всё в том же зеркале.

Сорок три года — не молод уже, но ещё и не стар. А седина, что блестела всё гуще — ну так это ж только красит мужика-то. Так вроде матушка, земля ей пухом, говорила.

Кофе вышел крепким, как он и любил, и пил его Алексей маленькими глотками, стоя на веранде и глядя на лес. Сосны стояли ровно, как солдаты, где-то далеко стучал дятел и шумела река.

Тропинка, по которой он теперь ходил каждый день, разбегалась в разные стороны. Он уже знал эту дорогу — направо к реке, налево в лес, к стоянке охотников, прямо — в гору. Сегодня Алексей планировал подняться на смотровую площадку, но пока ещё не решил это окончательно.

Он заметил своих соседок ещё вчера вечером, видел, как приехали.

Из машины вышли две женщины — одна бойкая, подвижная, как ртуть, вторая — бледная, закутанная в плед, еле переставляла ноги. Слабая, больная.

Первая сразу ушла в домик с чемоданами, а вторая опустилась в кресло на веранде, да там и замерла, глядя в небо.

Он тогда сидел на своей террасе с книгой, но не читал, а просто держал в руках, делал вид. Он мельком глянул на неё: светлые волосы, бледное лицо, на худом лице огромные глаза, потухший взгляд.

Он знал этот взгляд. Но так это там, а это тут, на гражданке…

Он отвернулся от незнакомки — это не его дело.

Сегодня утром, когда он ходил в главный домик турбазы чтобы позвонить — в его домике не ловил интернет, — он снова увидел ту же женщину, на террасе. Она сидела в кресле-качалке, укутанная в пледы, и смотрела на лес. Щёки всё ещё бледные, но в глазах уже появилась какая-то жизнь, пропала та пустота, что была вчера.

Алексей прошёл мимо, не замедляя шага. Кивнул, здороваясь и на этом всё.

Он вообще здесь на отдыхе и на перезагрузке. И не его это дело, что у неё случилось, а то что что-то случилось — это видно невооруженным взглядом, — так они чужие люди друг другу, да и не одна она здесь. Так что там есть, кому помочь.

Поднялся к себе на террасу и увидел, что вторая женщина, подруга, видимо, шебутная которая, вышла на крыльцо с чашкой чая и села рядом с больной.

Алексей невольно улыбнулся. Подруга была заботливой, напористойя, как наседка. Такие обычно не отступают. Хорошая подруга.

Он зашел в дом. Дел на сегодня было немного — разве что сходить к реке, посидеть с удочкой. Не столько ради рыбы, сколько ради тишины.

Собрал нехитрый скарб, не спеша вышел, и в задумчивости спустился к реке. Там был обрывчик, валун, на котором он любил сидеть. Вода шумела, белая пена кружилась у камней. Алексей закинул удочку — больше для вида, а потом просто сидел и думал.

О чём? О том, что он оставил в Москве. Огромная пустая квартира в хорошем районе, работа, с которой его ушли в отставку, телефон, который молчит уже месяц.

Жена ушла полгода назад, не к любовнику, просто устала. Сказала: “Леша, ты хороший человек, но с тобой холодно. Ты как камень. Рядом с тобой я мёрзну”. Он не спорил, не выяснял отношений, не удерживал. Подписал бумаги, отдал ей машину, выставил огромную квартиру на продажу, сделав перед этим её оценку, и сразу отдал жене половину стоимости — Инне надо было где-то жить.

Детей у них не было. Не получилось, или не захотели — теперь уже не важно. Они не враги друг другу, просто не сложилось.

Себе он оставил себе только материн домик в Подмосковье, и уехал на Алтай.

Перезагрузится, вернется в старый дом, наконец, и займется его ремонтом.

Он поймал одну маленькую рыбёшку, отцепил крючок и отпустил. Закинул удочку снова.

Вечером, когда солнце уже начало садиться за горы, Алексей двинул на турбазу, и возвращаться решил длинной дорогой. Тропинка от реки вела через лес, и он уже почти дошёл до своего домика, когда услышал голоса. Не разговор, ничего конкретного слышно не было, а просто какую-то возню у соседок, он как раз вышел из-за поворота.

Та из женщин, что была больна — Анна, кажется — стояла у крыльца, держась за перила. Вторая пыталась увести её в домик, но Анна сопротивлялась.

— Ань, пошли в дом. Холодает, а ты только-только в себя пришла.

— Юль, я тепло одета, а ты ведешь себя, как наседка.

— Ты шатаешься!

— И всё равно я сама в состоянии передвигаться.

Она спустилась с крыльца под бубнеж подруги, и осторожно пошла к лесу. Алексей замер у ближайших кустов, не желая спугнуть девушку и давая ей возможность пройтись, куда она там хотела.

Девушки не видели его, а Анна подошла уже совсем близко к кустам, за которым он, как дурак, стоял и думал: а вот если она его сейчас увидит... испугается… как он будет доказывать, что он не маньяк, а просто ждёт… чего, блин? Светофора?

Додумать он не успел, Аня поскользнулась на мокрой от росы траве, растущей вдоль тропинки.

Алексей среагировал на инстинктах. Два широких шага в направлении девушки и рука подхватила её за локоть, удержала.

— Осторожнее, — сказал он негромко. Его голос прозвучал хрипло от практически постоянного молчания за последние дни.

Анна подняла голову. Вблизи она оказалась даже бледнее, и худее, чем казалось издали. Тёмные круги под глазами, впалые щеки, локоть так вообще — одни косточки на ощупь. А вот глаза — большие, серые, внимательные, смотрели на него с легким испугом и удивлением.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что.

Алексей отпустил её локоть и сделал шаг назад. Посмотрел на вторую подругу. Та, нисколько не смутившись и не испугавшись, смотрела на него с любопытством, явно оценивая.

— Вы наш сосед? — спросила та.

— Да. Домик дальше по склону, — уточнил зачем-то, хотя они это и так знали.

— Я Юлия, а это Анна, — она улыбнулась. — Приятно познакомиться.

Алексей кивнул, но имени своего не назвал. Повернулся и ушёл к себе, оставив двух женщин, одну на тропинке, а вторую на крыльце, удивленно смотрящими ему вслед.

Он не оглядывался. Но слышал, как Юля легко рассмеялась и проговорила, обращаясь к подруге:

— А говорила — никаких романов.

— Юля! — одернула Анна подругу и пытаясь говорить тише. — А я и не завожу их, как ты видишь! Сосед всего лишь не дал мне шлепнуться на мокрой траве и для полного счастья ещё и сломать себе что-нибудь.

Алексей же зашел в домик, закрыл дверь и сел на стул, долго смотрел в стену. Локоть — он всё ещё чувствовал тепло её тонкой и хрупкой руки сквозь толстовку. Как не сломал-то только? Силы у него в руках было много, мог ведь и не рассчитать, хватая девушку. Странно. Почему ж его так торкнуло это прикосновение?

Впрочем, знает, почему — он давно никого не трогал, даже случайно. И контактный бой на тренировке с парнями сейчас не в счет. Там был всего лишь бой, да и “трогают” там так, что мало не покажется.

За окном темнело, где-то у реки закричала ночная птица.

Он решил, что завтра же уйдёт на дальнюю тропу — подальше от любопытных соседок. Но почему-то понимал: не уйдёт.