Перекоп

7 июля 1726 года

Словно бы буря собралась со все своими силами и, немного подгадав момент, неистово обрушилась на турков.

Одновременно с пушкарями сухо защелкали винтовки — заработали меткие стрелки Первого егерского Царскосельского полка. Они открыли огонь ровно в тот момент, когда турки густыми цепями поднялись в атаку и как раз пересекли роковую отметку в двести пятьдесят шагов. И теперь по этой наступающей линии, по тем самым османским полкам, которых даже вечно придирчивые французские советники считали более чем боеспособными, начала прилетать густая чугунная смерть.

Ударили русские гаубицы с инновационной конусной каморой, прозванные единорогами. Их новые чугунные стволы позволяли артиллеристам безопасно досыпать в заряд немного больше пороха, чем предписывали старые уставы. А сами снаряды — разрывные воздушные бомбы — были куда легче цельных ядер, еще и камора была эффективной, не выпускала пороховые газы, оттого и летели на недосягаемую ранее дистанцию. Разрывы ложились далеко в турецком тылу. Намного дальше, чем сержант Гаврилов вообще мог себе представить, хотя он лично присутствовал на последних дивизионных учениях, где унтерам наглядно демонстрировали возросшие возможности артиллерии. Но то в спокойных условиях. А это в бою — другие эмоции, иное впечатление.

— Накидайте им под хвост, робяты!! — радостно, срывая голос, заорал двадцатипятилетний сержант.

Поймав какую-то жуткую, нездоровую адреналиновую эйфорию и желая как можно больше крови своим врагам, Гаврилов вдруг вскочил на бруствер в полный рост. Он уже ничего не опасался. Он исступленно махал руками в сторону наступающих турок, словно дирижер невидимого оркестра.

Казалось, сержант искренне верит, что от этих его пассов русские снаряды начнут лететь еще точнее и в правильном направлении. Что они полетят еще дальше, чтобы, не мелочась, прямым попаданием разнести в щепки сразу походную ставку самого Великого визиря.

* * *

За всем этим кровавым хаосом, творящимся на передовой, хладнокровно наблюдал подполковник Юрий Фёдорович Лесли, командующий егерским Царскосельским полком. Он принадлежал к той редкой породе офицеров, которым даже если под страхом расстрела прикажешь отсиживаться во время боя в тылу, они всё равно не удержатся, нарушат приказ и отправятся в самое пекло.

Лесли прекрасно знал за собой эту черту и обычно как мог сдерживал свои порывы. Но только не в этот раз. Сейчас он прибыл непосредственно в расположение своего полка на передовую. Игнорируя свист пуль, подполковник расхаживал по траншее в полный рост. Своим видом он наглядно показывал подчиненным, что для него закон страха не писан. Однако от солдат он жестко требовал укрываться и действовать строго по уставу егерских полков. Лесли шел вдоль линии обороны, лично подбадривая и грамотно расставляя бойцов, которым вот-вот предстояло первыми принять на штыки османских штурмовиков.

В какой-то момент командир полка остановился и обернулся.

— Господин поручик, — негромко обратился Лесли к молодому, перспективному офицеру Афанасию Петровичу Никитскому, нынче командовавшему ударной ротой.

Подполковник указал затянутой в перчатку рукой в сторону бруствера, где бесновался Гаврилов.

— Скажите на милость, Афанасий Петрович… И вот из-за этого самого сержанта вы намедни просили меня хлопотать? Чтобы я посодействовал его поступлению в армейскую офицерскую школу?

Под непрекращающийся грохот артиллерийской канонады и сухой треск выстрелов штуцерников, перекрикивая весь этот адский шум, подполковник Лесли почти в самое ухо спрашивал ротного командира.

Никитский перевел тяжелый взгляд на бруствер, где всё ещё бесновался Гаврилов. Да, именно за этого сержанта он совсем недавно просил перед начальством. В этом простом мужике поручик видел редкое сочетание: тягу к наукам, живой народный ум, холодную рассудительность и отчаянную смелость.

Все эти качества действительно были присущи Гаврилову. Но то, что происходило сейчас… Сержант, забыв об укрытии, дико прыгал под вражеским огнем и исступленно махал руками. На него с нескрываемым недоумением и тревогой смотрели собственные подчиненные — та жалкая горстка измазанных в копоти солдат, примерно половина взвода, которая еще оставалась на ногах и могла держать строй против турок. Это нездоровое безумие разительно противоречило всему, что Никитский знал о своем унтере.

— Я впервые вижу его таким, господин подполковник! — несколько опешив, но даже не подумав ругать Гаврилова перед старшим офицером, прокричал в ответ Никитский.

— Во многом вы мне поэтому и нравитесь, Афанасий Петрович! Я и впредь буду двигать вас по службе, насколько это будет в моих силах, ибо сам пока не в таких уж больших чинах. Вы не лебезите перед начальством и не пытаетесь прикрыться солдатом. При этом вы наверняка понимаете, что мне крайне не нравится подобное поведение вашего подчиненного! Открестились бы от него… но вы не такой, — успел скороговоркой бросить Лесли.

Он еще хотел поумничать, но договорить подполковнику не дали. В этот момент полковые сигнальщики — а такие по новому штату теперь полагались в каждом полку — начали передавать новые вводные. Замелькали цветные флажки семафора, над траншеями взмыла тревожная мелодия медной трубы, тут же подхваченная сухой, ритмичной дробью барабанов. Поступили новые разведданные и приказ из ставки: пора было готовиться к следующему этапу сражения.

— Действуйте, господин поручик! Разрешаю вам снять с фланга еще одну роту. А эту горстку израненных людей, что осталась от вашей бывшей роты, можете на передовой больше не держать — отводите. С Гавриловым… И встаньте так, чтобы стоять насмерть или до победы! И совершенно неважно, сколько там на нас прет врага! — жестко отчеканил полковник.

— Гаврилову и так скоро в увольнение, коли не поступит в офицерскую школу. Пусть послужит, — принял решение поручик.

В любом другом случае — когда противник накатывает густыми пехотными линиями в три-четыре ряда, да еще и численностью более десяти тысяч штыков — оставлять отражение такого штурма на откуп всего двум потрепанным егерским полкам казалось бы чистым самоубийством. Впору было заподозрить, что в квартирмейстерской части, которая нынче на новый манер стала именоваться штабом, кто-то продался врагу.

Но сейчас реальность диктовала свои условия. Выдвинутые для удара порядки османов представляли собой не грозный монолитный строй, а неровную, изорванную русской артиллерией зигзагообразную полосу. Задние ряды отчаянно напирали. Турецкие командиры безжалостными ударами тяжелых палок гнали свою пехоту прямо под огонь.

Впрочем, нельзя сказать, что османы шли на смерть только лишь из страха перед палочной дисциплиной. Полковые муллы перед боем так накачали аскеров религиозным экстазом, что многие шли вперед с совершенно туманными, фанатичными взорами, порой даже забывая о зажатом в руках оружии. Их единственной целью было дойти до русских укреплений, чтобы уже там с облегчающим любые страхи боевым кличем рвануть на штурм.

Но когда передовые цепи подошли на дистанцию в сто пятьдесят шагов к траншеям, земля вдруг стала уходить у них из-под ног.

Одурманенные штурмовики с жуткими воплями начали десятками проваливаться в искусно замаскированные «волчьи ямы». Все подходы к позициям были щедро засеяны железным «чесноком». Изначально этот кованый четырехконечный шип предназначался против лошадиных копыт, но если в густой траве на него всем своим весом наступал бегущий человек — мало точно не казалось. Ступня распарывалась глубоко до кости, и ранение получалось настолько скверным, что идти дальше становилось физически невозможно. Турецкое наступление начало захлебываться в крови и агонии первых рядов.

Но русские полевые инженеры, обустраивая позиции, намеренно оставили для вражеских штурмовиков гибельную ловушку — относительно чистый проход шириной едва ли в сотню шагов. И теперь турецкие солдаты, выученные по французским лекалам наступать ровными линиями, окончательно ломая свой пехотный строй, инстинктивно стекались в это узкое дефиле, пытаясь обойти страшные «волчьи ямы».

— Бах! Бах! Бах! — пуще прежнего, сливаясь в единый оглушительный гул, русские тяжелые мортиры и гаубицы начали с остервенением посылать в воздух шрапнельные снаряды.

Сверху на вражеское скопление пролился свинцовый дождь. Турецкие бойцы в этом искусственном коридоре уже терлись плечами друг о друга, сдавленные сзади и спереди обезумевшей от плотного огня толпой. Против такой скученной массы этот новейший вид разрывных воздушных бомб работал просто катастрофически. Шрапнель выкашивала турецкую пехоту целыми рядами, перемалывая кости и мясо с такой ужасающей скоростью, словно это было некое дьявольское оружие массового поражения. Да оно, по сути, таковым для этой эпохи и являлось.

— В штыки!! — надрывая связки, прокричал поручик Никитский.

Он резким, заученным движением извлек из ножен тяжелую офицерскую шпагу и неспешно, но уверенно зашагал вперед, на бруствер. По этой команде в траншеях начали подниматься даже те, кто уже был легко ранен осколками и кому успели наскоро оказать первую помощь. Спасением жизней здесь занимались не случайные люди: в каждом взводе егерей по новому уставу состояло не менее трех бойцов, прошедших пусть примитивную, но все-таки строгую медицинскую подготовку. Они умели наложить жгут, остановить кровь, сделать тугую перевязку прямо в полевых условиях, отвоевывая у смерти тот самый «золотой час», благодаря которому теперь удавалось спасать до двух третей всех раненых.

Русские ударники, ощетинившись сталью, взошли на ретраншементы и в гробовом молчании стали поджидать врага. Несмотря на чудовищные потери, упрямо переступая через окровавленные трупы своих собратьев, турки неумолимо лезли вперед. До русских позиций оставалось уже сто шагов… Пятьдесят… Меньше.

В этот момент один из специализированных взводов Первого егерского Царскосельского полка — мортирщики — уперли приклады своих тяжелых ручных мортирок в землю. По отмашке офицера, молодого подпоручика, они единым залпом выпустили прямо в лицо набегающей толпе град небольших, но смертоносных чугунных гранат.

— Бах-бах-бах-бах! — без остановки продолжали работать меткие стрелки с флангов. Они хладнокровно выбивали передовые ряды османов, которые, словно в мясорубку, всё плотнее втискивались в узкое, оставленное специально для них дефиле.

Турки почти остановились. Наступление захлебывалось. И не от страха, а потому, что для продвижения дальше им приходилось буквально растаскивать горы тел своих убитых и бьющихся в агонии раненых. А сзади слепо напирали всё новые и новые турецкие отряды, которых командиры гнали в это проклятое ущелье смерти.

Другие османские отряды, поняв, что в центре не пройти, в отчаянии пытались закидывать ров фашинами из прутьев, которые изначально несли для преодоления основных русских укреплений. Ими же пытались гатить «волчьи ямы». Под шквальным ружейным огнем происходило некое подобие самоубийственного разминирования: турки, падая замертво один за другим, рыскали по полю боя на карачках, голыми руками собирая острый железный «чеснок», рвущий плоть.

* * *

— И почему же они всё еще прут вперед, на верную смерть? — тихо, спрашивая скорее в никуда, чем у своего штаба, произнес фельдмаршал Михаил Матюшкин, хладнокровно наблюдая в подзорную трубу за тем, как развивается турецкая атака.

Для полководца уже было очевидно, что она захлебнется. Что крови у врага прольется столько, что в долину обязательно придут страшные болезни и смрад, если эти тысячи изувеченных тел вовремя не предать огню. Он уже понимал, что его Донской армии придется крайне сложно, если вдруг поступит приказ перейти в контрнаступление — просто потому, что невозможно выстроить правильную линию атаки там, где целыми горами, в человеческий рост, возвышаются мертвецы.

Но вот сквозь пороховой дым Матюшкин заметил, как самым отчаянным туркам — не более чем нескольким десяткам, прорвавшимся сквозь ад, — всё же удалось добежать до бруствера. И там их молча, без выстрелов, на одни только штыки начали принимать ударные роты егерских полков.

В этой сшибке один русский солдат стоил двоих, а то и троих османов. Обучению штыковому бою в полках новой формации в последнее время уделяли столько внимания, что не проходило ни дня без изнурительных тренировок на чучелах. За долгие месяцы муштры движения были отточены до пугающего автоматизма.

В гуще схватки солдат уже не думал, как именно парировать или колоть — за него работали натренированные мышцы, рефлексы и инстинкты. А в голове пульсировала лишь одна, выжженная каленым железом мысль: идти только вперед. Не сдаться. Не отступить.

И вот уже один, самый проворный турок с диким воплем забрался на земляной гребень вала. Но тут же был безжалостно сброшен вниз на штыках бойцами Гаврилова — того самого сержанта, чью не совсем адекватную реакцию на обстрел не так давно наблюдал в подзорную трубу фельдмаршал Матюшкин. Следом на вал вскочил еще один осман, за ним еще…

Сейчас этот странный сержант бился как разъяренный лев. На гребне ретраншемента его взяли в клещи сразу четверо турецких аскеров. Они грамотно теснили его, отрезая от своих и не давая другим русским егерям подойти на выручку командиру. Судя по тому, что они кололи штыками с оглядкой, Гаврилова явно желали взять в плен живым.

Матюшкин, наблюдавший за этой схваткой со своего наблюдательного пункта, поначалу даже дернулся, инстинктивно повернувшись к адъютанту, чтобы отдать какой-то приказ… Но тут же осекся. Чем он, главнокомандующий армией, мог сейчас помочь одному-единственному сержанту в этой мясорубке? Ничем.

Так что фельдмаршалу оставалось лишь стиснуть зубы и наблюдать. И, к его удивлению, развязка наступила мгновенно. В какой-то момент, когда кольцо врагов сжалось до предела, Гаврилов неуловимым движением выхватил из-за спины заряженный пистолет и в упор разрядил его в грудь ближайшему турку. Тут же откинув дымящийся ствол, сержант выхватил второй и снова выстрелил, пробив голову второму нападавшему. Матюшкин даже крякнул от одобрения: это ж какую железную выдержку и хладнокровие нужно было иметь унтеру, чтобы не поддаться панике, не разрядить пистолеты раньше времени, а сберечь их на самый критичный, смертельный момент!

Расчистив пространство, Гаврилов рванул чуть в сторону, навстречу третьему осману, который уже заходил ему почти за спину. Сержант сделал короткий ложный выпад. Турок купился и жестко подставил блок, скрестив свою фузею со штыком русского, но Гаврилов гибко извернулся и с невероятной силой, снизу-вверх, впечатал окованный железом приклад прямо в челюсть врага. Раздался тошнотворный хруст. Удар был такой страшной силы, что казалось, голова турка прямо сейчас оторвется от туловища и полетит в ров. Осман рухнул как подкошенный, закончив свой жизненный путь.

Воспользовавшись замешательством последнего выжившего врага, сержант разорвал дистанцию, отскочив метров на двадцать по траншее, и тут к нему на помощь наконец-то подоспели свои. С фланга по прорвавшимся на гребень туркам тут же ударил дружный залп метких стрелков, который мгновенно проредил ряды наиболее сильных и удачливых штурмовиков, сумевших дожить до этого момента.

— Трубите первое отступление! — резко опустив подзорную трубу, бросил Матюшкин.

Он буквально спиной почувствовал, как напряглись штабные. Он прекрасно видел эти немые, недоуменные взгляды других офицеров свиты. Они явно считали, что своим приказом главнокомандующий прямо сейчас обесценивает кровь и героизм русских солдат, продолжавших отчаянно рубиться на гребне вала.

И это было странно. Ведь все эти тактические маневры с заманиванием противника подробно обсуждались на военных советах накануне! Более того, Матюшкин понимал, что даже в какой-то степени повременил с этим приказом. Начинать отход нужно было именно сейчас, иначе станет слишком поздно. Главный страх фельдмаршала заключался в том, что обезумевшие от крови турки на плечах отступающих русских егерей могут на рывке ворваться во вторую, основную линию обороны.

Сквозь грохот боя Гаврилов услышал пронзительный сигнал рожка.

— Всем уходить за вторую линию!! — срывая голос, прокричал сержант, дублируя приказ.

Егеря начали организованно откатываться назад, по ходам сообщения. Но сам Гаврилов остался на месте, лицом к наступающему врагу. С ним же, не сговариваясь, остался и его плутонг — те десять обстрелянных, верных товарищей, которые за месяцы боев спаялись в единый, нерушимый боевой организм.

Они собирались стать арьергардом. Их задачей было любой ценой хоть ненадолго задержать турок здесь, на первой линии, чтобы османы не смогли разогнаться и ворваться на спинах отступающих егерей в основные редуты. Гаврилов, как опытный вояка, прекрасно понимал страшную истину: если возникнет реальная угроза прорыва второй линии, русская артиллерия не будет разбирать, где свои, а где чужие, и ударит шрапнелью, накрывая в том числе и отступающие русские части. Этого допустить было нельзя.

В пролом на валу, завывая, выскочила свежая толпа — человек двадцать янычар устремились прямо на этих десятерых смельчаков.

Русские ответили синхронно. Прогремел слитный залп из пистолетов и неразряженных штуцеров. Пятерых передовых турок словно ураганным ветром сдуло с насыпи. Падая под ноги своим же, убитые и раненые османы своими телами создали кровавую пробку, помешав задним рядам с ходу перепрыгнуть бруствер. Тем самым они спасли плутонг Гаврилова — враги не смогли навалиться всем скопом, и теперь их ждала плотная стена из десяти ощетинившихся русских штыков.

А потом началась та самая беспощадная рукопашная схватка. Новые армейские уставы, написанные по передовым правилам войны, гласили: если командир допустил дело до штыковой — значит, тактика провалилась, и бой уже наполовину проигран. Но, парадоксальным образом, именно к этому «провалу» русские полки готовили с устрашающей основательностью.

Уклон. Резкий, ломающий кость удар кованым сапогом в коленную чашечку одному из наседающих турок. Тут же молниеносный перенос внимания на другого — тот делал отчаянный выпад тяжелым ружьем с примкнутым граненым штыком. Гаврилов, танцуя в этой кровавой мясорубке, сделал спасительный шаг в сторону, уходя с линии атаки, но… спиной натолкнулся на точно такой же выпад третьего османа. Холодная сталь с тошнотворным хрустом вошла в бок, легко пропоров плотное сукно егерского мундира и глубоко разрезая плоть.

В эту краткую секунду Гаврилов горько пожалел, что до их взвода так и не доехали легкие стальные кольчуги, которыми командование в последнее время решило экипировать подобные штурмовые и ударные роты. В пробитом боку резко стало горячо. Густая, липкая кровь обильно, толчками полилась вниз, пропитывая панталоны. Но эта страшная боль почему-то не парализовала волю, а лишь подстегнула сержанта, впрыснув в кровь звериную ярость. Он начал действовать еще более решительно и безжалостно.

Уклон от очередного турецкого лезвия. Страшный, дробящий ребра удар прикладом в живот опешившему осману. Тут же сержант вывернулся всем корпусом и снизу-вверх нанес жесточайший удар локтем, напрочь вышибая дух из следующего вражеского солдата. Кто-то из своих бойцов сбоку тут же добил оседающего турка коротким уколом в грудь.

Мясорубка на гребне продолжалась. Меткие стрелки с флангов сконцентрировали весь свой огонь именно на этом пятачке. Турки скапливались здесь в огромном количестве, но из-за узости прохода и плотного русского свинца не могли навалиться всей массой на десяток… Нет, уже всего лишь на семерых оставшихся на ногах русских защитников.

— Господь Вседержитель, сбереги их души! — тихо перекрестившись, прошептал бледный прапорщик-артиллерист.

Ему на батарею только что поступил страшный приказ: двумя гаубицами закинуть разрывные воздушные бомбы прямо на этот гребень вала. Туда, где горстка смельчаков всё еще сдерживала османскую орду. Командованию было кристально ясно, что жить и сражаться этим егерям оставалось от силы пару минут, а прорыва допустить было нельзя.

Каким-то животным, первобытным чутьем Гаврилов спиной почувствовал, что в их сторону уже летят русские бомбы. Он хотел было вскинуть голову, посмотреть на затянутое пороховым дымом небо, возможно, в самый последний раз в своей жизни, но на это не было времени. Руки действовали сами по себе. Его штык, обагренный кровью не менее чем семерых врагов, молниеносно устремился к восьмому, с хрустом пробивая осману череп прямо между глаз — и намертво застревая в кости.

Сержант попробовал резким, заученным движением выдернуть свою облегченную фузею, служившую ему сейчас копьем. Но силы от потери крови уже стремительно покидали его. Мощи на рывок не хватило. И в это же мгновение один из подскочивших янычар со всего размаху ударил Гаврилова кованым прикладом по голове, сбивая унтера с ног. На упавшего русского сержанта тут же навалилась гора тяжелых турецких тел. Раненые, убитые, да и живые османы, сбитые с ног напирающей сзади толпой, сплошным ковром падали в эту жуткую кучу-малу, погребая под собой теряющего сознание Гаврилова.

Оставшиеся бойцы его плутонга — теперь их было всего лишь четверо — продолжали истошно, люто отбиваться. Они четко осознавали, что проживают последние секунды своей земной жизни, но желали лишь одного: забрать с собой в ад как можно больше врагов.

По полкам давно ходила дерзкая байка, будто государь-император как-то в сердцах сказал: «Если по какому-то нелепому недоразумению или канцелярской ошибке русский солдат и попадет в ад, то поверьте — в аду он быстро станет лучшим!». Раньше, сидя у костров, молодые рекруты испуганно крестились на эти слова, считая их страшным богохульством. А сейчас… сейчас на закопченных, залитых кровью лицах умирающих егерей вдруг появились жуткие, оскаленные улыбки. Они умирали, получив уже по нескольку тяжелых ран, истекая кровью, едва держась на непослушных ногах. У них уже не было сил на правильные фехтовальные выпады, но они, сбившись в кучу, слепо тыкали в напирающую толпу окровавленными штыками, пытаясь достать хотя бы еще одного турка, прежде чем свет окончательно померкнет.

— Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! — прямо в воздухе, над самым гребнем первой линии обороны, с оглушительным треском разорвались русские шрапнельные снаряды.

Артиллеристы применили особый вид боеприпаса: поражающих элементов в этих разрывных бомбах было куда больше обычного, хотя сами свинцовые и стальные шарики были мельче. Но этого смертоносного града оказалось настолько много, что весь гребень покинутого вала был им буквально перепахан. Не осталось ни единого квадратного метра изувеченной земли, куда бы с дьявольским свистом не впились десятки картечин, безжалостно перемалывая плоть — как живых, так и мертвых. Турецкий авангард, погребший под собой плутонг Гаврилова, оказался в самом эпицентре этого стального шторма.

А в это время измученные остатки Первого и Второго егерских полков, успевшие разорвать дистанцию, уже организованно откатились на вторую линию обороны. Там их встретил и поддержал плотным ружейным огнем свежий егерский полк, сформированный буквально пару месяцев назад из молодых рекрутов. Необстрелянная молодежь била не совсем умело, порой торопясь и суетясь с перезарядкой, но даже этой свинцовой стены оказалось более чем достаточно. Наступательный порыв турок к тому моменту уже окончательно выдохся.

Те передовые порядки османов, что всё-таки сумели преодолеть первый вал и вырваться на оперативный простор перед второй линией русских редутов, по инерции рванули вперед. Вначале они бежали бешено, с фанатичным ревом, даже не до конца понимая, что происходит вокруг. Но когда этих обезумевших штурмовиков разом, словно невидимой косой, срезала плотная стена из русских пуль, задние ряды вдруг замерли.

Турки, спешащие следом по трупам своих товарищей, резко осознали страшную реальность. В их затуманенных религиозным экстазом головах резко прояснилось, и инстинкт самосохранения властно взял верх над слепой яростью. Они развернулись и в панике побежали прочь, побросав тяжелые фузеи. Османские офицеры уже ничего не могли поделать с этой лавиной обезумевших от ужаса беглецов. Тем более что самих командиров у турок осталось критически мало: одной из главных тактических задач русских егерей на протяжении всего боя было прицельно выбивать именно офицерский состав противника.

А позади, над первой линией русской обороны — теперь полностью оставленной вместе с искореженными, заклепанными при отходе артиллерийскими орудиями — продолжала безжалостно свистеть шрапнель. Тяжелые русские гаубицы методично укладывали в толпу воздушные бомбы, сея окончательную смерть и первобытную панику в рядах застрявших в дефиле турок.

В это же самое время, пока османская пехота умывалась кровью в центре, на левом фланге с тяжелым скрипом открывались массивные крепостные ворота. Из них стройными, безупречными колоннами начали выходить и выстраиваться для масштабной вылазки свежие регулярные части.

Их вел в решительную обходную контратаку во фланг увязшему турецкому воинству опытный полководец — фельдмаршал Петр Петрович Ласси. Русские штыки грозно блестели в пороховой мгле, полки шли как на парад, готовые одним ударом смять порядки визиря.

Вот только убеленный сединами фельдмаршал еще не знал, что именно этот дерзкий маневр хитроумное турецкое командование предвидело заранее и готово к нему.

От автора:

Артист из 90-х очутился в нашем времени в теле молодого парня-неудачника. Вместо красных дорожек утренники, гонорар — шаурма. Но он вернет себе славу и популярность! https://author.today/reader/623501