Перекоп

7 июля 1726 года

Бойцы вжимались в землю именно так, как их уже успели натаскать отцы-командиры. Которых, в свою очередь, натаскивали на полигонах. Треть офицерского состава среднего звена от капитанов и ротмистров до премьер-майоров прошли подготовку на Полигоне под Петербургом и в Москве. Так что было от кого научиться, как прятаться, как воевать по-новому, как вспоминать очень старое, но эффективное и неожиданное для врага.

Когда на полях сражений начали массово применять разрывные воздушные бомбы, осыпающие окопы шрапнелью-картечью, русское командование тут же приняло решение: срочно готовить личный состав к противодействию этой новой угрозе.

Появилось в России — точно появится и у других. Дай Бог и эффективная работа Тайной канцелярии не подведет, пройдет все же некоторое время и не сразу русская армия растеряет явное преимущество на поле боя. Но готовиться нужно уже сейчас. Чтобы и в подготовке опережать врага на года два минимум. Правильно, судя по всему… Турки использовали воздушные бомбы.

Обучить такому, как эффективно прятаться от картечи, конечно, было чертовски сложно. Смертоносная, она от высотного разрыва бомбы устремляется плотным веером сверху вниз, и над каждым идущим в атаку солдатом невозможно соорудить персональный щит, чтобы вражеский свинец или чугун его не пробил.

Однако смерть от таких коварных боеприпасов далеко не всегда бьет строго вертикально. Чаще всего это косой, безжалостный ливень из осколков. И поэтому, если грамотно, до хруста в суставах вжаться в землю, слиться с ней воедино, да еще и успеть найти какое-нибудь естественное углубление — а в наскоро вырытых русских траншеях спасительных ям и рытвин хватало, — то шансы уцелеть возрастали кратно.

Но сейчас все русские бойцы упали на землю и словно бы слились с ней, вжимаясь. Но если бы кто посмотрел на солдат первой линии, выдвинутых вперед, под самый град из картечи, был бы сильно удивлен. Многие смеялись. Нет, это не был вызов смерти, насмешка над старухой с косой. Просто буквально же вечером, на построении, был зачитан приказ «Об увольнении в запас». Не всех, но три взвода в полном составе отправляли на поселение. Деньги давали, звания сохраняли, которые приравнивались к мещанским, с возможностью выплат, если отказаться от хозяйства. И много такого, от чего голова кругом. Не все понятно, но звучит, как елей на уши. Вот и улыбались. Скоро же…

Однако сержанту Гаврилову, которому еще совсем недавно даже война и перспектива тяжелых боев не мешали радоваться грядущему увольнению в запас, сейчас приходилось стиснуть зубы. Улыбка исчезала, приходило понимание, что эти пару месяцев еще нужно прожить, что очень сложно, если война будет вот такая…

Он лежал, боясь лишний раз пошевелиться, и молча терпел. Терпел, чувствуя, как по покрытым въевшейся гарью щекам предательски стекают жгучие слезы бессилия, а по спине и лбу ручьями катится едкий пот.

И всё бы ничего, можно было бы пережить и этот обстрел, но в небольшую ложбинку, где укрывался от турецкой шрапнели сержант, вдруг начала густо затекать чужая кровь.

Ефрейтор Третьяк его бездыханное тело было рядом, ему прилетели сразу три картечины в спину. Причем, как минимум одна могла бы попасть и в Гаврилова, если бы не Третьяк.

Их взводный балагур, вечно смеющийся весельчак, которого даже суровые экзекуции с ударами палок на плацу не могли привести в уныние. Тот самый Третьяк, который в любой штыковой свалке неизменно отличался стальной волей, холодной головой и четким пониманием своей задачи на поле боя. Тот, кто был одним из лучших бойцов, освоивших приемы штыкового боя, рукопашного, кто ножами работал так, как иным не дано во век.

Этот неунывающий ефрейтор сейчас лежал мертвым в двух шагах. И именно его еще теплая кровь медленной струйкой затекала в укрытие Гаврилова. Здесь она смешивалась с сухим песком, соленым потом и слезами сержанта, превращая землю на дне траншеи в бесконечно жестокое, липкое месиво, пропитанное горечью потерь, бессилием что-либо сделать, наказать врага за смерти побратимов.

Всего через два неполных месяца сержанту Гаврилову предстояло вместе с убитым ефрейтором и всем своим взводом отбыть на поселение. Далеко, в Дикое поле. С казенным оружием, плотницким инструментом, с десятью крепкими конями на весь взвод и огромным, жгучим желанием построить новую, мирную жизнь.

Хотелось жениться, осесть на земле, а тем из ветеранов, у кого уже были солдатские жены — перевезти своих домочадцев в нормальные человеческие условия. Император твердо гарантировал каждому переселенцу дом, корову, двух свиней и десяток кур. А с учетом тех призовых денег, что должны были поступить из казны… Тот же Третьяк, который еще за отличия в Крымской кампании (правда, только недавно, из-за неторопливой военной бюрократии) получил наконец Солдатский Георгиевский крест, имел к нему дополнительно двадцать полновесных рублей. Зажили бы! Рядышком, по соседству. Глядишь, какую-никакую маслобойню открыли бы на паях с Третьяком…

Но нет. Мечты тонули в кровавой грязи. Похоже, эта война оказалась совсем не той яркой и победоносной прогулкой, какой ее рисовали штабные.

Грохот разрывов пошел на убыль. Сержант Гаврилов осторожно приподнял голову, стряхивая с себя комья земли, и огляделся. Потери были, но их еще нужно было осознать и подсчитать.

Его второй взвод входил в состав Ударной роты Первого егерского Царскосельского полка — так теперь гордо именовали сформированные из лучших ветеранов полки метких стрелков. Именно этому взводу, наравне с первым и третьим, предстояло сейчас первыми подниматься в штыковую атаку на позиции неприятеля.

У них на вооружении не было нарезных штуцеров, хотя каждый боец во взводе Гаврилова проходил специальную стрелковую подготовку и умел бить из такого оружия без промаха. Но для ударников главное было не это. То, чем они должны были прорубать вражеский строй при огневой поддержке стрелков — это максимально облегченные фузеи.

Главным их достоинством были особые, чуть удлиненные клинки-штыки. В тесной рукопашной ими можно было не только колоть, но и с оттягом подрезать. А некоторые ветераны, обладавшие особой физической силой и сноровкой — или, напротив, поправшие все уставные правила штыкового боя — умудрялись такими тесаками с размаху рубить своих врагов наотмашь.

По тактике ударникам предписывалось принимать ближний бой. Они должны были намертво связывать противника в штыковой свалке, сдерживая на себе наступающие цепи и предоставляя возможность своим метким стрелкам-штуцерникам хладнокровно истреблять вражеское поголовье с относительно безопасного расстояния. Ну и сам факт того, что вражеская линия ломается и все преимущество европейского строя исчезает из-за действий «ударников» — тоже большой плюс. Особенно в будущих европейских войнах.

И вот, когда взвод Гаврилова, согласно приказу, уже выдвинулся вперед, чтобы занять рубеж, когда бойцы покинули относительно безопасную траншею и развернулись на ничейной полосе… Вдруг небеса разверзлись. Начался этот проклятый обстрел новыми разрывными воздушными бомбами. Оружием, которого, по всем солдатским понятиям, у турок просто не могло и не должно было быть.

— Каковы потери⁈ — выкрикнул Гаврилов, улучив короткий момент относительной тишины между разрывами.

Перекличка под огнем, пусть и ослабшем сильно, но все же была опасной. И заняла некоторое время, хотя порядок выявления потерь в егерских частях был отработан досконально. Лишь через тяжелую, томительную минуту младшие сержанты, командовавшие тремя плутонгами взвода, поочередно доложились.

С одной стороны, казалось бы, всё не так уж и критично: семеро убиты наповал, еще восьмеро получили ранения разной степени тяжести. Если бы османские пушкари поймали на открытом пространстве не тертых егерей, а обычную пехоту, идущую густыми сомкнутыми колоннами, то этот свинцовый дождь положил бы батальон практически целиком.

То ли у врага эти новые снаряды были еще «сырыми» и недоработанными, то ли пушки для такой стрельбы подходили не лучшим образом, но кучность подвела турок. Однако, с другой стороны, пятнадцать выбывших из строя бойцов — это больше трети от всего личного состава второго взвода ударной роты. Страшная цифра для элитного подразделения.

Гаврилов на мгновение растерялся. Приказа от ротного командира об отходе или продолжении атаки не поступало. Да и сам сержант стал командиром взвода не от хорошей жизни, а, скорее всего, потому, что их прежний офицер пошел на повышение, а сам взвод уже через два месяца должен был в полном составе отправиться на вольную.

Среди остальных унтеров Гаврилов выделялся грамотностью: умел бегло читать, писать и даже имел допуск к картам уровня до роты. Он ранее на «отлично» отучился в дивизионной школе сержантов и в бою почти всегда принимал на удивление верные тактические решения.

Тот молодой, считай еще совсем безусый подпоручик, когда уходил на новое место службы, искренне пророчил Гаврилову большое будущее. Даже советовал подавать рапорт в так называемую офицерскую армейскую школу, открытую для особо отличившихся нижних чинов.

— Какой-нибудь иностранный язык там подучишь, — напутствовал его тогда офицер, хлопая по плечу. — Вон, по-татарски да по-турецки ты уже с пленными почти сносно лопочешь. Возьмешь себе в полон какого-нибудь турку не из дураков, глядишь — он тебя еще и турецкому письму обучит. Коли такое вообще существует. А татары пишут?

Оказалось, что никто и не знал, есть ли у татар письменность, ну кроме только арабской вязи. Подпоручику стало стыдно, но в целом его слова были участливые, искренние. Да только барин этот был из мелкопоместных. По пьяной лавочке он порой с горечью признавался сержанту, что до юнкерского училища ему самому приходилось за плугом стоять. А что было делать? Крепостных душ у его семьи числилось меньше десятка, зато землицы, наоборот, досталось немало.

Вот и приходилось батюшке, да и самому будущему офицерику землю пахать, за скудным хозяйством присматривать, чтобы семья хоть как-то могла концы с концами сводить. Вон, как из последнего полученного из дома письма было видно: батюшка поднатужился и целую семью крепостных прикупил. Да из шестерых взрослых. Это очень серьезный Ходили, конечно, упорные слухи, что государь-император вот-вот вообще крепостное право отменит. Но когда это еще случится? А жить в сытости и достатке хочется уже прямо сейчас.

От раздумий Гаврилова оторвала наступившая над полем боя тишина.

— Кажись, закончились адские бомбы у турок… — громко, чтобы слышали уцелевшие бойцы, произнес сержант. — Все, неча боле нам накидывать. Нынче наша очередь пришла. Так что, братцы, повоюем.

Но в глубине души он сам не верил в то, что османы вдруг взяли и в одночасье расстреляли все свои запасы новых снарядов. Такие страшные, что у Гаврилова даже тряслись колени. Лучше уже рукопашная схватка, чем вот это все, летящее с неба, от чего спасенья нет.

Не верилось ему, что турки устроили этот обстрел лишь демонстративно, чтобы показать русским: мол, мы уже знаем ваши военные секреты. Скорее всего, наладить массовое производство таких сложных боеприпасов у них просто не получалось.

Хотя слухи о том самом турецком артиллеристе-самородке, наладившем для османов литье шрапнели, уже дошли даже до солдатских окопов ударных егерских полков. За голову этого мастера-оружейника русским командованием была выставлена награда — просто невообразимая для вечного солдата сумма в пятьсот серебряных рублей. Деньги, ради которых стоило рискнуть головой.

Гаврилов, будучи мужиком далеко не глупым, прекрасно понимал: раз уж у турок, или у их французских союзников, нашелся смекалистый инженер, способный ладить такие пушки и снаряды, то это лишь вопрос времени. Скоро у врага окажется достаточно и шрапнельных бомб, и тех, начиненных горючей жидкостью, что прямо сейчас падали на позиции соседних рот.

Оттуда, с левого фланга, сквозь пороховой смрад уже доносились леденящие душу нечеловеческие крики. Не дожидаясь окончания массированного обстрела — невиданного доселе русскими бойцами по своей плотности, — солдаты пытались спасать товарищей. Людей заживо пожирала турецкая горючая смерть, созданная на основе селитры и сырой нефти. В панике пехотинцы пытались тушить пылающих заживо однополчан, даже бегали за водой к ручью, не понимая, что вода лишь разносит адское пламя, отчего русские потери возрастали кратно. Запах паленого мяса густым саваном накрывал траншеи.

— Да уж, показали турки зубы. Крепко причесали нас, — раздался сверху хриплый голос.

К Гаврилову подошел один из его младших сержантов. Вернее, не подошел, а поднялся во весь рост из соседней воронки. До выстраивающихся в линию турецких штурмовиков было не менее четырех сотен шагов. Чего уж тут бояться, рассудил старый служака, если вражеские пушки пока замолчали, а из гладкоствольного ружья на такую дистанцию разве что в небо палить.

В Священном Писании есть упоминание про Фому неверующего, который никак не мог поверить в чудо Господне. Вот и во взводе Гаврилова был свой Фома — по прозвищу Бормотун. И он не верил, что убьют его, что облегчат, как он считал, участь, ибо это не жизнь солдатская…

И сейчас этот уже пожилой солдат, с густыми, прокуренными махоркой седыми усами, просто физически не мог молчать. Своим вечным стариковским ворчанием он, скорее всего, прикрывал тот липкий, животный страх, который жил глубоко внутри.

А может, просто характер был такой, въедливый. При этом Фома оставался исполнительным служакой и всецело соответствовал поговорке «старый конь борозды не портит». Правда, как добавляли в роте, и «пашет неглубоко». Поэтому продвигать Фому в чинах дальше младшего унтера ни у кого из офицеров и в мыслях не было.

Но свой солдатский Георгиевский крест этот старый воин выслужил честно. И вот сейчас он гордо возвышался над своим командиром, сержантом Гавриловым, который лишь слегка приподнял голову от земли, готовый в любую секунду снова вжаться в спасительную грязь, едва услышит далекий гул орудийного выстрела.

— Ну и чего там, товарищ сержант, лежать изволите? Испужались, что ли? — Фома не упустил случая покуражиться.

Он сам до одури боялся смерти, но вел себя порой безрассудно, напоказ. Обычная психологическая уловка: когда боец нутром чует, что трусоват, что паника может в любой момент сковать его ледяными тисками, он начинает бравировать. Демонстрировать себе и окружающим показную удаль даже там, где это совершенно излишне.

Фома откровенно наслаждался сконфуженным, как ему казалось, видом своего командира. А ведь когда-то, в бытность Гаврилова зеленым рекрутом, именно Фома был его «дядькой» — опытным наставником, обучавшим молодого всем премудростям солдатского быта и выживания на войне. Оттого и сквозило в его словах ревностное ехидство: ученик давно и сильно перерос своего учителя, став над ним начальником.

— Ну дык чего, вставать будем или…

Договорить он не успел. Неожиданно Фома Бормотун, стоявший почти в изголовье у Гаврилова, вдруг как-то неестественно дернулся. Его грузное тело слегка подлетело в воздухе, словно в грудь старику с размаху всадили невидимую кувалду, и с тяжелым, влажным хрустом рухнуло на бруствер. На лицо Гаврилова брызнула горячая кровь.

Только секунду спустя над полем боя раскатился сухой, хлесткий щелчок выстрела.

— Всем залечь!! — истошно заорал Гаврилов, рывком впечатываясь в землю и стягивая за собой обмякшее тело убитого старика. — Не высовываться! У турок штуцерники на позициях!

Но пока Гаврилов успел выкрикнуть эту спасительную команду, его взвод безвозвратно потерял еще троих бойцов. Выученных, матерых, обстрелянных ветеранов, потому как других в ударные егерские роты попросту не брали.

Это были именно те стальные люди, которые в грядущей рукопашной схватке могли бы своими длинными штыками сдерживать накатывающую волну целого турецкого пехотного полка. Конечно, при условии, что стрелки-штуцерники с тыла будут метким огнем помогать им и методично уменьшать численность атакующих. Но сейчас эти бесценные воины лежали в грязи с пробитыми головами. Они умерли глупо, не успев сделать ни единого выстрела. Считай, что зазря.

Эта предательская, горькая и оттого совершенно ничтожная мысль молнией пронеслась в воспаленном мозгу сержанта. Но психика старого солдата тут же нашла суровое оправдание. На войне как на войне: кому-то ведь всё равно пришлось бы сегодня умереть под этими новыми османскими бомбами, просто чтобы русское командование поняло — такое страшное оружие у врага теперь есть. Подобное циничное оправдание, на самом деле, не приносило никакого успокоения, от него лишь тянуло могильным холодом. Но это была хоть какая-то логика, и она точно так же работала в отношении внезапно появившихся турецких снайперов. За знания всегда платят солдатской кровью.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — тяжелые, раскатистые удары сотрясли землю за спинами русских пехотинцев.

Для измученного обстрелом Гаврилова этот грохот прозвучал слаще маменькиной колыбельной. Настолько радостно было слышать мощные залпы и понимать: это наконец-то начала свою убийственную работу родная русская артиллерия.

— Вот теперь-то поднасыпем перца под хвост турке! — обрадовался Гаврилов.

Но все ли получится легко? Турки-то уже показали, что не лыком шиты.

От автора:

1987 год, СССР. Молодого журналиста призывают из запаса и отправляют уничтожать внезапно расплодившихся в лесах хищников-мутантов. Но не все так просто в этой зоне… https://author.today/work/619859