569 год эры Храмма̀ра

(события разворачиваются сразу после 86 главы «История о краже. Схватка с судьбой»)

Она не могла понять, как дошло до этого.

Ночь выдалась холодная, начавшаяся было весна отступила, лужицы покрылись ледком, и под полы тулупчика забирался кусачий ветер. В горах зимой и ранней весной обычно было ещё холоднее, но сейчас Зиярѐллу бил озноб страха.

— Чего ты там замерла? — с насмешкой проворчал мужчина, поднимая руки.

Сумеречница с ужасом уставилась на них. Ей нужно спрыгнуть к нему в объятия?

— Ты же не боишься высоты. Ну же!

Женщина отмерла и нерешительно пробубнила:

— Не нужно, я сама…

И, цепляясь за навершие ограды, неловко — руки ослабели — спустилась вниз. Оборотень всё же обхватил её за талию и помог спуститься. Зиярелла тут моментально отшатнулась, но далеко отойти не посмела. Ночные пустые улицы Жаанидыя пугали её ещё больше.

— Господин… — неуверенно протянула она, пугливо отходя в тень школьной стены.

Но тот, словно не замечая страха, спокойно взял её за руку и потянул за собой.

Зиярелла не могла понять, как до этого дошло.

Как так вышло, что она тайком сбегает с мужчиной гулять по ночному городу?

* * *

Зиярелла и представить не могла, что её жизнь может оказаться такой… свободной. Двести пятьдесят лет она жила сперва под покровительством отца, потом мужа, а затем опять отца. Нелюбимая дочь, бесполезная жена, слабая мать. Жизнь всегда одного цвета, напряжённая и… не очень счастливая? Нет, всё же не так. По-своему она была счастлива. Не зная, что жизнь может быть иной, Зиярелла радовалась тому, что имела. Всё-таки ей везло.

Отец её уже был весьма стар, когда у него родился первый и единственный ребёнок. Его третья жена скончалась сразу после очень тяжёлых родов, оставив после себя дочь, а не такого ожидаемого сына. А от первых жён детей и вовсе не осталось. И Зиярелле повезло, что отец всё же решил дать ей право жить, а не отдал горным духам. Несчастный вдовец, оставшийся без сыновей… Он мог так поступить. Зачем кормить дочь, которая в старости не станет поддержкой? Жениться больше он не смог. Слишком стар. Ни одна семья не захотела отдавать за него своих дочерей.

В двадцать шесть, через несколько лет после вступления в совершеннолетие, отец согласился отдать её за Рахна̀рра. И тут ей тоже повезло. Родитель уже вошёл в столь преклонные года, что боги могли призвать его до того, как он успеет найти ей мужа, а судьба Благословлённой на одиночество страшила Зияреллу больше смерти. И Рахнарр хоть и глуп, но не зол. За неё сватался ещё Хварѐлл, суровый вдовец, а про него ходили слухи, что жену свою он бил беспощадно, отчего та и умерла. И бил не за провинности, а от любви мучить. Зиярелла как узнала, что отец Рахнарра выбрал, всю ночь богам благодарности возносила.

Рахнарр руку на неё поднимал не так уж часто. Только когда сердился, а в первые годы супружеской жизни сердился он редко. Пусть он и глуп, но Зиярелле повезло с ним. Какой ещё муж так долго терпел бы, что она ему одних дочерей рожает? А Рахнарр ругался, но пятерых девочек стерпел. Да и то, что умом он недалёк, стало благом. Зиярелла исподволь, но могла им управлять, чем часто оберегала дочерей и смогла охранить даже самых старших от брака, убедив мужа, что раз боги послали им столько девочек, значит, уготована им особая судьба. Тщеславный Рахнарр охотно верил и придирчиво присматривался к женихам, находя их всех недостаточно подходящими. На руку играло и то, что боги щедро оделили девочек силами, под стать им в селении было не так много мужей. Впрочем, для отца Зияреллы силы дочери никогда не имели значения. Но он в семейную жизнь зятя не вмешивался. И без того по селению ходили смешки, что он-де сухое семя. Знаться с дочерью, которая рожала одних девок, он особо-то не желал.

А вот дочери стали для Зияреллы тем самым счастьем, которого ранее в её жизни никогда не было. Тихая и светлая радость. В их доме всегда царило тепло. Зиярелла знала, что другие женщины в общине или сочувствуют ей, или злорадствуют. Муж-то дурак! Но рядом с ним Зиярелла смогла построить ту жизнь, которую хотела, убедив Рахнарра, что и он этого хочет. Подросшие дочери помогали ей устраивать быт, и их дом считался едва ли не самым красивым в общине. Сама Зиярелла с разрешения мужа стала Плетущей Косы и получала за свою работу то, чего не мог достать Рахнарр.

Супружеская жизнь ей очень нравилась.

Но боги, видимо, решили, что отмерили ей достаточно удачи. Зиярелла страстно молила о сыне. Рахнарр всё больше мрачнел и злобился. Над ним смеялись в общине, что очень больно било по самолюбию её глупого мужа. Он всё меньше слушал её, всё больше ворчал, что ему надоело засилье девок в доме, и всё чаще прислушивался к сторонним советам. Зияреллу снедала тревога, она чувствовала, что её спокойная супружеская жизнь разваливается, и боялась потерять своих девочек.

А потом жизнь в общине переломилась. Отец часто ворчал, что все неприятности из-за внучки старейшины. Мыслимо ли, чтобы наследницей была девка? Да ещё и такая дерзкая, как госпожа Паду̀ба. Никакая наука не могла переменить её дрянной нрав. Видимо, поэтому старейшина отчаялся сделать из неё преемницу и решил отдать замуж за главу хаггарѐсского рода, примириться с давним врагом.

— Падуба девка дурная, неразумная, — кривился отец. — Но старейшина-то мудр! Как он мог поступиться заветами предков и отдать свою кровь… нашу кровь зверю⁈ Заветы на то и даны, чтобы защищать нас, потомков, от ошибок, которые уже пройдены нашими предками. Все наши беды сейчас оттого, что старейшина забыл об этом.

Юная госпожа сотворила немыслимое! Сбежала из семьи мужа прямо в первую ночь супружеской жизни. Бо̀рий, её охранитель, ехидно скалился и уверял, что жёнушка едва не придушила муженька и вообще сильно того обозлила. Старейшина отправил на поиски внучки почти всех мужчин общины, даже Рахнарр уходил на пять дней. Зиярелла уже с боязливой оторопью ждала, что юную госпожу притащат, а потом казнят, как это было с господином Ёрдѐлом. Терпение старейшины явно иссякло.

Но шли дни, а отправленные на поиски мужчины возвращались с пустыми руками. Под воротами общины стояли обозлённые хаггарѐсы во главе с мужем госпожи Падубы, и многие уже поговаривали, что грядёт первое за многие годы серьёзное столкновение с давним врагом.

Обошлось. Старейшина решил, что раз они так плохо воспитали свою дочь, его внучку, то по чести должны принести семье её мужа извинения. Неприятно, но нести ответ за неразумного потомка — дело непостыдное. Стыдно притворяться, что ничего дурного тот не совершил. Вспоминая собственное облегчение от мысли, что схватки не будет, Зиярелла ощущала стыд и злость на ту наивную, глупую женщину, которой была. Достойная пара Рахнарру! Она всегда считала своего мужа недалёким, но и сама была не сильно умнее его.

Ведь только глупцы и трусы могут закрывать глаза на печали и беды, которые происходят совсем рядом.

Хаггаресы потребовали вместо извинений дочерей общины в жёны.

«Меня это не коснётся».

«Более знающие разберутся».

«У меня нет ни сил, ни возможностей что-то менять».

«У каждого своя судьба».

Этими мыслями Зиярелла пыталась заглушить смятение в собственной душе, когда думала о чужих дочерях. За собственных она была спокойна, верила, что Рахнарр не отдаст их девочек, которых в мечтах уже видел жёнами сильнейших хаги. Утешала и обманывала себя, пока беда не коснулась её.

Рахнарр вообразил, что более удачного случая показать себя перед старейшиной, выбиться в его глазах в ряды достойных может больше не представиться. И задумал отдать старшую дочь хаггаресам. Всего одна девка! У него ещё двух давно пора замуж отдавать и ещё парочка дозревает. Не жалко! Зиярелла и не сразу прознала о его замысле. Заподозрила неладное, когда муж зачем-то собрался в гости к её отцу.

— У моего-то дочерей не было, — загадочно сказал Рахнарр.

Это и вынудили Зияреллу пойти на такую низость, как подслушивание. Она тайком пробралась в дом отца и…

Могла бы и не слушать. Отец, закостеневший в своих убеждениях сумеречник-хаги, отходил зятя посохом так, что тот едва уполз из его дома.

— Отдать нашу кровь зверям! — плевался и орал старик вслед убегающему и спотыкающемуся на ходящих ходуном плитах — отец уж больно разошёлся — Рахнарру. — Забыть заветы и наставления предков! Гниль ты подзаборная! Да не было в истории нашей великой семьи такого, чтобы мы со скотиной брачевались! Да ещё и с кровным врагом! Ты погоди, я сейчас ещё с твоими родителями поговорю. Не посмотрят, что пятерых наплодил, отходят так, что сидеть не сможешь!

Пусть отец заступался и не за внучек, а за заветы предков, Зиярелла всё равно была ему благодарна. Папа стал одним из немногих, кто рискнул высказаться против решения старейшины породниться с оборотнями-хаггаресами. Мыслимо ли, отдать родных дочерей, часть своей крови и силы, врагу?

Нет, он не выступил против старейшины. Но для Зияреллы и слов оказалось достаточно. Бывая во разных домах как Плетущая косы, она многое и слышала. И понимала то, чего не понимал глупый Рахнарр.

Дочерями общины откупались.

Неодобрение тестя и собственного отца («Много они знают!») Рахнарра не остановило. Он сам пошёл к советникам, и те встретили его решение куда радушнее. Обласкали льстивыми речами, потешили честолюбие глупца, и Рахнарр согласился отдать трёх их старших девочек хаггаресам.

Трёх!

Ни одна из прежних утешающих мыслей не могла больше успокоить Зияреллу. Беда вошла и в её дом. Она молила мужа одуматься, просила проявить уважение к старшим — их отцам — и переменить решение.

— Ты ума лишилась, женщина? — замахнулся на неё Рахнарр. — Чтобы мужчина забрал назад уже данное слово? Нашим дочерям оказана честь. В кои-то веки и женщина может послужить на благо общине, а ты хочешь подвести нашу семью под осмеяние?

Зиярелле было плевать на чужой смех. Она женщина, в ней не пестовали болезненное самолюбие. Ей была чужда гордость. Она всегда представляла себя только частью мужа. Но её дети? Кто защитит её девочек, если не она?

Бежать? Куда? Зиярелла о мире за пределами гор знала только то, что он существует. И выдержит ли её младшая крошка-дочь дорогу? Смогут ли они уйти от погони? Понимание, что она сама не способна помочь своим девочкам, заставляло её глухо стонать от отчаяния.

И разум её так сильно помутился от горя, что Зиярелла пошла к Благословлённой на одиночество, госпоже Ярвидѐлле. Единственной из всех Благословлённых, кого уважали и боялись в поселении. На помощь Зиярелла и не надеялась. Она просто хотела высказать своё горе тому, кто от него не отмахнётся.

— Старейшина спутался с хаггаресами и зашёл слишком далеко, — оборвала её излияния презрительно фыркнувшая Ярвиделла. — Уж не знаю, что сотворила Падуба… Думаю, из-за неё договорённости полетели Тёмным духам в пасть и хаггаресы теперь очень злы, а старейшина боится с ними связываться.

— Но мы же сильнее… — растерянно заморгала Зиярелла.

— Мы? — Ярвиделла высокомерно вскинула смоляную бровь вверх. — Мы крысы, сидящие по своим норам уже несколько сотен лет! Когда «мы» последний раз с кем-то сражались? Ты можешь представить, чтобы твой же муженёк вступил в бой? Или кто-то из стариков-советников, которые только и могут, что ходить по улицам с гордо вскинутой головой? Мы сидим здесь как птенцы в гнезде и лишь думаем, что можем летать, хотя ни разу не летали. Сколько девочек отдадут хаггаресам? Пятнадцать! Кого возмутило решение старейшины? Да больше половины общины! Кто возмутился? Единицы. Кто пошёл против старейшины? — Благословлённая на одиночество подалась вперёд, глядя прямо в глаза перепуганной Зияреллы. — Пока никто. А хочешь знать, кто пойдёт?

Зачарованная женщина кивнула.

— Они все уже мертвы, — по губам Ярвиделлы скользнула злая улыбка. Не было понятно, над кем или чем она смеётся и смеётся ли вообще. — Старейшина Ирда̀р не терпит непослушания. Падуба… — Зиярелла невольно вздрогнула, припомнив злое и упрямое лицо юной госпожи, известной своим отвратительным характером и бешеным нравом. — Ей позволяли жить, потому что она — единственная наследница крови. Все, кто сопротивлялся, умер. Ты готова умереть?

Зиярелла была готова.

О побеге из общины можно было не думать. Всех отобранных для брака девушек бдительно охраняли и за ворота не выпускали. Но Ярвиделла была умна, хитра, невероятно смела и сильна. Вхожая во все дома Плетущая косы выяснила, где будет происходить передача девушек, кто будет присутствовать и сколько приедет хаггаресов. Благословлённая на одиночество вскрыла схрон с оружием на одной из тренировочных площадок охраны прямо накануне передачи, чтобы никто не спохватился и не заподозрил неладное слишком быстро. Зиярелла могла только подготовить своих девочек к грядущему и молиться, чтобы они вышли невредимыми.

День передачи девушек стал для общины днём позора. Невест сопровождающие собрали ранним утром и выехали за ворота, когда небо едва посветлело. А вернулись только за полдень, сильно поредевшие, с трупами в повозке. Община гудела.

Благословлённая на одиночество Ярвиделла напала на сопровождающих и примкнувших к ним хаггаресов. Одна! Зиярелла видела, каким кармином вспыхивали щёки мужчин, когда они с яростью говорили о предательстве Благословлённой, и не могла отделаться от ощущения, что это краска не гнева, а стыда. Сама она рыдала на кухне в доме отца, когда узнала, что одна из невест погибла в сражении. Она плакала от облегчения, что это не её дочь, и от ужаса, что девочка погибла, возможно, по её вине. Зиярелла не могла не думать, что, может быть, в браке с хаггаресом ту ожидала хорошая жизнь, а не те ужасы, которые они успели себе вообразить. Привёл её в чувство отец.

— Чего рыдаешь, дура? — неприязненно бросил папа, брезгливо посматривая на неё выцветшими глазами. — Думаешь, в браке твоим девкам было бы лучше? С хаггаресами? Да они бы их держали как заложниц и сношались с ними без всякого брака. А потом, как надобность в заложницах исчезла, поубивали бы и на корм птицам выбросили. У Ярвиделлы единственной мужество сохранилось, в отличие от папаш, отдавших свою кровь зверям. Лучше уж в лесу быть растерзанными или в бою убитыми, чем так. Хоть кто-то честь общины защитил!

Более отец так хорошо о Благословлённой на одиночество не отзывался. А имена Ярвиделлы и всех сбежавших девушек запретили упоминать. Теперь Зиярелла жила в постоянной тревоге, что их поймают. Её сердце каждый раз пугливо сжималось, когда проходила весть об очередном столкновении со сбежавшими. Душа леденела, когда Зиярелла узнавала, что кто-то из девушек погиб, а потом она вновь плакала от облегчения, что это не её дочь, и от жалости к погибшей.

Боясь, что кто-то прознает о её помощи в побеге невест, Зиярелла вела себе ещё тише и покорнее, чем раньше. Её не пугала казнь за предательство. Она приходила в ужас от мысли, что две младшие дочери останутся на попечении глупого отца.

Через два с половиной года после этого жизненного слома Зиярелла забеременела в шестой раз. О, как неистово она молила богов и горных духов, чтобы послали ей сына! Пусть не очень крепкого здоровьем, она выходит его, лишь бы только умом в отца не пошёл. Если раньше глупость Рахнарра была благом для неё, то теперь стала испытанием. Она убеждала мужа — да и себя тоже, — что теперь-то точно ждёт сына. Как же Зиярелла боялась родить дочь, она не хотела больше рожать девочек, которых никто не может защитить. Но душой, дрожащей от тревоги, чувствовала, что боги ниспосылают ей очередной испытание.

И оно к ней пришло. Её глупый муж поверил словам жреца, который прямо на службе в храме заявил, что она, Зиярелла, лжёт и на самом деле носит шестую дочь.

Обозлённый и осмеянный, Рахнарр не смог больше терпеть позора, и удача окончательно отвернулась от Зияреллы. Она дохаживала восьмой месяц, когда разъярённый муж вернулся домой и набросился на неё с упреками и кулаками. Один удар пришёлся на живот.

Сейчас Зиярелла, вспоминая это самое страшное событие в своей жизни, не понимала, почему не защитила себя, не защитила своего ребёнка. По силам она превосходила мужа, но даже не подумала хотя бы прикрыться. Была так ошеломлена словами жреца, которым сразу поверила — разве может ошибаться Говорящий с богами? — что даже с трудом понимала слова мужа. И когда тот начал бить её, только прикрыла живот руками.

А Рахнарр ударил её в незащищённую часть живота, снизу. Крепко и так сильно, что от молнией вспыхнувшей боли Зиярелла провалилась в бессознание. Очнулась она уже на постели в компании плачущей дочери. Живот крутило от родовых судорог, красный подол юбки потемнел от крови. Чуть позже побледневший от страха Рахнарр вернулся с Принимающей жизнь.

Эти роды едва не убили Зияреллу. Она очнулась только на вторые сутки после того, как всё закончилось.

Она родила мёртвого ребёнка.

Дочь.

Шестую дочь.

И даже не смогла подержать своё несчастное, убитое дитя перед тем, как его возложили на погребальный костёр. В измученном болью сознании остались только замутнённые картинки с крохотным посиневшим тельцем, которое держала на руках Принимающая жизнь. Её бедная, несчастная дочь, столкнувшаяся с жестокостью и несправедливостью мира ещё до своего рождения и не пережившая этой встречи. Её мать не защитила её, хотя могла.

Могла же?

Терзаемая лихорадкой, Зиярелла только и думала о том, могла ли она защитить своё дитя. Навязчивая мысль ввергала её в пучины вины, из которых женщине никак не удавалось выбраться. Жизнь ускользала от неё и, возможно, ускользнула бы, если бы Зиярелла каждый день не слышала голоса своих дочерей. Своих живых дочерей, которые оставались совершенно беззащитными в этом мире.

Она выбралась с невероятным трудом. Её роскошные агатово-чёрные волосы стали столь же роскошно серебряными. Даже брови и ресницы поседели. А вместе с ними потускнела и жизнь, и без того небогатая на краски. Напуганный муж неделю не появлялся перед её глазами. Стыдился? Чувствовал вину? Может быть. Но его глупость была столь велика, что он позволил убедить себя, что нет за ним особой вины. Ведь он дающий жизнь, ему решать, позволит ли он этой жизни прийти в мир. Тот же жрец — тоже остерегавшийся встречаться с Зияреллой — утвердил его в этой мысли.

И Зиярелла утратила веру в богов. Если они терпят подобных прислужников в своих храмах, значит, не сильно от них отличаются.

Она вообще перестала во что-то верить. И ощутила, какой хрупкой стала её жизнь. Нет рядом силы, которая защитит и обережёт. Нет покровителя-мужа, который встанет между ней и невзгодами. Правы те, кто сочувствовал её неудачному замужеству, и Зиярелле лишь оставалось надеяться, что дети её дочерей не унаследуют глупость Рахнарра.

Когда Рахнарр заявил, что возвращает её отцу, Зиярелла не расстроилась. Даже не обеспокоилась за свою судьбу. Несмотря на преклонный возраст, отец продолжал жить и здравствовать. Но сколько бы он ещё ни прожил, судьба Благословлённой на одиночество Зияреллу больше не пугала. Пожив два века рядом с Рахнарром, она поняла, что способна прокормить себя и дочерей сама. Страх, воспитанный отцом, что без поддержки мужчины она будет вынуждена голодать и мёрзнуть в холод, ушёл. Зиярелла, выросшая без матери, умела больше, чем другие женщины. Отец часто брал её с собой в горы. Она могла в одиночку уйти на несколько дней и спокойно ночевала за пределами общины. Она умела ставить капканы на зверя, плести силки, выделывать шкуры и могла забраться в самую глухую чащу в поисках редких растений, за которые лекарь щедро платил едой и тканями. Она — Плетущая косы, лучшая в поселении! И женщины, глядя на её несчастную судьбу, верили, что в их волосы Зиярелла вплетает те удачу и благополучие, которыми её наделили боги. Рахнарр был ленив в быту, и она могла сама поправить ограду или починить крышу.

Зиярелла больше не боялась одиночества.

Она боялась за своих дочерей, которых никто, кроме неё, не защитит.

К отцу она вернулась вместе с ними. Рахнарр не выгонял их, но и не держал. Хотят жить с матерью и дедом? Боги с ними! Он весьма скоро женился второй раз, и новая жена очень быстро родила ему долгожданного сына. Зияреллу жизнь Рахнарра мало трогала. Отец уже был очень слаб и стал ещё более ворчлив. Но ворчал больше по пустякам, всё же дочь хорошо о нём заботилась.

Обстановка же в общине ухудшалась. Большинство общинников ещё долго не замечали изменений, но Плетущая косы много слышала. Хаггаресы были злы, об этом тихо говорили жёны советников. Зиярелла понимала, что община перестала быть безопасным «гнездом» после того, как «кошка» прознала, где оно свито. Тревога вязким облаком повисла над головой. Зиярелла не знала, за кого ей бояться больше: за старших дочерей, которые выживали за пределами общины, или за младших, которые оставались с ней. Что, если хаггаресы всё же нападут? Зиярелла уже подозревала, что бывшие — или всё ещё нынешние? — враги держат на них обиду не за невежество госпожи Падубы, которую так и не нашли и которую в общине кое-кто уже почитал мёртвой. И не из-за побега невест. Обида, конечно, нанесена, но хотели бы отомстить, отомстили бы сразу. А тут выжидают… И оттого ещё страшнее.

Год почти прошёл с того времени, как Рахнарр вернул её отцу. Зиярелла ушла в лес на три дня за лекарственными травами, которые в тот летний месяц поспевали на отдалённом лесистом склоне. Там её и нашла Ярвиделла. К стыду своему тогда Зиярелла перепугалась, суеверно решила, что перед ней один из горных духов, перекинувшийся в Благословлённую на одиночество. А потом, опомнившись, бросилась выспрашивать про дочерей, живы ли… Ярвиделла сама не ожидала встретить её. Жадно выспросила, что произошло за эти годы в общине, какими путями сейчас ходят охотники, не отправляют ли до сих пор на их поиски мужчин… Спрашивала много, допытывалась до подробностей, и ошалевшая от дурной радости, что её девочки живы, Зиярелла рассказывала всё, что знала, вспоминала всё, что слышала. Благословлённая, в свою очередь, поделилась тем, что видела снаружи.

— Охранные посты хаггаресов. Вас то ли стерегут, то ли держат в заложниках.

Если раньше Зиярелла опасность только подозревала, то теперь точно знала о ней. Собственная жизнь значения не имела, но её дети… Ярвиделла сказала, что готова забрать и их. И приложить все силы, чтобы самая младшая выжила и вынесла все тяготы. Но в обмен она хотела знать всё, что происходит в общине.

Дети — единственное, что держало Зияреллу. Расстаться с ними… Вряд ли бы она решилась. Самая младшая была слишком мала, старшая только вступала в пору созревания и пока не годилась для брака. О бродящих в округе хаггаресах женщина знала лишь со слов Ярвиделлы.

Пока сама с ними не столкнулась на берегу реки в ущелье, что рассекало земную твердь за горой, на которой пряталось «гнездо» общины. Хаггаресы тоже её заметили. Опознали одежду, которую носили только возвращённые мужьями жёны, и решили, что о её исчезновении никто и жалеть не будет. Едва ноги смогла унести. Всю ночь отсиживалась в пещере и глотала горькие слёзы страха. А если кто-то из них обидит её девочек, когда те соберутся за ягодами? Не выпускать их за стены общины? Сказать о встрече старейшине? А если он знает и ему не понравится, что она тоже знает?

В ту бессонную ночь Зиярелла и приняла тяжёлое решение. Через три дня она взяла дочерей с собой за ягодами и, безутешная, вернулась в общину одна, оставив своих девочек под «обвалом». Мужчины сходили к обвалившемуся утёсу, но решили не разбирать завалы, побоявшись вызвать новый обвал и гнев горных духов, забравших детей в свою свиту.

После поразивших её несчастий Зиярелла словно перестала иметь для общины хоть какое-то значение. На неё смотрели как на того, кому судьба уже всё отдала и более нечего от неё ждать. Ни свершений, ни предательств. Никто и никогда не заподозрил Плетущую косы, которая всё так же была вхожа во все дома, кроме дома бывшего мужа, и слушала, о чём сплетничают женщины. Ни разу не подумали, что она способна выносить тайны общины наружу. Никто не заподозрил, что это она помогала сбегать уже другим девушкам, посватанным за местных парней. Подозревали жалостливых матерей, к которым дочери могли броситься с мольбами. Порой выволакивали их за волосы на улицы, обещая высечь, если не признаются в содеянном. Зиярелла их не жалела. Они не пожалели своих дочерей, оставили их без помощи, значит, и сами не заслужили жалости и сочувствия.

Только Рахнарр не мог оставить её в покое. Бывший муж словно обиду на неё затаил и не мог удержаться от мелочной мести. Возможно, виной тому был отец Зияреллы, не сдержавший злых слов, когда Рахнарр горько сетовал о потере младших дочерей, тоже не обделённых силами. Каких бы мужей он им нашёл, с какими сильными семьями связал бы узами…

— Ты недоумок, — презрительно сплюнул отец. — У тебя было пять дочерей. Трёх ты, нарушив заветы предков, решил отдать врагам, подложить под зверей. Но оставшихся двух тебе было много, и ты лишил жизни неродившуюся дочь. И боги посчитали, что и оставшиеся две тебе ни к чему, раз ты так бездарно распорядился жизнями четверых.

Скажи отец это наедине, Рахнарр, может, и стерпел бы. Утешил бы себя, что старик из ума выживает. Но отец не постеснялся присутствия тех, кто пришёл на поминальный вечер. Чувствительный к насмешкам Рахнарр крепко обиделся на бывшего тестя, но отвечать побоялся. Может, отец и был стар, но силами своими управлял даже лучше, чем в молодости. Ленный в практике Рахнарр ровней ему не был. И виноватой во всех несчастьях стала безропотная Зиярелла.

Она терпела. Сносила тычки и откровенную клевету. Благо, что пусть и слово Рахнарра было весомее, чем её собственное, на веру его никто особо не принимал. Не оправдывали, не защищали, но и не терзали Зияреллу. Может, если бы она вступалась за себя, на неё бы и посыпались тумаки от старших, возмущённых её дерзостью. Но она терпела, как терпела все годы супружеской жизни.

Возвращение юной госпожи стало переломным в жизни всей общины. Ждала ли Зиярелла что-то от появления госпожи Падубы? Нет. Что могла сделать женщина, почти ребёнок, злая и обидчивая? Побег госпожи обернулся трагедией для Зияреллы. Она вроде бы и не могла винить госпожу Падубу, но на сердце лежало предубеждение против неё.

Сперва Зиярелле показалось, что госпожа за прошедшие годы мало переменилась. Повзрослела, стала выше, худощавее и похорошела какой-то странной красотой, острой, хищной. Стала ещё более дерзкой, совсем утратила страх и приобрела решимость такой силы, что Зиярелле казалось, что её можно потрогать, что она вязким облаком окружает фигуру госпожи. Раньше дерзость наследницы проявлялась иначе. Как у дикого зверёныша, злого и всего боящегося.

Зверь вернулся повзрослевшим и с отросшими зубами.

Госпожа стала восхитительно дерзкой.

В этой дерзости Зиярелла чувствовала что-то близкое к смерти. Госпожа не просто ходила по грани, она бесстрашно за неё ступала и зло, насмешливо щурила глаза, спрашивая: готов ли кто-то справиться с ней?

Но и её, такую сильную, смогли поставить на колени и отправить к мужу.

Вспомнились слова Ярвиделлы, когда она спрашивала, есть ли в общине кто-то, кто готов выступить против старейшины. И Зиярелла своими глазами увидела, как легко и быстро избавились от наследницы, которая посмела выступить против. Жизнь просто проглотила недовольного. Есть ли смысл в том, что Ярвиделла сейчас вместе с девочками скрывается в горах, терпя лишения?

Эти сомнения Зиярелла копила в себе, когда собиралась за фажала̀ном[1]. Ярвиделла должна была найти её, чтобы спросить о событиях в общине, и Зиярелла, томимая тоской из-за разлуки с дочерями и страхом за их жизни, хотела спросить у Благословлённой: есть ли у них какой-то шанс на тихую и мирную жизнь?

А утром, до того, как Зиярелла ушла в горы, в общину вернулась госпожа Падуба. Сама. Злая и гордая. С мёртвым Борием, которого в общине считали неубиваемым. Вернулась и нагло бросила в лицо старейшине слова, которые повергли Зияреллу в шок.

— Что ты на меня так смотришь? Я — единственное продолжение твоей крови. Убьёшь меня? А кто позаботится об этих не умеющих жить калеках?

Госпожа Падуба почти повторила слова Ярвиделлы. Она видела то же, что и Благословлённая на одиночество. Она не нашла вокруг себя тех, кто был способен сражаться. И она хорошо понимала, что, вернувшись, могла умереть.

Но не боялась смерти. Ничего не боялась и продолжала… пытаться?

— Что ты сотворила? — шипел старейшина.

— Пыталась выжить. Как могла, — искривила губы в усмешке госпожа Падуба.

Возможно, эти слова и перевернули душу Зияреллы, стали тем, что подтолкнуло её к самой страшной дерзости в её жизни.

К гневу.

[1]Фажала̀н — грибы, растущие высоко в горах. Очень питательные, применяются в лѐкарстве. А ещё из них получается очень ядрёный самогон.