Софья

Такси высадило Софью там, где Северогорск, судя по всему, окончательно махнул на себя рукой.

Промзона, серая, размокшая и полностью безнадёжная. Слева тянулся глухой бетонный забор с остатками колючей проволоки, справа торчали ржавые скелеты складских кранов. Над всем этим великолепием, сквозь пелену дождя, мигала полуживая неоновая вывеска: «В_ЗИТ». Буква «И» умерла, видимо, ещё при прошлом Императоре.

— Приэхали, — философски сообщил Ашот, глянув в зеркало заднего вида. — Гостиница. Вы точно сюда?

— Точно, — вздохнула Софья, хотя ничего точного в её жизни за последние сутки не осталось. — Спасибо.

Машина уехала, и на Софью тут же навалился запах.

Прямо через дорогу от гостиницы громоздился завод. Огромный, с тремя трубами, из которых лениво валил сизый дым. Табличка на проходной гласила: «Северогорский комбинат переработки рунного шлака и мана-отходов. Посторонним В.» — дальше табличка проржавела, и что именно посторонним, оставалось загадкой.

Воздух был пропитан едким химическим коктейлем: горелая медь, сера, канифоль и что-то озоновое, как после грозы. Только если грозу устроили в гараже.

Софья прикрыла нос рукавом дождевика и поспешила к дверям.

Она не знала (и не могла знать), что именно этот удушливый смог был главной причиной, по которой Диана выбрала ей это «уютное» место. Тяжёлые испарения мана-отходов глушили любой нюх и любое поисковое заклинание вернее, чем глушилка вырубала мобильную связь. В радиусе километра даже Высший Хищник был слеп и туп, как новорождённый щенок. А в полуразрушенных складах напротив, за бетонным забором с колючкой, уже вторые сутки можно было спрятать хоть роту боевых магов. И ни один нос в мире их бы не учуял.

Но Софья видела только вонючий завод и мигающую вывеску. И думала только о том, что её жизнь — боль.

Вестибюль «Визита» встретил её скрипом линолеума, который, кажется, скрипел даже тогда, когда по нему никто не ходил. Просто по привычке.

В углу стояла пыльная искусственная пальма в пластиковом ведре из-под шпатлёвки. Под потолком мигала лампа дневного света, честно отрабатывая половину своей мощности.

«Ну что, Соня, поздравляю, — мрачно подумала она, шурша дождевиком к стойке. — Вот она, роскошная жизнь под крылом сильного мужчины. В книжках героиню увозят в фамильный замок с каминами и эльфийским чаем. А тебя увезли в гостиницу „Визит“, где пахнет хлоркой, вчерашней шаурмой и разбитыми мечтами. Любовный роман закончился, детка. Начался суровый российский артхаус про выживание. Восемнадцать плюс, без субтитров».

За стеклянной перегородкой стойки сидел администратор, мужчина неопределённого возраста в помятом жилете поверх свитера. Он смотрел на мир поверх очков с таким выражением, будто уже видел всё, включая конец света.

И не особо впечатлился.

— Ночевать? — спросил он, не дожидаясь приветствия.

— Ночевать, — подтвердила Софья и, не удержавшись, кивнула на окно. — Скажите, а у вас на улице всегда пахнет так, будто кто-то взорвал химическую лабораторию вместе с химиком? Это вообще легально?

Администратор даже не моргнул.

— Девушка, да какой запах? Это уникальная промышленная ароматерапия. Озон и сера природные антисептики. Убивают любые бактерии, вирусы и дурные мысли. У нас за пять лет ни один постоялец гриппом не заболел.

— Может, у вас просто за пять лет было мало постояльцев?

— Статистика есть статистика, — невозмутимо парировал он, шлёпая на стойку регистрационный журнал. Бумажный и с кляксами, как в двадцатом веке. — Паспорт.

— Я… без паспорта. Потеряла. Запишите как Людмилу Огурцову, — Софья положила на стойку купюру, которая по местным меркам, видимо, приравнивалась к дипломатической неприкосновенности.

Администратор посмотрел на купюру, потом на Софью, потом снова на купюру. Купюра победила.

— Огурцова так Огурцова, — он заскрипел ручкой. — Третий этаж, номер триста два.

— Подождите, я в объявлении в интернете читала отзывы про третий этаж, — Софья прищурилась, вспоминая свою шпионскую подготовку. — Там писали, что окно заклинило, и на нём нет ручки.

— Всё верно. Это климат-контроль системы «анти-сквозняк», — с достоинством ответил администратор. — Плюс стопроцентная защита от воров-форточников. Мы бережём ваше здоровье и ваш кошелёк, девушка. Комплексно.

— А ещё писали, что на потолке в ванной огромное жёлтое пятно от протечки.

— Клевета. Это не протечка, — он поправил очки. — Это авторский дизайнерский концепт «Осенняя меланхолия тайги». Ручная работа, между прочим, второй такой в городе нет. В столице за подобный эко-минимализм в стиле ваби-саби бешеные деньги платят. А у нас включено в стоимость.

У этого парня на всё были готовые ответы.

— А кровать? — Софья уже почти наслаждалась этой дуэлью. — Говорят, пружины скрипят так, будто на них пытали пленных орков. Где-нибудь в Выборге.

— Это, — администратор поднял палец, — встроенная механическая сигнализация. Если ночью кто-то попытается прокрасться к вам в номер, половицы приведут в действие пружины, и вы проснётесь за секунду до контакта. Ни одна магическая сигналка такой надёжности не даёт. Руны сбоят, а пружина шестьдесят третьего года выпуска не подводила ещё никогда. И всё это, заметьте, за восемьсот рублей в сутки. Где ещё вы найдёте такой уровень заботы?

Софья молча смотрела на него. Девушка отчетливо осознала, что против гения провинциального маркетинга её жалкие сарказмы бессильны, как водяной пистолет против танка.

— Сдаюсь, — честно сказала она. — Давайте ключ от вашего пятизвёздочного бункера.

— Завтрак не включён, — администратор шлёпнул на стойку тяжеленный латунный ключ с деревянной биркой «302». — Но напротив, у проходной завода, с семи утра работает ларёк с пирожками. Берите с картошкой. С мясом не берите.

— Почему?

— Потому что я тут работаю двадцать лет, и я вам говорю: с мясом не берите.

Лестница на третий этаж была тёмной и пахла сыростью пополам с освежителем «Альпийские луга». Причём луга явно проигрывали сырости со счётом один-девять.

В коридоре, между дверьми номеров, висело настенное зеркало с трещиной наискосок. Софья мельком поймала своё отражение и вздрогнула: из зеркала на неё смотрело бледное привидение с растрёпанными волосами и разводами туши под глазами. Один потёк проходил ровно посередине лица, деля его на «до» и «после».

Очень символично. Спасибо, мироздание, намёк понят.

Она остановилась, перевела дыхание и осторожно положила ладонь на живот.

«Ничего, маленький, — подумала она. — Прорвёмся. Твоя мама, конечно, дура. Редкостная. Начиталась книжек, полезла в сказку, натворила дел, а сказка оказалась с зубами. Но тётя Диана обещала помочь, а она… она хорошая, хоть и кусается. А папа твой… — Софья сглотнула. — Папа просто злой, потому что устал. У него войны, Комитет, жёны эти его беременные ноют на весь дом… Он отойдёт. Он же не чудовище. То есть чудовище, конечно, но не в этом смысле. А в другом. Хорошем».

Номер 302 оказался ровно таким, каким обещал быть: односпальная кровать с легендарными пружинами, тумбочка с одной дверцей, телевизор-коробка эпохи, когда слово «плазма» означало исключительно физическое состояние вещества. Обои в мелкий ромбик. Батарея, выкрашенная серебрянкой в восемь слоёв.

И гул.

Стены гостиницы мелко, едва заметно вибрировали. Завод через дорогу работал круглосуточно, перемалывая свой рунный шлак, и его утробное гудение проникало сквозь бетон ровным шумом.

Первые минуты Софья прислушивалась с тревогой. Потом поймала себя на странном ощущении: гул… успокаивал. Как шум моря в ракушке. Как стиральная машина за стенкой в детстве, когда мама затевала стирку, а маленькая Соня засыпала под её урчание на диване. А папа в шутку называл ее Спящей Красавицей.

Натянутые до звона нервы начали медленно, миллиметр за миллиметром, расслабляться.

Душевая была крошечной. Софья заперла хлипкую задвижку, повернула ржавый кран. Труба крякнула, кашлянула, и из лейки пошла вода. Сначала решительно коричневая, как чай у прижимистой свекрови, потом мутная, и наконец, минуты через три потекла сносно тёплая и почти прозрачная.

Тесную ванную быстро затянуло влажным паром. Знаменитое пятно «Осенняя меланхолия тайги» на потолке в этом тумане и правда стало похоже на арт-объект.

Софья стянула с себя одежду, развесила её на трубе и повернулась к запотевшему зеркалу над раковиной. Протёрла его ладонью.

И замерла.

Внизу живота, под кожей, пульсировало едва заметное свечение. Серебристо-фиолетовое, глубинное, оно проступало тонкими прожилками, как подсветка под матовым стеклом, и билось в такт — но не её сердцу. Другому.

Маленькому, но уже очень сильному.

Мана Бездны перестраивала её тело прямо сейчас.

— Ох ты ж… — прошептала Софья, глядя на это сияние со смесью ужаса и странного, щемящего восторга. — Ты и правда светишься. Папина порода. Выпендрёжник.

Она вспомнила слова Ярослава про маяк в ночи, и восторг мгновенно скис.

Так. Работаем.

Она встала под тёплую воду, вымылась, а потом достала заветный холщовый мешочек.

Порошок Игорька пах мокрой лесной землёй после дождя, хвоей и чем-то ещё. Таким старым и древесным. Наверное, так пахла кора самого баобаба.

Софья зачерпнула щепоть и принялась аккуратно, круговыми движениями, натирать кожу. Руки, плечи, шею, грудь и особенно тщательно живот.

Эффект был мгновенным и почти пугающим.

Там, где порошок касался кожи, серебристо-фиолетовые прожилки вздрагивали. А потом тускнели и гасли, как гирлянда, которую выдернули из розетки. За пару минут свечение исчезло полностью. И вместе с ним, хотя Софья не могла этого учуять, из ванной комнаты улетучился запах Бездны. Тот самый, от которого сходили с ума руны Логова и Чёрный Желудок Альфы.

Теперь от неё пахло влажным лесным мхом. Скучно, зато безопасно. Для любого нюха и любого поискового заклинания Людмила Огурцова из номера 302 была никем. Просто усталой женщиной, которая слишком долго гуляла по лесу.

— Спасибо, Игорёк, — пробормотала Софья, завязывая мешочек. — С меня удобрения.

Она завернулась в жёсткое серое полотенце, которое на ощупь напоминало наждачку, доплелась до кровати и легла. Пружины издали свой фирменный сигнал тревоги — скрип на весь этаж, — и затихли.

За стеной ровно, убаюкивающе гудел завод. Дождь стучал в заклиненное окно с климат-контролем «анти-сквозняк». Где-то внизу администратор философски переворачивал страницу кроссворда.

«Завтра, — успела подумать Софья, проваливаясь. — Завтра всё как-нибудь… Диана же обещала…»

Усталость этого бесконечного дня, перевернувшего всю жизнь, накрыла её тяжёлым одеялом. Через минуту Софья уже спала. Глубоко, без сновидений, по-детски подложив ладонь под щёку.

Она не слышала, как в полуразрушенном складе через дорогу тихо щёлкнула рация. Не видела, как на крыше заводского цеха, в сизом дыму, неподвижно застыли две фигуры в маскировочных плащах КМН.

Слепая приманка заняла своё место на доске. Оставалось дождаться спасения… или зверя.

Ярослав

Ангар встретил нас разрухой и срачем. Дождь молотил по дырявой крыше, словно хотел пробить ее насквозь. Пахло сыростью, старым машинным маслом и химической гарью, которую щедро гнал сюда мана-завод.

Идеальный букет. Ни один нюх в мире не вычленит из этого коктейля живого человека, не говоря уже о засаде на пару десятков стволов.

Стволы, кстати, уже стояли в строю.

«Чистильщики». Элита КМН, охотники на аномалии. Матово-чёрная композитная броня глотала свет фонарей, визоры опущены, рунные карабины с подавителями прижаты к груди. Строй замер так ровно, что хоть линейку прикладывай.

Ирония ситуации грела душу. Ещё совсем недавно назад эти ребята гонялись за мной по всему Северогорску. Сети кидали, периметры выставляли, в сводках именовали «объектом повышенной опасности класса А». А теперь стоят по стойке смирно и ждут моих приказов. Потому что Воронин подписал сделку, а слово Воронина в Комитете весит больше, чем устав.

Я двинулся вдоль строя. Неспешно. Руки в карманах пальто.

Я заглядывал в каждый визор по очереди. За визорами лиц не разглядеть, но сводка Чёрного Желудка выдавала всё остальное: скачки пульса, всплески адреналина, кислый запашок страха, пробивающийся даже сквозь фильтры брони.

У четвёртого бойца справа я остановился. Втянул воздух. Губы сами разошлись в клыкастой улыбке.

— Сержант Зуев.

Боец окаменел. Я протянул руку и поправил ему перекошенный плечевой щиток. По-отечески. Строй перестал дышать.

— Помню твой запах, сержант. Порох, окислитель и вишнёвая жвачка. Это ведь ты первый у Логова накинул на меня стазис-сеть. Хороший бросок, честно. Упреждение взял грамотно, ветер учёл. Подвела задержка контура, две секунды между активацией и захватом. Я успел выйти из конуса. — Я щёлкнул пальцем по его карабину. — Вижу, конденсаторы питания обновил. Серия «Гранит-7»?

— Т-так точно, — просипел динамик шлема.

— Молодец. Теперь задержка полсекунды, не больше. Если бы ты стрелял в меня сегодня, я бы уже нервничал.

Зуев сглотнул. Звук прошел сквозь фильтр шлема.

И я почуял, как по строю прокатилась волна. Страх никуда не делся, но поверх него легло кое-что покрепче. Уважение. Профессиональное, солдатское. До этих ребят дошло: перед ними не бешеный зверь, которого спустили с цепи, а командир, который помнит их имена. С таким можно идти на Высшего Хищника.

Пока я раздавал бойцам сектора и персональные задачи, моя сестрица развлекалась.

Диана-Мелкая присела на балку у стола с картой. Походный костюм плотно облегал ее изящную фигурку, белый хвост покачивается метрономом, уши стояли торчком.

Скучала она ровно тридцать секунд, после чего выбрала жертву. Разумеется, самую крупную. Капитан Гаранин, командир «Чистильщиков», мужик со шрамом через весь подбородок. У него было выражение человека, который допрашивал демонов и не менялся в лице.

Мелкая подплыла к нему походкой сытой кошки и заглянула снизу вверх, под козырёк шлема.

— Капитан, вопрос по матчасти, — промурлыкала она. — Вот эта ваша броня… В ней вообще предусмотрен режим «человек», или вы так и родились, в композите и со шрамом?

— Не положено, — отрезал Гаранин, глядя строго перед собой.

— Что не положено? Рождаться? — Диана обошла его по кругу, разглядывая, как скульптуру в музее. — А шрам откуда, если не секрет? Только не говорите, что брились. Я не поверю, у вас рука не дрогнет, даже если вам на плечо сядет дракон.

— Мантикора. Двадцать первый год. Квадрат семь-восемь, — последовал сухой ответ.

— Мантикора, — с удовольствием повторила Мелкая. — Обожаю мужчин, у которых биография написана прямо на лице. Скажите, а сброс брони у вас аварийный, одной кнопкой? Или вас из неё выковыривают, как краба, всем отделением?

Гаранин не шелохнулся. Ни один мускул на лице не дрогнул. Кремень, а не капитан. Вот только на его нагрудном блоке жизнеобеспечения мигнула и заткнулась красная лампочка. Пульс офицера сиганул за сто сорок.

— Ди, — я цыкнул, не отрываясь от карты. — Прекрати ломать мне элитный отряд. Этот капитан нужен мне с рабочим сердечным ритмом.

— Я повышаю его стрессоустойчивость, — невинно откликнулась сестрица, но отступила, напоследок подмигнув Гаранину. — Держитесь, капитан. Мантикора была только разминкой.

Лампочка на блоке мигнула ещё раз. Я сделал вид, что не заметил.

— К столу, — скомандовал я.

Отряд сомкнул кольцо вокруг железного стола за четыре секунды. Я бросил на столешницу проектор-жетон, и над ржавым металлом развернулась голографическая карта квартала. Гостиница «Визит», пустырь, бетонные заборы, коробки мёртвых складов. И через дорогу, доминантой, туша мана-завода с тремя дымящими трубами.

— Начнём с главного. Кто-нибудь понял, почему мы торчим в этой вонючей дыре, а не в уютном центре? — Я обвёл взглядом визоры. — Капитан?

— Выбросы завода, — ровно ответил Гаранин. — Продукты переработки рунного шлака забивают спектр. Наши сканеры здесь слепнут на семьдесят процентов.

— На девяносто три, я замерял. И это прекрасно, — я ткнул пальцем в дымящие трубы на голограмме. — Потому что нюх твари слепнет так же. Здесь, в этом смоге, три десятка вооружённых людей для Хищника не существуют. Мы для него слепое пятно. Он придёт по следу приманки и не учует капкан, пока зубы не сомкнутся на его лапе.

Я выдержал паузу и обвёл строй взглядом. Пора было переходить к пункту, ради которого я вообще проводил этот инструктаж лично.

— Теперь первое и главное правило охоты. Выжгите его себе на подкорке. — Голос я понизил, и бочки с дождевой водой отозвались дрожью. — Никаких активных сканеров. Ни одного мана-радара. Забудьте про поисковые заклинания, про любую магию.

По строю прошло движение. Для «Чистильщиков» активная сканирующая сеть была религией, их учили ей пользоваться с академии.

— Понимаю, больно, — кивнул я. — Но поймите и вы. Этот зверь Высший, как и я с сестрой. Он чует магию так же, как вы чуете свежий кофе в шесть утра. Мгновенно, безошибочно и с большим интересом. Вы зажжёте для твари сигнальный маяк с надписью «засада здесь, обходи справа». И тогда он начнет не с приманки, а с вас. Зайдет с фланга, в темноте. Я видел, что остаётся от отряда после такого визита, и поверьте, опознание идёт по номерам на броне.

Тишина в ангаре стала ещё плотнее.

— Поэтому все системы магические отрубаем. Только приём, ноль излучения. Работаем как деды: глаза, уши, физика и баллистика. Магию, пока зверь не в ловушке, применяю только я. Вопросы по правилу номер один?

Вопросов не нашлось.

— Тогда сектора. — Я повёл пальцем по карте, и голограмма послушно подсветила маршруты. — Сектор А, крыши гостиницы и завода. Две снайперские группы. Патроны получите специальные, рунно-гасящие. Цельтесь в суставы и сухожилия. В грудь и в голову не стрелять. Повторяю для одарённых: не стрелять. Мне нужно его Ядро целым, а не в виде фарша. Ваша задача не убить, а замедлить. Остальное я сделаю сам.

Снайперы разом кивнули.

— Сектор Б, переулки. — Палец скользнул по лабиринту между складами. — К полуночи Демид поднимет здесь скрытые гранитные блоки, ваши инженеры добавят растяжки и гасители. Все выходы со двора гостиницы запечатываем. Кроме одного. — Я подсветил единственный проход. — Зверь умный. Когда снайперы прострелят ему ноги, он постарается улизнуть. И у него будет лишь один путь.

Голограмма развернула внутренний двор «Визита». Глухой бетонный колодец, одна работающая лампа, мусорные баки.

— Сектор В. Двор-убийца. Сюда мы его выдавим. И здесь его буду ждать я. Лично. Как только тварь входит во двор, все стволы смолкают, весь личный состав держит периметр и не суётся внутрь, что бы вы не увидели.

Гаранин склонился над картой. Изучал молча, секунд сорок, прогоняя план через свой боевой опыт. Я ему не мешал. Хороший командир обязан искать дыры даже в приказах начальства. Особенно в приказах начальства.

Наконец он выпрямился.

— План принят, господин Волков. — В голосе сквозь уставную сталь пробилось профессиональное удовлетворение. — Мои люди займут позиции через три минуты.

— Отлично, капитан. — Я кивнул. — И последнее. Если у кого-то до моего приказа дрогнет палец, и в эфир уйдёт хоть одна активная искра… Я не стану писать рапорт Воронину. Бюрократия отнимает время. Я просто позавтракаю этим дураком прямо на его позиции. С соблюдением всех норм маскировки, разумеется. Вопросы?

Тридцать кулаков грохнули в тридцать нагрудников. Единый удар, воинский салют КМН. Вопросов не было.

— Работаем.

Отряд рассыпался и растворился в темноте ангара беззвучно, как чернила в воде. Профессионалы. Через минуту в ангаре остались только я и Диана.

— «Позавтракаю прямо на позиции», — передразнила Мелкая, спрыгивая с балки. — А говоришь, у меня методы воспитания жёсткие.

— Мотивация личного состава решает всё. — Я свернул голограмму и сунул жетон в карман. — Заметь, ни один не усомнился, что я серьёзно.

— Потому что ты был серьёзен.

— Не серьезен, а убедителен. Это разные жанры, Ди.

Она фыркнула и подошла к пролому в стене ангара. Отсюда, сквозь пелену дождя и сизый заводской дым, виднелась мигающая вывеска «В_ЗИТ» и единственное светящееся окно на третьем этаже.

Окно погасло, пока мы смотрели. Агент Пипетка Огурцова легла спать.

— Спит, — тихо сказала Диана. Хвост её замер. — Порошок держится, запашок чистый. Она даже не узнает, что вокруг неё сегодня стояла целая армия.

— Если всё пройдёт как надо, не узнает никогда.

— А тварь точно клюнет?

Я втянул ночной воздух. Сквозь серу, медь и канифоль, на самой границе восприятия, тянулся он. Тонкий, дразнящий, почти неуловимый шлейф Бездны. Десять процентов, которые Игорёк честно оставил незакрытыми. Запах раненой косули, заползшей в кусты.

Где-то в городе, в мокрой темноте, этот же шлейф сейчас втягивали другие ноздри.

— Уже клюнула, — сказал я, дёрнув ушами. — Она идёт.

Лобби. Ноль часов сорок минут

Пётр Семёнович Бубликов спустился в лобби гостиницы «Визит». Спустился в тапках на босу ногу и в состоянии души, которое медики называют «третий день командировки в Северогорске». Ему хотелось воды, снотворного и обратно в Воронеж. Доступна из списка была только вода.

— Не спится? — спросил администратор, не поднимая глаз от кроссворда.

— Труба у вас гудит, — пожаловался Бубликов, шаркая к стойке. — И воздух какой-то… плотный. Давит.

— Атмосферный столб, — авторитетно объяснил админ. — У нас тут низина, столб давит сильнее. Зато сон потом глубокий, как у младенца. Минералки?

И тут лампа над стойкой мигнула.

Всего на секунду. Но за эту секунду тень Бубликова на стене отрастила длинные острые уши, как у фокстерьера-переростка, а тень администратора… тень администратора распалась на девять ровных отростков, похожих на пушистые хвосты.

Пётр Семёнович прищурился и пересчитал. Хвостов было девять. Пушистых. Тень лениво шевельнула ими и собралась обратно в силуэт мужика в помятом жилете.

— Э… — сказал Бубликов.

— Что «э»? — админ выставил на стойку бутылку минералки.

— У вашей тени… хвосты.

— А, это, — админ отмахнулся с ленцой человека, отвечающего на этот вопрос двадцатый год подряд. — Новые энергосберегающие лампы с эффектом «живого пламени». Свет искажают, тени играют. Создаёт уют и интимную атмосферу древнего очага. В столице за такую атмосферу в ресторанах ползарплаты оставляют, а у нас бесплатно, в стоимость номера включено.

— В стоимость… — Бубликов сглотнул и покосился на зеркало за спиной портье.

Зря покосился.

Из зеркала на него секунду смотрел не помятый мужик в жилете, а золотой лис. Огромный, матёрый, с глазами цвета расплавленного янтаря. И такой прожженной мордой, словно пережил три империи и два ремонта.

Лис подмигнул Бубликову. Отражение схлопнулось обратно в администратора.

— Зеркало у нас тоже дизайнерское, — сообщил админ, не оборачиваясь. — Венецианское напыление. Блики даёт.

— Блики, — эхом повторил Бубликов.

Он уже почти уговорил себя, что виновата местная шаурма, когда по лестнице прошелестело. Пётр Семёнович повернул голову и увидел, как на площадку второго этажа поднимается девушка. Красоты неописуемой, нездешней, как сказали бы в сказках. Белое шёлковое кимоно струилось по ступеням, чёрные волосы стекали до пояса, лицо светилось изнутри, как бумажный фонарь.

Девушка дошла до площадки, повернула и бесшумно прошла сквозь закрытую дверь подсобки.

Сквозь дверь. Вместе со своим чертовым кимоно.

Бубликов открыл рот. Минералка в его руке булькнула.

— Там… она… в стену… Женщина прошла.

Петр Семенович посмотрел на админа. Тот глядел в сторону подсобки, где скрылась женщин, широко распахнув рот. И вид у него был настолько охреневший, словно он увидел Бога во плоти.

Наконец-то этого парня пробрало.

— Кхм… — админ вскинулся и уже без прежней уверенности произнес. — А! Повезло вам, молодой человек! Это же наша интерактивная 3D-голограмма «Хозяйка Севера»! По гранту Минкульта ставили, для привлечения туристического потока. Проекторы японские, реализм стопроцентный. Она у нас по расписанию гуляет, в полночь и в три часа. Некоторые постояльцы специально приезжают посмотреть.

— Голограмма, — с надеждой ухватился Бубликов.

— Голограмма-голограмма. Иди спи, она бесконтактная. — Админ отложил кросворд и взялся за телефон. Начал набирать номер. — Хотя чаевые ей лучше оставлять. Блюдце у подсобки стоит.

— Зачем голограмме чаевые⁈

— Для рейтинга, — отрезал админ тоном, закрывающим дискуссию.

— А зачем вы полицию вызываете? — не удержался Бубликов.

— На всякий случай, — нервно произнес админ, по его виску скатилась капля пота. — Типа учебная тревога. Пожалуйста, вернитесь в номер. И на всякий случай запритесь.

Бубликов взлетел по лестнице на третий этаж, едва не потеряв по дороге левый тапок. Дверь своего номера он запер на все обороты ключа, защелкнул задвижку и накинул цепочку, которую для верности подергал рукой.

В номере было тихо. Только труба в углу по-прежнему глухо и нудно подвывала, напоминая о давлении атмосферного столба.

Пётр Семёнович тяжело перевел дух, поставил бутылку минералки на тумбочку и пошел в ванную, смыть с лица липкий пот. Он щелкнул выключателем, открыл кран и плеснул в лицо прохладной водой.

А когда выпрямился и потянулся за полотенцем, взгляд его уперся в зеркало над раковиной.

Из зеркала на него смотрел фокстерьер.

Обычный такой жесткошерстный пес, белый с рыжими пятнами, с аккуратными висячими ушами. На морде собаки застыло выражение глубочайшего командировочного утомления. Фокстерьер тоже держал передними лапами край махрового полотенца и уныло глядел на Петра Семёновича.

Бубликов замер. Пес в отражении тоже застыл, только его левое ухо нервно приподнялось.

В голове Петра Семёновича эхом отозвался ленивый голос администратора: «Зеркало у нас тоже дизайнерское… Блики дает…»

— Дизайнерское, — хрипло прошептал Бубликов. — Венецианское, чтоб его.

Он аккуратно, стараясь не делать резких движений, нащупал на стене выключатель. Щелкнул им, погружая ванную комнату в спасительную темноту, и на ощупь побрел к кровати. Засыпать в Северогорске определенно следовало с плотно закрытыми глазами.

Крыша. Час ночи

Диана-Мелкая ненавидела дождь всей своей волчьей душой.

Она лежала на мокрой крыше гостиницы уже второй час, слившись с рубероидом, и чувствовала, как влага пробирается под походный костюм в самых стратегических местах.

Хвост промок и уже весил, как мокрое полотенце. Уши прижались к голове и объявили забастовку.

«Чистильщики» на соседних крышах хотя бы сидели в герметичной броне. А она тут, значит, на чистом энтузиазме и родственных чувствах.

Ну Ярик, берегись.

— Запомни, Ди, — пробурчала она себе под нос, передразнивая брата. — Ты моя лучшая разведка, Ди. У тебя нюх тоньше всех приборов, Ди. Сиди на крыше и мокни, Ди…

И тут из трубы вентиляции выпорхнули искры.

Крошечные, фиолетово-синие, они выплыли в дождь стайкой и… не погасли. Ливень хлестал сквозь них, а огоньки плыли себе в воздухе, неторопливо выстраиваясь в цепочку. Покружили над трубой. Перестроились. Качнулись в сторону Дианы.

Уши волчицы встали торчком, забыв про забастовку.

Огоньки вели себя как живые. Один, самый наглый, подлетел ближе, повисел на границе вытянутой руки и качнулся из стороны в сторону. Словно дразнился.

Цепочка позади него изогнулась дугой, указывая куда-то за конёк крыши, как светящийся указатель «сюда, пожалуйста».

— Ага, конечно, — прошептала Диана. — Разбежалась.

Она шевельнула пальцами. Из рукава выскользнула тонкая древесная лоза и потянулась к ближайшему огоньку. Осторожно, самым кончиком.

Огонь не обжёг. Лоза коснулась искры, вздрогнула и… расцвела. На кончике побега распустилась орхидея, каких не бывает в природе: чёрная, с серебряным зевом, невозможной красоты. Цветок продержался один вдох и осыпался серым пеплом.

А потом Диана услышала хихиканье.

Тихое, многоголосое. Оно прозвенело не в наушниках КМН, наушники молчали мёртво. Оно прозвенело прямо у неё в голове.

— Яр, — Диана вдавила клавишу связи. — У меня тут светомузыка. Из вентиляции лезут огни, фиолетовые с синим, дождём не гасятся. Живые. Дразнятся, зовут за конёк. Лозу превратили в орхидею и сожгли. И они хихикают, Яр. Прям у меня в голове. Это как вообще?

Секунда тишины в эфире. Потом голос брата, низкий и собранный:

— Не покидать позицию. Ни на шаг, Ди. Слышишь?

— Да они же прямо тут вьются, наглые…

— Ди. — Голос вдавил её в рубероид не хуже гравитации. — Реальность вокруг гостиницы уже плывёт. Тени с хвостами, огни, звуки в голове. Тварь близко и продавливает мир одним своим присутствием, как утюг простыню. Всё странное, что ты видишь, может оказаться её пальцами. Сиди, смотри, но руками чтобы не трогала. Усекла?

— Есть сидеть и не трогать, — процедила Диана и отключилась.

Она возмущённо уставилась на огоньки. Огоньки уставились на неё. Один описал в воздухе петельку, до отвращения похожую на смайлик.

— Бесите, — сообщила им волчица. — Официально заявляю: бесите. У меня брат параноик, так что представление отменяется. Летите вон «Чистильщиков» дразните, у них броня, им всё равно.

Огоньки хихикнули в голове. Обидно так хихикнули, издевательски. Цепочка рассыпалась, искры разбрелись по крыше, тускнея, будто теряя интерес.

И тут порыв ветра швырнул один огонёк прямо к ней.

Совсем близко, на полметра. Он был прямо перед носом, покачиваясь, крошечный, тёплый даже на вид. Не надо никуда идти, не надо покидать позицию. Протяни лапу и сцапай. Формально приказ не нарушен: она же на позиции, просто с трофеем. А трофей можно показать Яру. И Игорьку. Игорёк обзавидуется.

Охотничий инстинкт заорал громче здравого смысла.

Диана прыгнула.

Прыжок вышел безупречным, за такой прыжок Маменька чесала за ушком. Ладонь сомкнулась на огоньке, и он пыхнул в кулаке холодным, покалывающим теплом, живой, пойманный, её добы…

А потом ноги прошли сквозь крышу, как через туман. Через то, что она два часа считала рубероидом. Целый скат крыши, конёк, вентиляционная труба, всё это смялось, поплыло и растаяло дымом.

Морок. Безупречная иллюзия, растянутая над пустотой, и огоньки терпеливо, шажок за шажком, подманивали её именно к этому краю.

Желудок Дианы взмыл к горлу. Мир кувыркнулся.

«Купилась, — успела подумать она с холодной, злой ясностью. — Как щенок на фантик. Яр меня убьёт. Если асфальт не успеет раньше…».

Внизу, сквозь дождь и темноту, на неё неслась мокрая и очень твёрдая земля. Десятый, зараза, этаж. В кулаке издевательски хихикал пойманный огонёк…

— А-а-а-ТВОЮ-Ж-ЕЛКУ!!!